В 1846 г. Заблоцкий, совместно с известным сельским хозяином Е.С. Карновичем, по ведомству МГИ отправлен в свою первую заграничную командировку «для исследования льняной промышленности»[436]. Об этом путешествии сохранилось письмо Андрея Парфёновича к его другу А.А. Краевскому, передающее его непосредственные впечатления: «Словом сказать путешествие в первый раз и на короткое время, с печальной мыслью о том удастся ли снова, когда-либо вырваться, – такое путешествие, прости хуже всякой службы. Бегаешь, высунув язык, целый день – так что к вечеру не знаешь есть ли у тебя ноги: остается несколько часов раннего утра; надо привести в порядок мысли, то есть просто записать был напротив, что видел, без этого всё так путано в голове, что чрез три дня не вспомнить даже где был»[437]. Путешествие восхищало, настораживало. Заблоцкий впервые знакомился с Европой, видел в вживую воплощение всех своих теоретических представлений о западе и с ужасом гадал сможет ли он увидеть это вновь.

В результате поездки появились два цикла статей: «английский» и «льняной», посвященный исследованию этой промышленности в России и в Великобритании. Интерес Заблоцкого к «льняной проблеме» был вызван не только поездкой, но и ранними служебными заданиями: «По воле правительства, я принимал участие в действиях комиссии, исследовавшей состояние льняной промышленности в России, в 1844 г., и потом за границей, в 1846 г. – весьма естественно после этого, что всякое движение в этой отрасли хозяйства особенно меня интересует»[438].

Следует заметить, что первоначальный интерес Заблоцкого к теме – простое, отчасти механическое, выполнение служебных поручений, но в дальнейшем он выступает самостоятельно и руководствуется собственным интересом, выходя за рамки заданной ему узкой темы.

Самым ранним произведением, относящимся ко времени первой командировки Заблоцкого для исследования льняной промышленности, стало «Наставление о возделывании льна в северной и средней полосе России»[439]. Впервые опубликовано в качестве приложения к ЖМГИ, в дальнейшем несколько раз переиздавалось отдельной брошюрой. Первоначально составление «Наставления» поручено было только Заблоцкому, но «для доведения сего труда для возможного совершенства» оно было послано к разным хозяевам, известнейшим по части льняного производства. На основе их комментариев была создана работа Заблоцкого. В статье рассмотрены основные вопросы необходимы для успешного возделывания льна: какая земля необходима для посева, боится лён мороза, как мочить, трепать, стелить лён и т. д.[440]

Как итог заграничной поездки Заблоцкий и Е.С. Карнович представили П.Д. Киселёву отчёт, заслуживший одобрение министра[441]. Как выдержки из этого донесения, ими была опубликована статья «О состоянии льняной промышленности в Великобритании» и появились дальнейшие статьи «льняного цикла»[442].

В «льняной цикл» входит письмо Заблоцкого к Е.С. Карновичу, переработанное позднее в статью. Эта работа Заблоцкого нашла отклик в печати, о ней появилась краткая заметка в «Современнике», где отмечалось, что «имя автора брошюры достаточно ручается за верность и современность взгляда его на избранные предметы»[443]. При этом автор заметки желал, чтобы «исследования этого важного рода промышленности привели отечественных производителей к мысли усовершенствовать льняное дело, стоящее на довольно низкой степени развития»[444].

Статья – продолжение совместных изысканий Заблоцкого и Карновича с добавлением появившихся новых данных. Большая часть работ «льняного цикла» – личная переписка А.П. Заблоцкого с Е.С. Карновичем, переделанная и отредактированная Андреем Парфёновичем для публикации. Статья «Несколько замечаний об улучшении обделки льна» появилась как разбор мнений английских льнопрядильщиков о русском льне, обработанном в имении Карновича, и посланном в Англию по заказу департамента сельского хозяйства[445]. В этом сочинении Заблоцкий выступал больше редактором, чем автором. Для публикации он отредактировал ответ англичан, замечания Карновича, добавил собственные комментарии, сводившиеся к финансовым подсчетам и прибавке новых сведений. Ещё одна статья цикла – «О льняной промышленности в Ирландии» – рецензия на отчёт г. Пайена, где Заблоцкий снова больше комментатор, чем автор[446]. Он только издал перевод донесения на русский язык, снабдил краткими замечаниями, подвергнув полному недоверию содержание документа. Например, комментируя приведенные статистические данные об обработке льна, Заблоцкий усомнился в их подлинности, так как по своей поездке в Англию был знаком с лицами, предоставившими Пайену сведения и, утверждал, что эти люди не могли сообщить, приведённые цифры, так как не занимались этим ремеслом[447]. Но более всего Андрея Парфёновича возмущал факт, что все пропуски и ошибки делал Пайен как человек образованный, просвещённый, член Парижской академии наук, непременный секретарь центрального французского земледельческого общества.

Статьи «английского» и «льняного» циклов одни из последних работ Заблоцкого, посвященных проблемам сельского хозяйства.

Ряд статей Заблоцкий написал, оформив их в виде дорожных заметок: «Путевые записки из Астрахани, чрез Кизляр, в Баку», «Отрывок из путевых записок по Кавказской области», «Выставка земледельческих произведений и орудий в Ньюкасле», «История дергамской породы»[448]. Эти работы – мир личных впечатлений автора, описывавшего всё, что увидено в путешествии. Видимо, дорожные журналы Заблоцкий превратил в статьи. Сюда же относятся «Воспоминания об Англии». До наших дней сохранился личный дневник Заблоцкого, посвященный этой поездке. Именно он, частично, лёг в основу «Воспоминаний об Англии»[449]. В отличие от статьи, дневник написан сдержано и кратко. Но не все, что есть в дневнике, Заблоцкий включил в статью, поскольку прекрасно понимал, что ему и его читателям важны и интересны противопложные вещи. Например, в дневнике, нет никаких исторических экскурсов и архитектурных описаний, коими пестрит статья. А в статье, напротив, отсутствуют описания посещённых заводов, мануфактур и т. п. Но при этом статья носит гораздо более эмоциональный характер, выражая неподдельный восторг от увиденного. По своему содержанию она – путеводитель по Лондону, составленный как описание пешей прогулки. Лондон для Заблоцкого – олицетворение всей Англии, главный город Великобритании. Андрей Парфёнович так и воспринимает его – как живой, вечно движущийся механизм, подчиненный одной «непраздной» идее: «движения дел, движения интересов торговли и промышленности»[450]. Написанная от третьего лица, через несколько лет после командировки, статья показывала сиюминутные, свежие впечатления автора от столицы Великобритании. Для читателей сам Заблоцкий выступает проводником. По ходу прогулки, рассказывая о достопримечательностях, он обращал внимание, в первую очередь на историю этих мест, а потом на внешнее описание. В целом, статья носит отпечаток живого, по-детски непосредственного и восторженного впечатления. В английской столице, Андрея Парфёновича поражало все: «Вид Лондона поразителен: всё в нем великолепно, роскошно»[451]. Заблоцкий, будучи по своим взглядам западником, к тому же впервые оказавшимся заграницей, воспринимал Англию как страну своих оживших сказочных видений – в поездах видел огненных драконов и чудовищ, изрыгающих пламя, в работе телеграфа – волшебство[452]. Точно такую же ожившую сказку на страницах своей статьи он показывал читателям.

Англия была давней душевной привязанностью Заблоцкого и путешествие было осуществлением мечты, поэтому его восторги вполне понятны. Среди своих Заблоцкий слыл страстным англофилом. Любовь ко всему английскому выражалась в его наружности – «он носил бороду a la Gladstone и одевался в английском стиле»²⁵¹. В собственном доме многое было заведено по английскому порядку – к столу подавались традиционные английские блюда, главное из которых – ростбиф – Андрей Парфёнович как глава семейства всегда резал сам. Ко дню рождения старших членов семьи всегда подавался английский горящий «плем-пуддинг». Даже большинство туалетных принадлежностей было английскими[453]. Над его пристрастием ко всему европейскому посмеивались друзья, многие из которых сами были западниками. Иван Арапетов, рассказывая Дмитрию Милютину о приобретении Андреем Парфёновичем «проникнутым духом западной индустриализации» английской бараньей шкуры для шапки, ставшей предметом гордости последнего, иронически сетовал, что их друг будет очень огорчен, узнав, что грузинская шерсть идёт на подобные головные уборы гораздо лучше[454].

Европейская поездка Заблоцкого была не просто очередной служебной командировкой, её значение гораздо шире. Это было то самое европейское путешествие, ставшей неотъемлемой частью образования русского дворянина со времён Петра Великого. Подобные поездки совершали члены императорской фамилии: цесаревичи и великие князья, рядовые представители дворянского сословия, о нем грезили и мечтали молодые живописцы, скульпторы – выпускники Академии художеств. Эти путешествия стали необходимой частью воспитания и образования просвещённых бюрократов. В подобной поездке был и Дмитрий Милютин. Как отметила Л.Г. Захарова, европейское путешествие сыграло свою роль в формировании мировоззрения Д. Милютина[455]. Заблоцкий своё европейское путешествие совершал уже взрослым опытным человеком со своей системой взглядов. И оно если не оказало решительного влияния на его мировоззрение, то скорее утвердило его в его мнении и взглядах.

Заблоцкому шёл 38 год, но он не переставал учиться, интересоваться и удивляться увиденному, отсюда детская радость, восторг, мерещащаяся сказка. И его впечатления от путешествия были ничуть не меньше, чем у 25-летнего Дмитрия Милютина.

Что делали в таких путешествиях? Отчасти набор действий был стандартным и расходился только в зависимости от целей путешествия и возможностей. Если Андрей Заблоцкий обращал больше внимания на всевозможные сельскохозяйственные и технические заведения, то Дмитрий Милютин больше смотрел на военную сторону дела. Заблоцкий посещает лавочки местных книгопродавцев, ищет и на свои деньги покупает нужные «хозяйственные и полит-экономические» книги, необходимые, по его мнению, для библиотеки Учёного комитета МГИ. И это сверх тех книг, которые он купил по заданию ведомства. Посещая различные заведения, Заблоцкий собирает, покупает образцы местных тканей, льна и вместе с книгами ближайшим пароходом отправляет в Петербург[456].

Но все путешественники обязательно стремились посетить одно – заседания палат во Франции – как пример иного, отличного от России, политического устройства. Для просвещенных бюрократов посещение французских палат было очень важно, они вживую слушали знаменитых политиков – ораторов, видели то новое политическое устройство, о котором до этого только читали в книгах и газетах.

Будучи просто туристами, а не только чиновниками на службе, путешественники для расширения кругозора и образования посещали музеи, картинные галереи, осматривали местные достопримечательности, совершали длинные пешие прогулки. Заблоцкий был достаточно равнодушен к живописи, к архитектуре, его записи в дневнике о посещениях музеев и галерей и осмотре архитектурных достопримечательностей достаточно скупы. Гораздо охотнее он посещал театр, слушал оперу, записывая в дневники названия спектаклей, имена местных прим. Его внук вспоминал, что театральных афиш у дедушки было так много, что, когда они рисовали, сложенные афиши подкладывали им под рисунки, чтобы не пачкать стол[457]. Заблоцкий всегда был неравнодушен к музыке, особенно к народной, слушая которую иногда даже плакал.

С местными знакомыми путешественники обсуждали современные политические события в Египте, связанные с проводимой там политикой Ибрагима-паши, читали местные газеты. Они посещали местные кофейни и рестораны, отдавая должное местным винам, как запишет Заблоцкий в дневнике: «выпили бутылку vin da pays, кисленько, недурно и дёшево»[458]. Несмотря на большую занятость в заграничных путешествиях Заблоцкий обстоятельно вел дневник, чтобы не потерять и не забыть любую мелочь.

Если для Дмитрия Милютина, как для многих русских путешественников, центром притяжения была Франция, то Заблоцкого тянуло в Англию. Его настораживала, но не испугала английская дороговизна, которая заставила в свое время Дмитрия Милютина быстро уехать из Альбиона. Несмотря на разные пристрастия, у обоих чиновников совпали английские впечатления. Они оба были восхищены колоссальностью всего английского: от мануфактур до размеров капиталов, оба отметили, что во всем чувствовалась невероятное кипение жизни. В целом, не зная точно повториться ли подобное путешествие ещё раз, они наслаждались каждым проведенным днем, отчасти играя роль состоятельных европейцев.

В конце прекрасного путешествия предстояло самое неприятное, нужно было внимательно подсчитать свои расходы. Заблоцкий и Д. Милютин кропотливо подсчитали, Заблоцкий остался должен некому «Н.М.» 827 фунтов, 91 цент. Для небогатых чиновников, даже не смотря на пособие от правительства на подобные путешествия, финансовый вопрос стоял очень остро и на протяжении всего времени они стремились контролировать свои расходы.

Анализ статей в связи со служебной деятельностью позволяет утверждать, что Заблоцкий имел свой определённый метод работы. Особенность которого в том, что выбор предметов занятий изначально определялся только служебными заданиями. Но статьи в различных журналах – не прямое следствие их выполнения, а итог домашней работы Андрея Парфёновича. Конечный результат в обоих случаях – официального отчёта и частной статьи – всегда сугубо личное мнение Заблоцкого-Десятовского, основанное на его опыте и наблюдениях. Свои официальные отчёты он превращал в широкодоступные и общеполезные, по его мнению, статьи. Эти работы следует рассматривать, с одной стороны, как результат выполнения поставленных начальством задач, поначалу не представлявших для Заблоцкого интереса, кроме как исполнения служебного долга. С другой, они результат специального целенаправленного изучения и личной заинтересованности.

Этот метод наиболее явно проявляется в годы службы Заблоцкого в МГИ. Поздние статьи «английского» и «льняного» циклов свидетельствуют, что к середине 1850-хх гг. метод окончательно сформировался, приобрёл особенности и был неоднократно опробован. Но его истоки – время службы Андрея Парфёновича в МВД в середине 1830-х гг.

Среди всех статей особо выделяются «Замечания на статью г. Хомякова «О сельских условиях»», «Причины колебания цен на хлеб в России», «Хозяйственные афоризмы». Во-первых, они самые известные произведения Заблоцкого. Во-вторых, в отличие от других они помещены в «Отечественных записках», где Андрей Парфёнович ранее состоял редактором. Возможно, это сделано Заблоцким специально, потому что «Отечественные записки» «были лучшим журналом России, где наиболее широко, обсуждали крестьянский вопрос»[459]. Существовала и другая причина для печати статей во вневедомственном журнале: по инструкции для редакции ЖМГИ ей не разрешалось вступать в прения и «полемические статьи вовсе исключаются из сего журнала»[460]. Несмотря на то, что эта инструкция была утверждена уже после выхода статей Заблоцкого, весьма вероятно, что правилом пользовались и раньше.

В 1842 г. появляется статья А.С. Хомякова, как реакция на издание указа 2 апреля «Об обязанных крестьянах». В статье он рассмотрел возможные варианты сделок: 1) как денежный оброк, представляющий среднюю цену годовых плодов земли; 2) как плата самыми плодами земли; 3) плата половиной годового труда за половину плодов земли[461]. Последний вид признан автором наиболее выгодным для договаривающихся сторон, но для него было важнее, что все варианты «согласны со старым обычаем» и никаким образом не меняли его[462]. Незыблемость обычая – основа размышлений Хомякова.

Работа Заблоцкого появляется в ответ на предложение А. Хомякова об исправлении ошибок его сочинения людьми «более сведущими», и движимый «желанием общей пользы» Заблоцкий решился изложить свои замечания[463].

Основная критика Андрея Парфёновича была направлена против половничества, предложенного оппонентом как основной вариант вознаграждения за землю. Заблоцкий считал, что в половничестве «нет ни справедливости, ни уравновешенных выгод, необходимых для преуспеяния каждого дела»[464]. Для подтверждения своей мысли он обращался за примерами к практикующим хозяевам, и в первую очередь к опыту Западной Европы, утверждая, что и в этих странах половничество носило столь же отрицательный характер. Обращаясь к русским примерам, Заблоцкий, привёл в качестве доказательства статью «Опыт оценки в дворянских поместьях по уездам»[465]. Ссылка на эту работу – первая дословная цитата и заимствование из «Записки 1841 года»[466]. Не имея возможности ссылаться на свой засекреченный труд, Заблоцкий делал отсылку на использованный им материал, на деле дословно цитируя свою «Записку».

Невыгодным явлением Заблоцкий считал барщину – «плату трудом». Причем его раздражал не столько сам факт её существования как явления хозяйственной жизни, а сколько мнение оппонента, что в «плате трудом содержаться все начала возможного усовершенствования[467]». Заблоцкий даже признал, что при определенных условиях «плата трудом притом половинным, может быть прилична, может быть терпима[468]». Но он не мог принять «её безусловное превосходство и заключение в ней начал возможного усовершенствования»[469]. В качестве подтверждения своей правоты Заблоцкий ссылался на статью, опубликованную в трудах Вольного Экономического Общества, на деле опять используя свою «Записку» 1841 г.[470]Это второе очевидное заимствование из «Записки» 1841 г.

Постоянные апелляции к опыту других хозяев, различным научным трудам одна из характерных черт его публицистики. Опыт (или практика эти понятия у Андрея Парфёновича синонимичны и взаимозависимы) и наука для Заблоцкого источник знаний, а, следовательно, и истины. Поэтому примеры из научных трудов и мнения опытных сельских хозяев служат очевидными доказательствами правоты его суждений.

Коренным образом взгляды обоих авторов расходятся при обсуждении понятия «обычай». Андрей Парфёнович был уверен, что «обычай наш «слаб, и не столь крепок и силен», как считал его оппонент и показывал, что обычай гораздо сильнее в Западной Европе[471]. В его слабости Заблоцкий видел «верный залог будущих наших успехов»[472]. Благодаря этому, у нас так быстро развивалась гражданственность. Источник нашей гражданственности, как и «целой исторической государственной жизни» – преобразования Петра I[473]. После него в том же духе действовала Екатерина II[474]. Заблоцкий полагал, что волей этих «Великих» была сломлена «упорствующая, не поддающаяся нововведениям», по мнению его оппонента, старина.

Последний блок комментариев Заблоцкого – разбор предложенных Хомяковым способов охранения нерушимости сделок. Заблоцкий был согласен со всеми средствами, предложенными оппонентом[475]. Но, по его мнению, Хомяков упустил из виду самое могущественное средство, состоящее «в самой сущности сделки, в её правомерности, в её справедливости»[476]. Причины нарушения сделок, по Заблоцкому, физические и нравственные, главная из которых «порченная воля»[477]. Обращение к проблемам нравственности очень характерно для публицистики Андрея Парфёновича. Например, нравственное положение крестьян один из фактов, на который он обратил больше всего внимания в «Записке 1841 г.». На страницах той же работы он уже поднимал вопрос о причинах нарушения сделок и видел их в моральной неготовности помещиков и крестьян, то есть в нравственных причинах[478]. И это рассуждение свидетельствует о тесных внутренних связях «Записки» и статьи.

С понятием нравственности у Заблоцкого-Десятовского сопряжено и другое понятие – справедливость. Если малообразованного крестьянина, окружить справедливыми отношениями, то в «нём разовьется чувство правды, а следственно и чувство долга»[479]. Справедливость в свою очередь связана с понятием правомерности, из которого она и проистекает. Именно в справедливости и правомерности сделки, то есть «в самой ее сущности и состоит главное средство к отвращению нарушения сделок»[480].

Авторы затрагивали ещё один актуальный вопрос – о майоратах. С исторической и экономической сторон Заблоцкий считал явление не выгодным[481]. В связи с проблемой майоратов авторы обратились к вопросу о разделении «мира» (общины)[482]. По твердому убеждению, Андрея Парфёновича: «Мирское общество, с учрежденным на основании закона, вотчинным управлением, остается незыблемым»[483]. При неделимости общины он допускал «раздел земель, остающихся в непосредственном распоряжении владельца, и раздел доходов за земли, отданные в пользование крестьянами»[484]. Андрей Парфёнович уверял, что «подобный раздел вполне соответствует истинным экономическим началам. Замешательство может происходить в том только случае, когда землевладелец будет получать вознаграждение трудом»[485]. Выразив своё мнение, Заблоцкий в данном случае, не подкрепляет его никакими примерами.

Статья «Причины колебания цен на хлеб в России» вызвала лестные оценки В.Г. Белинского. Он находил статью «архи, – и просто превосходнейшей», не делая никаких замечаний[486]. Но отметил: «…её прочли многие и из тех, которые, кроме стихов и рецензий ничего не читают и о сельском хозяйстве, и о торговле понятия не имеют»[487]. Видимо, статья своим содержанием привлекла внимание многих людей, ранее даже не интересовавшихся проблемами сельского хозяйства, но при этом, кроме отзывов В.Г. Белинского, не известна реакция других современников.

Замысел работы возник не случайно. В «Земледельческой хронике», разделе ЖМГИ, составляемой Заблоцким в 1846–1847 гг. возрастало внимание к новостям, связанным, с ценами на хлеб и с продажей других земледельческих произведений. В «Хронике» скрупулезно собирались все известия о ценах на хлеб и сельскохозяйственные произведения в разных местностях России. Почти одновременно со статьей в «Отечественных записках» в июне 1847 г. у Заблоцкого в ЖМГИ вышла работа «Замечания о торговле хлебом в России»[488]. Вместе они образуют серию статей, посвященных рассмотрению проблем чрезмерного колебания цен на хлеб[489]. В этой небольшой работе автор рассмотрел причины колебаний цен в Санкт-Петербурге, Рыбинске. Показав частные причины колебаний для двух городов, выводы Заблоцкий сделал общими, одинаковыми для всех местностей Империи. Здесь главную причину автор видел в издержках на доставку хлеба[490].

Анализируя возвышение цен, Заблоцкий пришёл к выводу, что в те годы подобное явление – стечение непредсказуемых обстоятельств[491]. Он обратил особое внимание только на одну, самую важную, по его мнению, «случайность» – состояние водных и сухопутных путей сообщения, находящихся в зависимости от погодных условий. Но, несмотря ни на какие непредвиденные явления, Заблоцкий считал, что есть средства, способные поддерживать порядок в хлебной торговле и не допускать подобных скачков цен. Среди этих средств особо отмечены: устройство путей сообщения, преимущественно железных дорог и «свободное соперничество («участие в торговых делах всякого, кто только чувствует к тому способности и возможность»), и наконец, что всего важнее, обеспечение хозяйственного омоложения главной массы производителей – земледельцев»[492]. О необходимости развития железных дорог Заблоцкий писал ещё в нескольких своих работах, подчёркивая особенную важность этого вида путей сообщения в военное время, так как они способствовали бы скорейшей мобилизации войск и развитию «железной промышленности» столь необходимой в условиях войны[493]. Так Андрей Парфёнович показывал себя сторонником прогресса не только в сельском хозяйстве, но и в общей модернизации страны.

В отличие от статьи в «Отечественных записках» здесь Заблоцкий не затронул вопрос о крепостном праве. Андрей Парфёнович был не первым, кто обратился к вопросу о причинах возвышения цен на хлеб. В статье «Причины колебания цен на хлеб в России» он сделал краткий обзор произведений, написанных на эту тему, придя к выводу, что общая идея у всех авторов одна – признание отрицательного влияния колебания цен на состояние хозяйства. Предложенные решения, по его мнению, свидетельствовали о низкой степени развития у нас экономических знаний. Характеризуя как прочитанное, так и обстановку в целом, Заблоцкий писал: «Мы подобно тем больным, которые ищут средств к исцелению, не осознавая, что средствам должно предшествовать исследование причин болезни»[494]. Цель Андрея Парфёновича – исследовать причины болезни, «дабы открыть средства врачевания»[495].

Заблоцкий указывал на возникшие в обществе толки «за и против настоящего состояния хозяйства», ставшие поводом для появления статьи. Он считал, что «такие противоположные мнения важны, сами по себе, как явление нравственное», показывающее степень зрелости и готовности общества для обсуждения подобных вопросов. Но наиболее важно для него, что борьба этих суждений неизбежно отражалась «на движении всего нашего экономического быта»[496]. Заблоцкий принципиально обращался к проблеме возвышения цен, как наиболее понятной читателям, потому что «движение цен на жизненные потребности – есть факт, который касается не личности многих, но кармана всех»[497]. Автор писал, что изучение этого явления «лучший пробный камень в деле, которое нас занимает»[498]. Дело, занимавшее Заблоцкого в самом широком значении – доказать неустроенность и отсталость нашего сельского хозяйства. В более скрытом виде – показать вред крепостного состояния. И эта статья, посвященная на первый взгляд, отвлечённой теме, возможно, должна была открыть обсуждение проблемы существования крепостного права для большего круга публики.

Одним из материалов к статье послужила «Записка о крепостном состоянии», откуда Заблоцкий заимствовал необходимые ему примеры. Помимо неё он использовал другие свои работы, например, статью «Статистические заметки о состоянии скотоводства в России»[499].

В начале сделан обзор экономического положения страны со времен пребывания в Московии Адама Олеария и до Петра I. Общее состояние страны того времени Заблоцкий охарактеризовал как «сонный отдых»[500]. Коренной переворот, захвативший все сферы жизни государства, автор связывал с фигурой Петра I. Именно «настоятельные интересы государственные», стоявшие для императора выше частных «объясняют и извиняют дух экономических законов Петра»[501]. Другим деятелем, оказавшим благодетельное влияние на ход развития страны, стала Екатерина II, при которой были «проведены многие благотворные изменения в экономии народной»[502]. Для Заблоцкого во всех других работах Петр I и Екатерина II – главные деятели российской истории. Таким образом, Заблоцкий начинает формулировать одну из основных идей западников – о Петре I и Екатерине II как главных носителях прогресса в российской истории.

Со времен Екатерины II началось возвышение цен на земледельческие продукты»[503]. Но Андрей Парфёнович не видел здесь отрицательного действия, напротив, это «служило не во вред, а в пользу народа»[504].

Преобразования Петра I и Екатерины II – внутренние причины изменений в области народной экономии. Поводом к появлению внешних причин послужил, по мнению автора, стал «общеевропейский переворот, начавшийся борьбой за независимость Северо-Американских Штатов и завершившийся низведением Наполеона»[505]. Здесь Заблоцкий предпочитал привести статистические данные по европейским государствам и России о ценах, количестве ввозимого и вывозимого хлеба. Сделано это, чтобы доказать, что «колебания цен на хлеб везде неизбежны»[506].

Привести статистические данные для Заблоцкого гораздо важнее любых рассуждений, поскольку «цифры яснее всяких рассуждений»[507]. Именно для разрешения сомнений читателей он зачастую прибегает к помощи статистических данных – наглядному и понятному доказательству. Рассуждение и анализ для Заблоцкого важны не менее, но для тех, к кому обращены его работы, доводы и рассуждения понятия отвлечённые, «а у нас все отвлечённое привыкли считать прямо – противоположным действительности»[508]. Поэтому автору столь важен факт, «который бы сам собою, своим существованием доказывал удовлетворительность или неудовлетворительность состояния нашего хозяйства»[509]. Таким фактом стало движение цен на жизненные потребности, как наиболее понятный показатель состояния хозяйства.

В своей статье Заблоцкий последовательно рассмотрел возможные причины повышения цен на хлеб. Для этого он, например, изучал выгоды и невыгоды российской системы путей сообщения. Как и на любой другой отрасли, на «перевозной промышленности» отражаются все препятствия, угнетающие земледелие[510]. Автор пришёл к выводу что «чрезмерные колебания обнаруживают неправильность в ходе хлебной производительности оказывает бедственное влияние на народное благосостояние»[511].

Одной из главных причин Заблоцкий назвал «обязательную ренту», под именем которой вывел «крепостное право». Не имея возможности писать открыто, он прибегал к иносказаниям, но внимательная публика сразу понимала, что скрывалось за подобными осторожными авторскими выражениями. Отсюда репутация Заблоцкого в кругах образованных людей как сторонника отмены крепостного права. По мнению Андрея Парфёновича именно, из-за крепостной зависимости труд землевладельцев был даровым, отсюда неустроенность всего сельского хозяйства, промышленности. Он писал: «Обязательная рента чем бы она не выплачивалась имеет первым следствием то, что величина ее никогда не соизмеряется с остальными условиями производительности, а это в свою очередь колеблет основания цен. При естественном соотношении производительных сил, рента всегда бывает следствием цен, а не причиной их»[512]. Только «правильная соразмерность между производством и запросом хлеба на рынках может установиться только тогда, когда рента примет естественный экономический характер»[513]. В таком аккуратном выражении Андрей Парфёнович снова высказался за отмену крепостного права.

Эта часть статьи, где Заблоцкий доказывал вредное влияние обязательной ренты на состояние хозяйства, частично повторяет его неопубликованную записку «О причинах неудовлетворительного состояния сельского хозяйства в России», где он также видел в «обязательной ренте» главную причину колебания цен[514].

Стараясь разбирать нападки последовательно, Заблоцкий обращался, на первый взгляд, к совершенно постороннему рассуждению о нуждах и роскоши. Он затронул эту тему в ответ на замечание, что «доходы владельцев среднего состояния не покрывают их ближайших нужд»[515]. Автор не мог не коснуться этой проблемы, поскольку по своему содержанию это вопрос нравственный, без обращения к которому, всецело рассмотреть затронутые в статье проблемы было невозможно.

Рассмотрев причины колебания цен, он не предложил чёткого и ясного способа, позволявшего избежать подобных колебаний. Работа заканчивалась кратким обзором состояния российского хозяйства, за предшествовавшие появлению своей статьи, восемьдесят лет. А так как сочинение Заблоцкого есть ничто иное, как анализ современного ему хозяйственного положения России, то он сделал вполне закономерный вывод: «Хозяйство наше и тогда, как и ныне, вращалось в каком-то заколдованном кругу. Явление это объясняется тем, что отношения экономические остались те же, – а в них-то вся сила»[516].

Обе статьи в «Отечественных записках» для публицистики своего времени стали прорывом. В отечественной журналистике, до начала правления Александра II, не было столь же известных споров о крестьянском вопросе, как полемика А.П. Заблоцкого с А.С. Хомяковым. Но эти работы затронули мнение только узкого круга образованных и просвещенных современников – некоторых представителей западников и славянофилов, но не вышли далее пределов гостиных. Свою широкую известность они приобрели в работах позднейших исследователях. Несмотря на узость круга лиц, ознакомившихся с ними, статьи составили Заблоцкому репутацию чиновника и публициста с передовыми, либеральными взглядами. Но после этих трудов, продолжая заниматься проблемами сельского хозяйства, Заблоцкий никогда более не высказывался в своей публицистике против крепостного права.

По всей видимости, статьи в «Отечественных записках» прочёл и П.Д. Киселёв, пожелавший составить отдельный взгляд «на предмет, с коим желательно ознакомить нашу и иностранную публику, а также и власти, которым неизвестно настоящее положение сего важного предмета»[517]. Киселёв озаботился тем, что отослал А.И. Левшину собственноручные составленные вопросы, по которым предстояло составить соображение и обговорил детали при личной встрече с ним. Заблоцкий начал готовить материал, отвечая на составленные министром вопросы, но дело так и ничем не кончилось.

Еще одна важная статья – «Хозяйственные афоризмы». Эта работа – коллективный свод наставлений, своего рода краткая энциклопедия о правильном ведении сельского хозяйства, составленная Заблоцким на основе накопленных собственных знаний и других материалов. В ней собраны в самом общем виде, основные вопросы о ведении сельского хозяйства. По замечанию Б. Линкольна, в статье «Хозяйственные афоризмы» Заблоцкий познакомил помещиков с сельскохозяйственными основами в немного более усложнённом виде, чем он ранее готовил для крестьян[518]. В первой части работы кратко рассмотрены основные теоретические вопросы – от изложения целей науки сельского хозяйства, её основных начал, препятствий к развитию сельского хозяйства (важнейшее из них по мнению автора – «недостаток способных и опытных людей и средств денежных[519]»), до качеств необходимых каждому сельскому хозяину, о связи земледелия и других областей жизни. Во второй – вопросы практические и теоретические, например, «какой системе хозяйства должен следовать начинающий хозяин; вопросы о количестве нужных удобрений для земли» и др. Третья часть заключает в себе оба типа вопросов и посвящена темам о соразмерности истощения почв урожаем, проблемам выбора домашнего скота для хозяйства. Собранные в сжатом виде сведения могли служить на пользу хозяевам и опытным, и начинающим, последним, например, как готовый список вопросов, необходимых для дальнейшего обстоятельного изучения. Для самого Заблоцкого – эта статья своего рода общий итог многолетних изысканий на тему сельского хозяйства в России. Здесь в наиболее концентрированном виде – «афоризмах» представлены основные понятия, которые он считал самыми важными в науке о сельском хозяйстве.

Все статьи Заблоцкого из «Отечественных записок» не образуют ни единого цикла, ни обнаруживают прочных связей с другими его статьями, за исключением обозначенных. В дальнейшем он даже не будет ссылаться на эти статьи.

Крестьянский вопрос, досконально изученный Заблоцким на практике, стал главной темой всей его публицистики. Рассмотренные в статьях вопросы – от самых общих до мелких, например, об устройстве комнатных отопительных печек, – показывают на сколько широк был круг интересов автора и насколько велик масштаб описываемых им проблем. Для разрешения вопросов Заблоцкий обращался к опыту русских, европейских учёных и сельских хозяев. В той или иной степени, тема сельского хозяйства присутствует в каждой статье Заблоцкого даже в двух написанных им некрологах. Один из них посвящен памяти известного европейского агрономического писателя М.А. Пюви, второй – В.Е. Клокова, управляющего Вторым Департаментом МГИ[520].

Желая распространять новые знания о сельском хозяйстве, рассеивать предубеждения землевладельцев Заблоцкий написал множество статей, посвящённых различным вопросам: о производстве сахара из кукурузы, тростника или о свекловично-сахарном производстве; об употреблении соли в сельском хозяйстве, о важности дренажа и осушения почв, о необходимости улучшения сельских построек и др.[521]. Он делал обзоры новейших машин, предназначенных для улучшения хозяйства и быта крестьян, чему посвящены статьи «Новая молотильная машина» и «Переносная комнатная печка»[522]. В основу последней работы легли собственные впечатления и не самые приятные воспоминания Андрея Парфёновича, однажды замерзшего в собственной квартире и озаботившегося поиском печки для обогрева. Свой житейский опыт он превратил в серьёзную заметку, где рассказано об удобстве сложенной ему печи и её преимуществах перед голландскими печами. Собственный живой интерес ко всему новому помогал Заблоцкому искать материалы для своих статей, обращая всё найденное в пользу для образования читателей. Но самый обширный материал, конечно, ему давала провинция. Как неоднократно повторял писатель-чиновник М.Е. Салтыков-Щедрин: «Без провинции у меня не было бы и половины материала, которым я живу как писатель»[523].

Сфера деятельности Заблоцкого в Министерстве государственных имуществ была темой во многом закрытой для широкой общественности из-за критики в её адрес, (Заблоцкий убедительно покажет это в труде «Граф П.Д. Киселёв и его время»), из-за чего ее сотрудникам приходилось не разглашать в публичном пространстве сведения о своей профессиональной деятельности.

Об этом свидетельствуют отметки в формулярных списках о командировках с секретными личными поручениями министра. Поэтому только лишь публицистика, посвященная преимущественно сельскохозяйственным темам, может приоткрыть завесу тайны над работой Заблоцкого и его коллег. Выступления в печати стали для Заблоцкого не только способом выражения собственных взглядов, но средством оправдания деятельности нового министерства, как, впрочем, и возможностью получения дополнительного заработка.

Характеризуя политику министра, Заблоцкий писал, что в её основании лежит идея покровительства – попечительства[524]. Что понимать под попечительством – изложено в наказе императора П.Д. Киселёву при учреждении министерства: улучшение благосостояния, забота о нравственном образовании, распространение среди крестьян сведений полезных в быту»[525]. Публицистика Заблоцкого полностью находилась в русле политики министра. Главная её цель – попечительство и просветительство, направленное не только на образование крестьян, но на просвещение дворян, помещиков, сельских хозяев[526]. В этом отношении уже упоминавшуюся характеристику П.П. Семёнова-Тян-Шанского, что Андрей Парфёнович был «пером Киселёва» можно распространить и на публицистическую деятельность Заблоцкого[527].

Явно для популяризации политики гр. П.Д. Киселёва написана статья «Успехи мер к распространению образования между государственными крестьянами»[528]. В ней автор подчёркивал мысль о преемственности политики Николая I политике Петра I в области народного образования, предваряя статью кратким историческим обзором мер в этой области с XVIII в. и до учреждения МГИ. Для подтверждения успешной деятельности министерства Заблоцкий приводил статистические данные, не требующих пояснения и лучше всего выражавших успех дела[529]. В статье выделены причины, препятствующие распространению образованию среди низших сословий: «недостаток вещественных средств; недостаток преподавателей, предубеждения крестьян против всяческих нововведений»[530]. Обозначив препятствия, Заблоцкий тут же подчеркнул, что все они благополучно разрешились благодаря Высочайшей воле. Даже самые последние и трудные, по мнению Заблоцкого, – личные предубеждения крестьян – рассеялись, после разъяснения им «Высочайшей Воли, что училища основываются для их собственного блага»[531].

Просвещая помещиков, Заблоцкий делал тоже и для крестьян, издавая вместе со своими коллегами различные книги. Самым известным стал сборник «Сельское чтение».

Сборник был задуман совместно Заблоцким и В.Ф. Одоевским в рамках проводившейся МГИ программы по составлению книг для народа. Андрей Парфёнович во многих своих работах не раз подчёркивал важность образования для народа, которое, по его мнению, должно «развивать в молодом поколении сообразительную способность и с тем вместе восприимчивость к улучшениям»[532]. Поскольку «знание» по Заблоцкому категория нравственная, она обязательна должна находить отклик в народе, иначе все развитие будет бесполезным. И именно образование (оно же знание по Заблоцкому) знакомило крестьян с нравственными понятиями. Знание и воспитание для Заблоцкого – главные взаимозависимые понятия, связанные с всеобщим, а не только с крестьянским, образованием. В одной из ранних статей Заблоцкий напишет: «Знание есть сила, сказал Бэкон, а мы прибавим – сила, без которой все прочие силы промышленные производят только скрипучие вращения колес, а не стройное движение общественного организма»[533]. Заблоцкий считал, что все улучшения должны начинаться именно с воспитания: «Если Вы будете тратить миллионы на разные улучшения материальные, все это остается медью звенящей и кимвалом бряцающим, если вы в тоже время оставите без внимания самое могущественное средство – нравственный капитал, которому основание полагается народным воспитанием»[534].

Полемизируя с противниками крестьянского просвещения, апеллируя к удачному западному опыту, Заблоцкий сформулирует ещё одну причину необходимости народного образования – «Образование напротив есть вернейшее основание внутренней тишины»[535].

А.П. Заблоцкий и В.Ф. Одоевский понимали, что составить книги для народа одному человеку невозможно, поскольку «надобно действовать на него с разных сторон, с разных точек зрения; никто не может взять на себя такой многосторонности; для сего дела потребны соединенные усилия многих образованных людей, из коих каждому известна хотя какая-либо одна сторона жизни»[536]. И здесь не только традиционный всесторонний подход Заблоцкого, но и простое понимание предстоящей колоссальной работы, которую невозможно было выполнить одному или двум людям. «Сельское чтение» стало одной из первых специальных книг для крестьян, изданной попечением правительства.

В этих работах он выступил одновременно автором и редактором. Появление книг, предназначенных для чтения малообразованными крестьянами, вызывало различную реакцию. Западник В.Г. Белинский не раз написал хвалебные отзывы на сборник[537]. Мнения славянофилов разделились: А.С. Хомяков относился отрицательно, а М.Н. Загоскин, одобрял издание и сам участвовал в нём[538]. Успехи «Сельского чтения» снискали Заблоцкому известность и славу «крестьянского просветителя». Своё издание Андрей Парфёнович охарактеризовал весьма странно: «Оно («Сельское чтение». – Э.З.) хоть и для публики, но не любит публики»[539]. Вероятно, он имел в виду, что «Сельское чтение» предназначалось для крестьянской публики, но оставшейся частью населения воспринималось весьма настороженно.

Для составления рассказов Заблоцкий и В.Ф. Одоевский набросали в общих чертах программу, которой должны были придерживаться все авторы-участники издания: «…утвердить в народе привязанность в Православной церкви, преданность к Престолу, покорность властям, поселить чувство семейной нравственности, действовать против некоторых вредных привычек и предрассудков простого народа, распространить некоторые понятия об усовершенствовании сельского хозяйства с его различными отраслями»[540].

Изначально сборник не задумывался как систематический[541]. Но в ходе работ ситуация изменилась, готовя первую книгу для публикации, Заблоцкий и Одоевский одновременно работали над второй. По тем же принципам шла работа с третьей частью[542]. В итоге первая и вторая часть стали единым сборником. Статьи второй части сборника являлись логическим продолжением работ первой. Но по непонятным причинам подобной связи не наблюдается между двумя другими частями сборника. На единство первых двух книжиц указывали сами авторы в предисловие к первой части, где авторы призывали сразу же читать и вторую: «Прочтёшь раз, прочти в другой и третий. А как выразумеешь все, тогда читай вторую книжку «Сельского чтения»»[543]. Обычно в этих словах исследователи видели только недоверие авторов к умственным способностям крестьян[544]. Отчасти это так, поскольку если бы авторы полностью верили в возможности крестьянина, то отпала бы сама необходимость составления книг для них. Но при этом никогда, по крайней мере, Заблоцкий не сомневался в умственных способностях крестьян.

В сборнике Андрей Парфёнович оставался верен темам, затронутым им в публицистике для образованных хозяев. Для издания он написал: «О том какую землю какой хлеб любит»; «как надобно пахать землю, чтобы хлеб хорошо родился»; «Откуда пошло Русское государство»; «что рассказывал крестьянин Прокофий про немцев – колонистов». Очень трудно сравнивать эти рассказы со статьями Заблоцкого, поскольку язык «Сельского чтения» сознательно упрощён, но общие идеи прослеживаются, например, о создании Петром I русского государства. Весьма удачная, но всё же искусственная имитация простонародного языка – первая попытка авторов найти общий язык для разговора с малообразованными читателями. Интересно, что, готовя книги к публикации, Заблоцкий, подшучивая над другом, пытался в такой же простонародной языковой манере писать письма кн. В.Ф. Одоевскому.

Рассказывая крестьянам о России, Заблоцкий использует понятные для населения примеры: говоря о границах империи, он обозначает их известными ориентирами: «границы у Русского царства на севере – Северный океан или Ледовитое море, от которого отделяется особое Белое море, где стоит Соловецкий монастырь, славный угодниками Божьими. Ещё поближе лежат Каспийское море и Персидское государство, у которого мы завоевали армянскую область и высокую гору Арарат, где остановился Ноев ковчег после Всемирного потопа»[545]. Внутреннюю географию автор также связывает с религиозным пространством: «губернский город Воронеж, где покоятся мощи святителя Мит-рофания»; «самый славный город на Днепре есть Киев с пещерами и мощами святых угодников»[546]. Объединение сакраментального пространства с географическим показывает масштабы взглядов самого Заблоцкого.

Войну России с Польшей, подразумевая под эти разделы Речи Посполитой, он объяснял с религиозной точки зрения – как притеснение православных католиками[547]. Такое толкование крестьянам было гораздо понятнее. Обращение к религиозной тематике очень показательно, так как это ещё одна попытка авторов найти общий язык с малообразованными читателями. В остальном своём творчестве Заблоцкий совершенно не касался религиозных вопросов. Эта тема появляется только в литературе, предназначенной для чтения низшими слоями. Все книжки для крестьян, где Заблоцкий принимал участие, начинались с общих религиозно-нравственных наставлений, обязательно подчёркивающих идею о царе как Помазаннике: «Помня всегда о Боге, ты должен также помнить, что на земле есть Помазанник Божий – Государь, которого ты обязан любить, повиноваться во всем Ему и установленным от Него Властям»[548]. Таким образом, авторы сразу выстраивали для крестьян иерархическую картину власти.

Заблоцкий связывал географию с историей Россией: «На западе у нас лежит Балтийское море и по ту сторону шведское государство, которого короля Карла Двенадцатого наш государь Петр Великий разбил под Полтавой». Прежде чем говорить об устройстве нашего государства, он упоминал библейскую историю о сотворении Богом мира. Связывая историю страны с историей всемирной и Священной, Заблоцкий включал Россию в общемировое пространство. На основе подобных примеров и построены все его рассказы для крестьян об истории страны.

Говоря об устройстве и создании русского государства на первое место, как и в других своих статьях, Заблоцкий выдвигал фигуру Петра I. В личности государя подчеркивалась именно самостоятельная деятельность – «сам строил корабли, своими руками ковал железо, сам спасал тонущих людей». Это сопоставление императора с крестьянином, который тоже всё делал сам, было понятно крестьянину и объясняло ему сущность власти государя. Схожие мысли о Петре I как создателе государства встречаются во многих других работах Заблоцкого.

«Сельское чтение» стало образцовой простонародной книгой. Вероятно, на её основе и для популяризации самой идеи создания простонародных книг в Учёном комитете МГИ в 1848 году разработаны условия для создания последующих крестьянских сочинений. Среди этих требований: учитывать условия и характер различных местностей – «не предлагать северному поселянину то, что может быть доступно южному»; избегать отвлеченных рассуждений, излагая от простого к сложному; использовать к месту простонародные пословицы и поговорки, выражаться ясным, чистым русским языком, избегая ученого книжного тона и т. д. В книгах авторы должны были рассказывать об обязанностях и отношении крестьян к высшим властям, объяснять физические явления, как-то свойства почв, принципы разведения и содержания домашнего скота и. т. д.[549]Всем этим условиям книжки «Сельского чтения» вполне соответствовали и наряду с другими изданиями стали примером для составления[550].

Стоит отметить, что не только Заблоцкий и В.Ф. Одоевский в МГИ занимались составлением книжек для крестьян. Составление краткого «катехизиса сельского хозяйства для распространения правильных понятий о сельском хозяйстве между казенными поселянами» было поручено Энгельгардту[551]. Но в силу занятости чиновника министр предложил привлечь к работе Заблоцкого и князя Одоевского. Это дело, как и многое, что задумывалось в недрах МГИ, ничем не закончилось. Однако, это показатель, что тандем Заблоцкого – Одоевского был признан удачным и на самом высоком уровне. Популярность сборника признавалась не только сотрудниками министерства Киселёва, но его оценили и в Министерстве народного просвещения. Фактически с момента выхода первых книжек департамент народного просвещения озаботился покупкой книг для своих нужд, но столкнулся с проблемой. Купить книги с первого раза департаменту не удалось, потому что весь тираж МГИ приобрел для своих приходских училищ. Департаменту пришлось ждать, увязнуть в очередной бюрократической переписке с департаментами МГИ и ждать пока Заблоцкий допечатает новый тираж – 2000 экземпляров, который целиком выкупится ими. Свои экземпляры департамент народного просвещения разошлёт губернским директорам училищ для введения в употребление. Точно также с ожиданием и проволочками произойдет покупка второй книжки[552]. И на протяжении многих лет Министерство народного просвещения по мере истощения своих книжных запасов, по требованию своих книгохранителей будет стабильно покупать книги Заблоцкого[553]. Но при этом сотрудники Министерства просвещения видели в книге отрицательные черты, как-то: грамматические ошибки, отсутствие единой объединяющей каждую книжку идеи и др. Поэтому министерство народного просвещения смогло рекомендовать книжку только для сельских приходских училищ[554]. Впрочем, это не противоречило ни идее самой книги, ни её предназначению. Тоже Министерство купит следующее совместное творение Заблоцкого и Одоевского – «Рассказы о Боге, человеке и природе»[555].

Если «Сельское чтение» вероятнее всего не имело аналогов в европейской литературе, то за основу для следующего совместного издания – «Рассказов» Заблоцкий и Одоевский взяли книгу немецкого педагога Якоба Вурста «Das erste Schulbuch»[556]. Но по уверению авторов многое было написано заново и переделано к российским потребностям. Как обычно при совместной работе они вместе редактировали статьи, о чём Заблоцкий шутливо писал Одоевскому: «задуманная нами книжка о Боге, природе и человеке, кажется совершенно конченной; я два раза прошел по ней, половину снова исправил, – половину просто написал вновь; – так что осталось только несколько идей, а сама книжица не измениться вовсе. Увы, осталась одна глава о пяти чувствах человека. Для исправления ее достаточно одной хорошей сигары и двух часов времени. Временем я вас снабдил, пославши отпуск, а сигару в первом примерном городе найти не трудно. И так напишите же, когда вы пришлете мне означенную исправленную главу, – или лучше, от получения сего письма закурить сигару, и не говоря худые слова, сядьте, исправьте, и на другой день пошлите прямо на мое имя исправленную тетрадь в Департамент Сельского хозяйства. Я желал бы, чтобы вы просмотрели еще главу о душе, – но таковую и ту главу, о не душе, которая у вас есть, и пришлю к Вам тогда лишь когда 1-е) получу от вас исправленную главу о чувствах; 2-е) когда дадите мне честное слово исправить или просмотреть главу о душе, не более чем в одну неделю»[557]. Издание предназначалось как для чтения детьми, так и малограмотным населением. Авторы полагали, что дети должны читать эту книгу вместе с наставником, ею могли пользоваться в школе и дома.

Книга состоит из семи основных глав, где в виде рассказов, разговоров, повестей и афоризмов изложены основные понятия об общественной жизни, человеке, Боге, природных явлениях, естественной истории (в данном случае под этим авторы понимали описание полей, лугов, пастбищ), охарактеризованы сельские и городские жители. «Рассказы», в отличие от «Сельского чтения» открываются не общими религиозно – нравственными наставлениями, а изложением взглядов авторов на задачи воспитания. По мнению создателей, цель любого воспитания – развитие у детей способностей к приобретению знаний[558].

Отдельный труд Андрея Парфёновича «Ручная книжка для грамотного поселянина» повторит принципы, на которых построено «Сельское чтение». Целый раздел «Что значит вскормить дитя» он перенесёт из одной книги в другую, и вводные религиозно-нравственные наставления повторяли «Сельское чтение». Видимо, этот сборник Заблоцкий брал за основу для написания других подобных книг. Разделы «Главные правила земледелия» и «О разных хлебах, которые нужно и полезно сеять крестьянину» в «Ручной книжке» слово в слово повторяют статью Андрея Парфёновича «Опыт простонародного наставления в хозяйстве», но в более укороченном виде. Все «крестьянские книги» – продолжение служебных занятий Заблоцкого в МГИ и публицистики, находившейся в русле политики министерства. Таким образом, публицистика занимала важное место как в жизни Заблоцкого, так и в его службе в МГИ.

В 1850-е гг. когда уже вышли все сборники «Сельского чтения», когда МГИ работало уже много лет и следовало ожидать каких-либо результатов, Заблоцкий, будучи в очередной командировке увидел тоже самое что он видел ранее: «Нигде и ни в чем не видно прочного улучшения, те же искривленные полуразрушившиеся срубы с разбитыми заваленными тряпками стекла. Те же босые мальчишки играют в баки, те же грязные бабы и девки будут верными полученной на жизнь колее»[559]. Глядя на эту безрадостную картину, ведя с самим собой безмолвный разговор, Заблоцкий с несвойственным ему отчаянием, запишет в дневнике: «Да, мы консерваторы, в исключительном смысле этого слова»[560]. Эта беспросветная картина настолько потрясёт его, что он обычно, взирая на народ немного с высока, ведя рассказ от третьего лица, в этом момент объединил себя с народом. Просвещенный бюрократ, известный всему Петербургу своими либеральными «красными» взглядами, написал, что он «консерватор в исключительном смысле этого слова». И нельзя сказать, что Заблоцкий ранее не замечал упорства против всяческих нововведений, напротив он отмечал это в своих работах. Но, видимо, в нём, может ещё в силу юности, тогда жила надежда, что всё ещё, в том числе при его участии можно изменить. Но здесь он увидел едва ли не крушение всей своей работы и его захватило глубочайшее отчаяние, великая русская беспросветная тоска.

Несмотря на то, что он прослужил в ведомстве более 20 лет, воспоминаний об этом периоде не так много. О характере работы Заблоцкого мемуаристы писали с чужих слов: «О Заблоцком отзываются вообще, как о порядочном скоте: любит низкопоклонничество, подскуливание… Он редактор «Журнала Министерства» и «Земледельческой Газеты» и обсчитывает сотрудников, которые все его же подчиненные. До такой степени справедливы эти слухи, – не знаю; но физиономия и манера Заблоцкого мне не нравится, отталкивает меня, хоть Его Превосходительство Андрей Парфёнович и пожимает мне руки и удостаивает меня разговора. Не люблю этих взглядов как-то с боку, исподлобья; не люблю голоса какого-то металлического. Фукс рассказал, что служить с Заблоцким невозможно (NB из этого я понял, что Фукс служит в Департаменте Сельского хозяйства), что он выводит только тех, кто смотрит ему в глаза, и проч. и проч.»[561]. Характеризуя общую деятельность МГИ К.И. Фишер назвал Заблоцкого, Н.М. Гамалея и В.И. Карнеева – подлыми чиновниками – циниками, взяточниками, канцелярской грязью, вошедшей в доверие к министру, чтобы «водворить демократические начала»[562]. Эти высказывания скорее характеризуют не деятельность и личность самого Заблоцкого, а направлены против ведомства и всей системы управления Киселёва.

К.Н. Лебедев однажды упомянул: «Как я ошибся в Заблоцком! Это, кажется, не более ни менее как журналист, втершийся к Киселёву либеральной проповедью и поддерживающийся перед другими своими теоретическим образованием!»[563]. Видимо, до этого мнение К.Н. Лебедева было противоположным. Заблоцкого в первую очередь критиковали в большей степени за его либеральные взгляды, чем за личные качества. Другие сослуживцы Андрея Парфёновича отзывались о нём как о порядочном и доброжелательном человеке. Ф.Г. Тёрнер вспоминал о кротком и простом обращении Заблоцкого с ним: «По своему гуманному и доброжелательному характеру, он относился чрезвычайно благосклонно к молодым людям, у которых он замечал способность и желание к работе, и оказывал им всякое поощрение. Характеристикой этого замечательного человека может служить уже то, как он обращался с молодыми людьми, приглашенными им для занятий, и тот почти дружественный характер, который он умел придавать с самого начала таким сношениям. Я полагаю, что в настоящее время немного найдется сановников, которые, подобно Андрею Парфёновичу, обращались бы с молодыми людьми, не имеющими еще не имени, ни значения, и обращающимися к ним по какому-либо делу, с такой простотой, – и как бы на равной ноге»[564].

Интересные характеристики личности А.П. Заблоцкого встречаются в делах III Отделения. В 1848 г. он случайно попал под наблюдение жандармов. М.К. Лемке назвал это дело «курьёзным», не имевшим последствий[565]. Шефу жандармов лег на стол анонимный донос о собраниях у А.А. Краевского и В.П. Боткина (в доносе была неправильно написана фамилия Боткина – Баткин). А.Ф. Орлов потребовал предоставить ему справки о лицах, участвующих в обедах у А.А. Краевского, что было исполнено. М.К. Лемке привёл эти документы в своём исследовании, но несколько в сокращённом виде. Приведем их здесь полностью, поскольку, они представляются наиболее объективными характеристиками Заблоцкого. В первом из них отмечено: «Статский советник Андрей Парфёнович Заблоцкий-Десятовский служит в Министерстве государственных имуществ, занимая должности: члена Ученого комитета и редактора Журнала Министерства государственных имуществ. Заблоцкий был всегда тих и чрезвычайно деятельно занимается служебными обязанностями. По поручению генерал-адъютанта графа Киселёва, он неоднократно предпринимал поездки по России, Грузии и был за границею.

Вместе с князем В.Ф. Одоевским, Заблоцкий издает книжки, под названием “Сельское чтение для простого народа”, весьма уважаемые публикою»[566]. Вторая характеристика более подробная, касается и частной жизни Заблоцкого: «Заблоцкий-Десятовский Андрей Порфирьевич (так в тексте. – Э.З.), статский советник служит в сельском департаменте Министерства государственных имуществ, состоит в Ученом комитете и издает разные брошюрки для сельского чтения. Он человек весьма ученый, образованный, пользуется особым вниманием своего министра графа Киселёва и весьма дружен с племянником его коллежским советником Милютиным, служащим в Министерстве внутренних дел. Как человек образованный был посылаем за границу, для собрания сведений по ученой и хозяйственной части, для приспособления их к быту государственных крестьян. Квартирует он в участке 1-й Адмиралтейской части в доме Риттера номер 237, и занимается ученою частью и разными проектами для устройства государственных крестьян – ведет жизнь более тихую, кабинетную.

В отпуске директора своего – он исправлял его должность с усердием и ревнительностью. Живет вместе с своими братьями, знакомство имеет со всеми почти людьми известными здесь в Петербурге своею ученостью и литературными трудами. Об нем отзываются его сослуживцы – и люди его знающие с хорошей стороны и приписывают ему необыкновенный ум»[567]. Несмотря на некоторые неточности в тексте – неправильное указанное отчества Андрея Парфёновича – документ весьма интересен. Даже жандармы считали, что Заблоцкий пользовался особым вниманием своего министра и это действительно говорит об исключительной душевной близости Киселёва – Заблоцкого. Наиболее важным для жандармов было то, что Андрей Парфёнович вел тихую, незаметную «кабинетную» жизнь. Но этот факт прямо противоречит уверениям агентов о знакомстве Заблоцкого почти со всеми известными людьми в Петербурге. Как при исключительно «кабинетной» жизни он мог знать такое количество людей? Впрочем, все эти характеристики не выделяют Заблоцкого из числа других участников обедов. Как писал автор донесения: «Все оне люди более или менее лучшего ума, образования и ничего общего между собой кроме литературных занятий, и пристрастия к этому делу не имеют; посещали и посещают друг друга, именно по ремеслу, и иногда обедают вместе, однако же далеко не все. Люди преданныя, благомыслящия не подающия на себя никакого подозрения, кроме раздражения завистниками к ним по молве принадлежит злейшим Булгарин, и некоторые члены Географического общества несогласные во мнениях; говорят – они везде стараются чернить противников»[568].

Подчёркиваемая всеми личная приближённость к министру не была стимулом к чиновничьей карьере Андрея Парфёновича. На протяжении всей службы в МГИ Заблоцкий почти не занимал высоких постов, иногда замещая директоров департаментов. Он проводил большую часть времени в многочисленных командировках по России и Европе. Заблоцкий являлся своего рода постоянным «чиновником особых поручений» при министре, которому поручалось рассмотрение самых важных вопросов. Возможно, такое положение Андрея Парфёновича объяснялось характером П.Д. Киселёва. По его мнению, министр слишком далеко заходил в своём отрицании непотизма, особенно в отношении к своему племяннику Н.А. Милютину[569]. Весьма вероятно, это «отрицание непотизма» распространялось и на самого Заблоцкого, которого Киселёв хотя значительно приблизил к себе, но больше никак не продвигал по службе. При этом на протяжении всей службы Андрея Парфёновича в министерстве государственных имуществ Павел Дмитриевич всегда защищал его, например, в случае с «Запиской о крепостном состоянии». Только перед самой отставкой П.Д. Киселёв походатайствовал о назначении Заблоцкого на один из важнейших постов в ведомстве.

В 1856 г. весьма внезапно П.Д. Киселёв был отстранён от должности министра и определен послом в Париж. Столь быстрая отставка, вероятно, вызвана личным недоверием Александра II к политике министерства. Освещая это время в биографии Киселёва, Заблоцкий отметил, что ещё до отставки министр увидел в царской резолюции на одном из своих последних докладов «знак монаршего недоверия»[570]. Чем было вызвано недоверие молодого императора к деятельности министерства, вопрос сложный. Но, очевидно отставка П.Д. Киселёва и недовольство его докладами связаны с интригами противников графа. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что однажды, в разговоре с Д.П. Хрущовым – товарищем министра государственных имуществ, император оборонил фразу, что слышал и слышит множество жалоб на управление государственных имуществ[571]. Но государь был недоволен лишь деятельностью ведомства, но не самим министром.

О личном недоверии императора к П.Д. Киселёву речи не шло, поскольку, Заблоцкий в 1856 г. назначен директором Департамента Сельского хозяйства с Высочайшего соизволения именно по представлению П.Д. Киселёва. И сам П.Д. Киселёв был назначен на ключевой дипломатический пост после событий Крымской войны – русского посла в Париже.

Благодаря новой должности Андрей Парфёнович получил в своё распоряжение все наработки МГИ, касающиеся крестьянского вопроса. Назначая Заблоцкого директором, Киселёв, видимо, надеялся, что передал крестьянское дело в надёжные руки, точно так же, как и выбрав в себе в преемники В.А. Шереметьева, обещавшего министру вести ведомство на «положенных в его основание началах»[572]. В поддержку В.А. Шереметьеву товарищем министра назначен Д.П. Хрущов, придерживавшийся либеральных взглядов и «поддержанный наиболее прогрессивной частью министерства с Заблоцким во главе»[573].

Мог ли П.Д. Киселёв назначить товарищем министра – Заблоцкого гораздо более близкого к нему, чем Хрущов? Теоретическая возможность у него была, он мог предложить императору кандидатуру Андрея Парфёновича, но не сделал этого. Источники обходят молчанием этот вопрос. Оно объясняется тем, что назначение Заблоцкого на более высокий, чем пост директора департамента, скорее всего даже не рассматривалось. Поскольку в общей атмосфере, когда правительство только начинало давать осторожные обещания реформ, вело подготовку к ним в обстановке строжайшей секретности назначение Заблоцкого было просто невозможным. Его репутация ярого сторонника отмены крепостного права, «красного» бюрократа вместе с новым назначением могла служить для противников реформы неоспоримым знаком подготовки к проведению преобразований. Возможно, поэтому П.Д. Киселёв выбрал более незаметных В.А. Шереметьева и Д.П. Хрущова.

Но как показали дальнейшие события П.Д. Киселёв ошибся в своих расчётах. МГИ после его отставки потеряло приоритетное право разрабатывать крестьянскую реформу, сделавшись историческим плацдармом, подготовившим кадры для будущих преобразований. Как отметил И.А. Христофров «к концу 1850-х гг. образ МГИ как самого передового ведомства николаевский эпохи сильно потускнел»[574]. Теперь разработка, а точнее первые наметки реформы, велись в МВД, где ею занялся А.И. Левшин – бывший директор Департамента Сельского Хозяйства (на его место заступил Заблоцкий)[575]. Заблоцкий и другая «прогрессивная» часть министерства осталась без какой-либо серьёзной поддержки. Но нельзя считать, что Заблоцкий и другие просвещенные бюрократы из МГИ были исключены из числа готовящих крестьянскую реформу. Мы не знаем, как конкретно это происходило, но, несомненно, Заблоцкий знал, что делало МВД, как через А.И. Левшина, с которым его связывали дружеские отношения. Так, вероятно, мог влиять на проблему лично. Косвенно это подтверждает не только многолетняя дружба с Н.А. Милютиным, но и архивные данные. В мае 1856 г. в Хозяйственный департамент МВД под управлением Н.А. Милютина, где сосредоточились все дела, связанные с реформой, неожиданно перешёл Михаил Парфёнович Заблоцкий – младший брат Андрея Парфёновича, до этого много лет служивший в Азиатском департаменте МИД[576]. Весьма вероятно, что в обоих случаях назначению Михаила Заблоцкого лично способствовал Андрей Парфёнович, имевший в этих департаментах прочные старые дружественные связи. И логично предположить, что отныне все разговоры о реформе велись напрямую, по излюбленному способу общения «либеральных бюрократов» – устному.

Затем В.А. Шереметьев вследствие болезни отстранен, новым министром назначен М.Н. Муравьев – главный противник П.Д. Киселёва и его системы управления. Перед своей отставкой П.Д. Киселёв просил не назначать себе в преемники именно М.Н. Муравьева[577]. Такого назначения добились противники освобождения крестьян[578].

А.П. Заблоцкий и М.Н. Муравьев знакомы по Русскому географическому обществу, где оба относились к сторонникам так называемой «русской партии»[579]. Но их отношения не носили характер дружеской приязни. П.П. Семёнов писал, что внутренние взаимоотношения «молодых» членов «русской партии» с Муравьевым складывались неоднозначно: «вожаки оппозиции хоть и не имели непосредственного душевного расположения, но отдавали справедливость выдающемуся уму и сильному характеру этой крупной личности»[580]. При вступлении М.Н. Муравьева в должность, Заблоцкий, по собственному признанию, даже общался с новым министром[581]. Видимо, Андрей Парфёнович имел в виду, что в первое время общался с министром и частным образом, но далее всё свелось только к деловым контактам.

Получив министерский пост М.Н. Муравьев обозначил свою позицию: «У графа Киселёва всё была теория; теорию нужно в сторону, надобно практику»[582]. Идея Муравьева сводилась к разрушению киселёвской системы управления государственной деревней и постройкой новой, основанной на началах, принятых в Удельном ведомстве[583]. Главным пунктом обвинения стал финансовый вопрос – малые доходы, получаемые с государственных крестьян. В защиту «старого» киселёвского устройства в то время решился выступить только Д.П. Хрущов, ставший товарищем министра, и попытавшийся доказать во всеподданнейшей записке Александру II целесообразность существования системы Киселёва.

Разрушение системы и принципов, на которых основано было министерство, больно отозвалось в душе Заблоцкого. Но в то время он со свойственной ему осторожностью так и не решился открыто выступить в защиту бывшего начальника. Но критика больно ударила по Андрею Парфёновичу, о чём он заявил гораздо позже в биографии Киселёва. В своей книге он в открытую назвал М.Н. Муравьева, наряду с А.С. Меншиковым, М.А. Корфом, А.И. Чернышёвым – противниками графа[584]. Причем именно М.Н. Муравьев назван главным порицателем[585]. Для Заблоцкого совершенно не свойственна подобная откровенность и открытое осуждение чьих-либо действий. Но если в книге спустя много лет после событий он сделал исключение, значит факт касался и его самого.

Заблоцкому категорически не нравилась идея о возможности увеличения поборов с крестьян: «…он (Муравьев. – Э.З.) хотел прежде всего остановиться на увеличении поборов с крестьян; я не сочувствовал этой мере, и не скрывал этого»[586]. Также он не разделял принципов, на которых было основано Удельное управление: «удельное управление не составляло администрации в государственном смысле; это было управление помещичье, в котором крестьяне были не целью, а только средством извлекать наиболее дохода из имений, – управление, которое уплату удельного оброка считало «первейшим долгом» (sic!) крестьянина, и, стало быть, исполнение этого долга ставило выше всех обязанностей семейных и гражданских, и таким образом, в уплате оброка видело предназначение всей жизни удельного крестьянства»[587].

Не высказывая открыто претензий к М.Н. Муравьеву, Заблоцкий продолжает служить в МГИ.

15 июня 1857 года, по предложению министра Заблоцкий, не подозревая об этом, отправился в свою последнюю командировку по ведомству государственных имуществ. Министр желал провести осмотр некоторых учреждений подведомственных Департаменту сельского хозяйства, а может под этим предлогом, хотел удалить на некоторое время деятельного директора департамента из Петербурга. Ещё в мае 1857 г. М.Н. Муравьев предложил Заблоцкому самому выбрать объекты и составить маршрут[588]. Он выбрал южную Россию – один из хорошо изученных и объезженных им регионов. Заблоцкий путешествовал не один, в сопровождении помощника редактора Статистического отделения коллежского секретаря В.И. Вешнякова, которым будут написаны все подорожные рапорты, и курьера.

Вновь ему предстояло проехать тысячи верст от Петербурга до Севастополя. В дневнике, самом подробном из сохранившихся, расписан по дням и городам маршрут: Псков, Невель, Витебск, Горки, Чернигов, Киев, Кишинёв, Одесса, Симферополь, Екатеринослав, Харьков, Воронеж, Орел, Москва. На всю поездку – всего 90 дней – три летних месяца, а не привычные полгода.

Заблоцкий осмотрел несколько ферм, в том числе знаменитый Горыгорецкий земледельческий институт – первое в России высшее сельскохозяйственное учебное заведение. В пути он делал заметки, что должен сделать в Горках: «…испытать студентов в умении прививать деревья, испытать в столярном искусстве, в кузнечном и т. п. О жалобах воспитанников школы, готовящих агрономов. Для памяти. Nota bene: Переговорить с Менде о доходах фермы, о молочности коров, о содержании свиней»[589]. В Горках высокого начальника студенты встречали хором, исполняя «Боже, Царя храни!»[590]. Подобная встреча удивила Заблоцкого и приятно потешила его самолюбие, раз удостоилась отметки её в дневнике. Он провел в Горыгорецком институте две недели, познакомился со всеми местными чиновниками, студентами и учениками, отслушал обедню в институтской церкви, осмотрел все учебные корпуса и даже спальни студентов, учебную ферму, фруктовые парки, ботанический и дендрологические сады, огород (последний ему не понравился – «огород фермы на вид не хорош, я приказал держать в лучшем виде»[591]), все механические и технические заведения, сыродельню, плотину, местную пожарную команду. Как и желал он принял участие в испытании студентов в пахании и косьбе. Вместе с осмотром Заблоцкий делал замечания, но в целом, остался очень доволен Горками и в рапорте министру доложил: «учебной и в особенности нравственной частью я вообще остался доволен»[592]. Но сам факт того, что он – высокий начальник и может делать замечания, а не только наблюдать как раньше, доставлял ему удовольствие и в дневнике появляется несвойственное им, как и другим работам, «я» – я осмотрел, я распорядился, я приказал, я передал замечания, я посетил.

В Киевской губернии он осмотрел казенный садовый питомник, частное шелководное заведение, кишиневское и одесское училища садоводства, которое ему совершенно не понравилось. Вместе со служебными делами, он просто осматривал города, посещал местные достопримечательности, пробовал местное вино: «Пробовал бессарабское красное вино и шампанское, то почти цимлянское»[593]. Когда приехал в Одессу, отметил в дневнике, что несколько раз ходил купаться и даже занес в дневник меню одного своего обеда, вместе с ценами, чтобы в конце поездки точно подсчитать расходы: «1 порция супу с рисом – 20 копеек сер., 1 порция ботвиньи – 25 копеек сер., филей с шампиньонами – 25 коп. сер., рыба свежая (скумбрия) – 20 коп. сер., цыплята жареные – 25 коп. сер., компот (груши, яблоко, вишни) – 20 коп. сер., 1 бутылка красного (французского) вина – 50 копеек, 1 бутылка шампанского Редер – 3 рубля 50 копеек»[594]. И, конечно, он увидел Севастополь, разрушенный после Крымской войны, и сухо записал: «Тяжелое чувство»[595]. Наверное, такие же чувства обуревали его и по возвращении в столицу, так как к началу 1859 году отношения Заблоцкого и Муравьева «сделались совершенно натянутыми»[596].

М.Н. Муравьеву не нравилось, что важные посты в министерстве занимали сторонники Киселёва – Хрущов и Заблоцкий. Особенно – положение Андрея Парфёновича в должности директора ДСХ и «оставшегося непоколебимо верным направлению графа Киселёва и пользовавшегося всеобщим уважением и авторитетом»[597]. Во всеподданнейшей записке Д.П. Хрущова на Департамент Сельского хозяйства обращено особое внимание, в отличие от других структур министерства, так как его «существование относится многими знатоками к теории, то есть бесполезным предприятиям»[598]. Весьма вероятно, что это указание намекает на известный императору Александру II конфликт Заблоцкого и Муравьева в министерстве.

Андрей Парфёнович, лишившийся своего покровителя, в этом конфликте проиграл. Он вспоминал: «Чтобы избавится от меня как директора Департамента сельского хозяйства, заведовавшего тогда устройством податей с государственных крестьян, Муравьев обязан выслать повеление о соединении этого Департамента со 2-ым Департаментом государственных имуществ, о поручении обоих департаментов Валуеву, и о назначении меня членом Совета министра государственных имуществ и председателем Ученого комитета»[599]. В 1859 г. М.Н. Муравьев объединил Второй департамент с ДСХ, подчинив их своему протеже П.А. Валуеву, а, Заблоцкий получил почётную, но абсолютно бесполезную должность председателя Учёного комитета. Заблоцкого не устраивало ни такое положение, ни политика нового министра, но, вероятно тогда он не видел возможности перемен и перспективы будущей службы оценивал не самым радостным образом, о чем косвенно свидетельствуют его мемуары.

Но в 1859 г. получив предложение перейти на службу в Государственную канцелярию он покидает МГИ. Уход из МГИ в личном отношении Заблоцкому дался тяжело, сильно затронул его самолюбие. В письме старинному другу, П.И. Кёппену он признается: «Пред Вами, как старинным другом, не скорою, что, оставляя министерство я чувствовал тоже, что может чувствовать человек, у которого отнимают дом, где он родился, провел лучшие годы, многое сделал сам в нем и думал сделать еще больше. Утешаюсь тем, что добрые мои товарищи и сослуживцы разделяют эти чувства»[600]. Дальше, оценив будущие перспективы, насколько можно было, высоко ценя самого себя, Заблоцкий с пафосом напишет: «Но звезда моя еще не закатилась»[601].

Переход в Министерство государственных имуществ стал решающим для формирования взглядов Заблоцкого. Он на практике, в ходе многочисленных служебных командировок, изучал русское сельское хозяйство в подробностях, придя к выводу о необходимости реформ в этой области. Заблоцкий одним из первых либеральных бюрократов в своей записке «О крепостном состоянии в России» заявил о необходимости отмены крепостного права. Несмотря на то, что это мнение было выражено в секретной записке, о нём стало известным многим, что сформировало Заблоцкому в самых различных кругах репутацию сторонника реформы. Будучи по натуре крайне аккуратным и осторожным, Заблоцкий затрагивал этот вопрос в печати и на страницах своих работ только в завуалированном виде.

Изучая русское сельское хозяйство, Заблоцкий обращался к европейским примерам. Но он никогда не копировал западные образцы, а пытался применить их с учётом российскими обстоятельствами. Заблоцкий в первую очередь чиновник-практик. Поэтому, утверждение, что либеральная бюрократия не была знакома с российской действительностью, против которого выступала Л.Г. Захарова, в этом контексте выглядит ещё более спорным.

В своей публицистике Заблоцкий выразил собственные взгляды на причины неустройства сельского хозяйства России. Самая главная причина – существование крепостного права, которое Заблоцкий призывал отменить, видя в самодержавии единственную силу, способную разрешить эту проблему. Другие причины крылись в низком нравственном развитии народа и технической отсталости всего хозяйства.

Заблоцкий разработал собственный метод работы, выражавшийся в переработке официальных отчётов в статьи. Основные особенности метода: интерес к проблеме диктовался служебными заданиями; большая часть работ – следствие практических наблюдений Заблоцкого, сделанных в командировках или частным порядком; изучение поставленных задач всегда выходило за рамки задания. Основной принцип работы – комплексный, всесторонний подход к изучению проблемы. Эти особенности Заблоцкий разрабатывал параллельно, применяя их и к служебной, и к публицистической деятельности.

Истоки метода лежали ещё в студенческой деятельности Заблоцкого, а окончательное формирование относится к середине 1850-х гг. Отсюда же преемственность интересов: студенческие занятия технологией и математикой превратились в увлечение сельским хозяйством, статистикой и экономикой.

Заблоцкий даже с его передовыми взглядами никогда особо не выделялся среди других чиновников, предпочитая вести тихую жизнь. Его таланты и умственные способности находили выражение только в публицистике и служебной деятельности.

К началу 1860-х гг. Заблоцкий накопил огромный теоретический багаж знаний, применение которых стало возможным только в эпоху Великих реформ.