Несмотря на то, что в МВД Заблоцкий работал весьма успешно, а их тандем с Н.А. Милютиным мог быть вполне продуктивным, по неизвестным причинам в 1837 году он перешел в только что учреждённое V Отделение Собственной канцелярии под управлением П.Д. Киселёва.

Отделение занималось подготовкой и проведением ревизии государственных имуществ, а также разрабатывало планы преобразования этой части[270]. Чиновники Отделения занимались составлением всех законопроектов, связанных с созданием Министерства государственных имуществ[271]. Заблоцкому вместе с В.А. Инсарским было поручено составление штатов нового министерства[272]. По свидетельству П. Семёнова Андрей Парфёнович участвовал в составлении «почти всех работ» по образованию и устройству Министерства Государственных Имуществ[273]. Для самого Заблоцкого это время, возможно, не так важно, поскольку, например, в биографии П.Д. Киселёва деятельность V Отделения он никак не рассматривал. Для него учреждение V Отделения, очевидно, не более чем просто факт, только передавший в руки П.Д. Киселёва заведование казёнными имуществами[274].

В отличие от других сотрудников Заблоцкий уже в Пятом Отделении занимал особое положение как чиновник особых поручений. Эта невысокая должность на деле открывала перед ним широкое поле деятельности. Более того она была ему уже хорошо знакома, он был чиновником особых поручений при Хозяйственном департаменте в МВД. Но здесь напрямую подчиняясь министру государственных имуществ, Заблоцкий выполнял самый широкий круг его личных заданий, в том числе действительно особо секретных. В будущем, в МГИ, по крайней мере во всем, что касалось деятельности либерального крыла молодых чиновников министерства, всегда царила атмосфера секретности. Из-за этого точный круг дел Заблоцкого для нас по-прежнему остается в большей степени неизвестным. Но министру П.Д. Киселёву и его подчинённому так быстро удалось найти общий язык, что в дальнейшем, занимая уже более высокие должности в министерстве, Заблоцкий, по-прежнему выполнял самые секретные поручения Киселёва. Точно также было и со всей дальнейшей службой Заблоцкого, будь он чиновником Государственной канцелярии или членом Комитета финансов. В каком-то смысле, по сути, Андрей Заблоцкий навсегда остался чиновником особых поручений.

С момента образования Министерства государственных имуществ Заблоцкий числился чиновником Третьего Департамента (переименован в 1845 г. в Департамент сельского хозяйства), ведавшего учреждениями, занимающимися распространениями сведений о сельском хозяйстве, профильными учебными заведениями и кадастровыми работами[275]. Функции отделений департамента на протяжении времени менялись, но общие предметы оставались неизменными. Здесь было сосредоточено всё управление сельским хозяйством. Несмотря на то, что Заблоцкий числился по этому департаменту, он исполнял обязанности и по другим отделениям министерства, например, замещал должность вице-директора Второго департамента[276].

В разное время вместе с Заблоцким в Третьем департаменте работали Я.А. Соловьев, К.С. Веселовский, К.И. Домонтович, А.К. Гирс. В министерстве он познакомился с И.П. Арапетовым, К.К. Гротом, В.П. Безобразовым. Как верно отметил Б. Линкольн, все они были «чиновниками нового поколения, талантливыми, хорошо образованными, позволившими их способностям выступать в качестве меры их ценности. Под руководством Заблоцкого они нашли возможность проверить свои таланты в конце 1830-х – начале 1840-х гг.»[277]В МГИ встретились представители целого поколения реформатов – главных деятелей крестьянской реформы, крупных финансовых преобразований. Почти все они будут участвовать едва ли не в каждой «великой реформе».

С большинством из «молодых» чиновников Заблоцкий будет работать в РГО, где они образуют так называемую «русскую партию» в противовес главенствующим в обществе учёным немецкого происхождения. А.Э. Циммерман писал, что причиной разделения была не национальность, а «различие взглядов на направление деятельности общества»[278]. Вопрос о роли и степени участия Заблоцкого в «русской партии» остается открытым, поскольку чаще всего он упоминается только как член Географического общества, председатель статистического отделения. Всё тот же Циммерман называет Заблоцкого в числе тех людей, что «были душой русской партии» – Д.А., Н.А. и В.А. Милютиных, К.С. Веселовского, И.П. Арапетова[279].

Заблоцкий был немного старше этих чиновников, но, несмотря на это между ними установились тесные дружеские отношения. Заблоцкий по своему образованию, воспитанию и положению был гораздо ближе к этому поколению молодых чиновников, чем к поколению П.Д. Киселёва-Д.Н. Блудова. Но в своих отношениях с ними, например, с Н.А. Милютиным, Заблоцкий выстраивал наставническую модель отношений, по праву чувствуя себя гораздо более опытным. Можно сказать, что эти отношения выстраивались по модели взаимоотношений Киселёва – Заблоцкого, с той разницей, что в роли наставника выступал сам Заблоцкий. Именно своих «воспитанников» Заблоцкий называл умственными контрабандистами.

Если современники говорили о влиянии Заблоцкого на целую плеяду будущих реформаторов, то на него в наибольшей степени повлиял граф П.Д. Киселёв. Именно он собрал вокруг себя команду молодых чиновников, «наставником» которых стал Заблоцкий. «Для окончательного разрешения крестьянского вопроса Киселёв подготовил чиновников, к которым имел особое доверие, для наиболее ясного понимания ими всей сложности крестьянских проблем. Как министр государственных имуществ он собрал вокруг себя маленький штат преданных чиновников, разделявших его взгляды и обеспечил их возможностью получить всесторонний опыт в решении вопросов сельского хозяйства»[280]. Свидетельств о взаимоотношениях Заблоцкого и П.Д. Киселёва не так много, но друзья и недруги обоих единогласно утверждают об одном – почти абсолютном доверии между ними. На чём основывалась такие близкие отношения министра и подчиненного, можно только предполагать. Все, кто говорил об этом, воспринимали это как неоспоримое утверждение. Видимо, доверие основывалось на личных качествах обоих, и общение их носило сугубо частный характер. Наилучшим подтверждением тёплых дружеских отношений служит биография гр. П.Д. Киселёва, составленная Заблоцким. Андрей Парфёнович считал Павла Дмитриевича своим наставником: «Я учился у него трём общественным добродетелям: законности, порядку, предусмотрительности»[281]. Именно многолетнее тесное общение с Киселёвым «выработало из Заблоцкого-Десятовского истинно-государственного человека»[282]. Граф П.Д. Киселёв однажды записал в своём дневнике: «А.П. З-й, которого я всегда уважал и любил, приехал из Франкфурта нарочно с дружеским визитом. Я должен при этом сказать, что взаимная симпатия успокаивает ум и сердце; и счастье если находишься и в непосредственных сношениях с человеком, на дружбу которого можно рассчитывать»[283].

Если Министерство государственных имуществ было плацдармом подготовки будущего преобразования, то Третий департамент – своего рода кузницей кадров и школой подготовки нового поколения чиновников. Здесь разрабатывалась двуединая реформа государственной деревни, которая, по изначальному замыслу П.Д. Киселёва, по окончании работ в казенной деревне должна была распространиться на помещичьих крестьян. Таким образом, все наметки, касающиеся второй части преобразования, также стекались в департамент, где будущие реформаторы могли на практике и в теории ознакомиться с основными положениями крестьянского вопроса.

В Третьем департаменте Заблоцкий возглавил Статистическое отделение, в чью задачу входило составление статистического описания государственных имуществ[284]. Ничего нового для него в этой работе не было, но масштаб работ был иной. Заблоцкому вместе с коллегами фактически предстояло с нуля создать ещё одну отрасль статистической науки.

И.А. Христофоров писал, что перед чиновниками, занимавшимися статистикой, стояла задача доказать императору и министрам право этой науки на существование и её минимального финансирования. Чиновникам предстояло разработать программу и стандарты для будущих исследований. В этом отношении автор считает образцовым доклад Заблоцкого П.Д. Киселёву о необходимости выделения средств для составления статистического свода повинностей, доходов и расходов крестьян Киевской губернии[285]. Продолжая свои рассуждения И.А. Христофоров высказал гипотезу, что автором доклада был К.С. Веселовский, подчинённый Заблоцкого. Впрочем, кем ни был автор – он, без сомнения, представитель лагеря «молодых» чиновников МГИ. Доказательство тому, отмеченные в «докладе принципиально новые для России представления: в основе государственного управления должно лежать конкретно – эмпирическое знание; качество управления зависит от глубины проникновения профессиональных экспертов в жизнь страны и отдельных её жителей; накопление необходимой информации должно быть постепенной и увязанной с публичной полемикой. В рассуждениях Заблоцкого можно увидеть прототип Редакционных комиссий, ими стали английские Parliament inquiries, привлекшие автора документа сочетанием экспертного подхода с гласностью процедуры»[286]. Благодаря этому докладу в глазах высшей власти должен был сформироваться образ чиновника нового поколения, как раз такого, который воспитывался в министерстве Киселёва – хорошо образованного, на практике знакомого с российской действительностью. Особенно интересно, что, по мнению автора доклада, накопленная информация должна была быть связана с публичной полемикой. Этот постулат в полной мере отражала публицистическая деятельность Заблоцкого, тесно связанная с его государственной службой и всегда посвященная самым актуальным проблемам, обсуждавшимися обществом. И Заблоцкий со всеми особенностями его служебной деятельности идеально подходил под созданный в докладе образ чиновника.

Необходимость обоснования полезности статистики и её защиты горячо обсуждалась и в Русском географическом обществе, членом которого были многие просвещенные бюрократы. Отражением этих споров стал доклад Заблоцкого, прочитанный им на одном из заседаний РГО и впоследствии напечатанный. Сам факт печати неотредактированного доклада, записанного на слух по ходу чтения даже с ошибками в написании известных фамилий, примечателен и показывает, насколько актуальна эта проблема и как быстро нужно было ознакомить с ней читающую публику, дабы рассеять все предубеждения.

В своём докладе, посвященном истории статистики в России, Заблоцкий, апеллируя к западному опыту, показывал, что статистика признается бесполезной в европейских странах, по тем же самым причинам – она представляется не больше, чем «собранием числовых показаний» и не предлагает готовых решений для важнейших вопросов[287]. Здесь же Заблоцкий излагает и свои взгляды на историю возникновения науки в стране, её особенности. Говоря о появлении статистики, автор вновь высказал мысль, что Петр I – создатель русского государства – и расширил её до идеи, что вслед за преобразованиями Петра I появилась и наука: «Петр Великий преобразовал, или лучше создал новую Россию. Важнейшим подвигом его гения без сомнения было то, что он внес в Россию идею Государства; в этой идее, как в едином лоне, начало всех его преобразований. Вместе с этой идеей явилась потребность науки, знания государства»[288].

Воспринимая статистику как вспомогательный инструмент для знакомства с государством и народом, Заблоцкий выделят три основных способа познания государства: с помощью правильной административной отчётности; учёные путешествия; опубликование «людьми практическими» накопленных, в результате путешествий, сведений[289]. Последние два тезиса очень схожи с теми, что были изложены в докладе П.Д. Киселёву, о котором говорилось выше.

Занимаясь статистикой как чиновник МГИ, и как член РГО, Заблоцкий опубликует ещё ряд статистических работ, также активно привлекая статистические данные и в других своих статьях. Но как он сам отмечал: «Как ни важны для статистики числа, они далеко не составляют ни единственного её содержания, ни главного средства к достижению цели статистических исследований, состоящей в определении развития государства в данное время; статистика анализирует совокупность фактов, количественных и качественных; и последние не только весьма часто гораздо более объясняют положение дела, но служат с тем вместе поверкой данных количественных и даже без помощи их указывают верно на положение исследуемого предмета»[290].

В этих произведениях рассматривались вопросы сельскохозяйственной статистики: о видах и количестве домашнего скота, о внутреннем устройстве иностранных колоний. В статье «Материалы для хозяйственной статистики в России» Заблоцкий сделал обзор о домашнем скоте и условиях его содержания в разных местностях страны, обратив особое внимание на описание пород домашнего рогатого скота[291]. В работе «Статистические заметки о состоянии скотоводства» он пытался разрешить вопросы: «До какой степени настоящее состояние скотоводства удовлетворяет разным хозяйственным целям в той или другой полосе Империи; В чем состоят существенно причины упадка или вообще недостаточного состояния нашего скотоводства»[292]. Автор пришёл к выводу, что улучшение состояния скотоводства зависит прямо от улучшения земли: «Увеличение числа скота и улучшение земли могут идти только параллельно, и одно не может перегонять другое. Нельзя улучшить земли, не увеличивая числа скота, но нельзя увеличить количество скота не улучшая земли, иначе земля будет не в состоянии его содержать»[293]. Понимая сложность этой идеи, так как она показывала взаимозависимость между проблемами увеличения скота и улучшения земли, Заблоцкий, не предлагая конкретного решения ограничился общей фразой: «препятствия могут быть побеждены только последовательно, постоянством мер, стремящихся к привидению производительных сил человека и земли в гармоническое соотношение»[294].

В статьях «Статистические сведения об иностранных поселениях» и «Описание меннонистских колоний» подробно рассмотрено хозяйственное устройство колоний: основные предметы занятий, виды промышленности, приведены таблицы о количестве податей и пошлин, выплачиваемых колонистами. В устройстве и хозяйственном положении колоний Заблоцкий не видел ничего неприятного, неустроенного, не делал никаких отрицательных замечаний, а, напротив, старался показать каким продуктивным может быть сельское хозяйство если заниматься им с умом и прилежанием, как делают поселенцы[295].

Ещё одна работа посвящена рассмотрению Заблоцким результатов деятельности конгресса статистиков в Брюсселе[296].

В статье «Движение народонаселения в России» Заблоцкий прибегнул только к помощи статистических данных, чтобы без лишних комментариев показать процесс движения народонаселения[297]. Он свёл данные по православному и иностранным вероисповеданиям в несколько таблиц: об общем числе браков по православному исповеданию, числу родившихся и умерших по каждому иностранному вероисповеданию и т. п. Но вместо итогового заключения Андрей Парфёнович обозначил пункты, по которым выводы могли сделать читатели, проанализировав представленные сведения: общее число родившихся и умерших за 10 лет, число браков, приращение населения и т. д. Таким образом, автор опять предоставлял публике право самой подвести итоги, но указав предварительно на какие моменты ей должно обратить внимание.

В 1840 г. Заблоцкий назначен редактором Журнала Министерства Государственных Имуществ – первого ведомственного издания, начавшего выходить с 1841 г.[298]_{С редакционной работой, За}блоцкий был уже знаком, и отличие здесь в том, что журнал пришлось создавать «с нуля». Также, как и в Журнале Министерства внутренних дел, редакция подчинялась директору департамента (в данном случае главе Третьего департамента Министерства государственных имуществ), а редактор назначался самими министром «из благонадежных и сведущих в государственном хозяйстве чиновников»[299]. Редактору не полагалось отдельного жалованья[300]. Но по уставу Журнала в его ведении находилась особая сумма, состоящая из сумм, выданных ведомством и денег, получаемых от подписчиков, которой он мог распоряжаться по своему усмотрению, а также редактор получал все деньги, оставшиеся после издержек на издание[301]. Таким образом, без заработка Заблоцкий не оставался, что было немаловажно бедному чиновнику, но представить суммы его дохода невозможно. В руках Заблоцкого сосредотачивалась не только практическая сторона, но и финансовая сторона издания, отдавая ему в руки почти полный контроль над всем процессом создания журнала – от составления программы каждой книжки до выплаты зарплат сотрудникам. В руководство Заблоцкому были даны высочайше одобренные документы – общая программа издания и инструкция для редакции[302]. Помощником редактора, по выбору Андрея Парфёновича, стал К.С. Веселовский[303]. По его воспоминаниям, редакция состояла только из двух лиц – Заблоцкого и его самого. Всю работу, по его уверениям, он делал сам, а начальник (Заблоцкий. – Э.З.) только забирал себе деньги[304]. Возможно, на первых порах в редакции работало действительно два человека, в дальнейшем редакция была значительно расширена. Так одним из приглашенных сотрудников Журнала стал кн. В.Ф. Одоевский – член Ученого комитета министерства.

Касаясь принципов редакторской деятельности Заблоцкого, Веселовский отметил: «Заблоцкий, человек крайне осторожный, даже мнительный, был строже самой «чуткой» цензуры. Он смотрел, как говорится «в оба», не только на прямой смысл излагаемого, но и то, к каким толкованиям оно могло бы подать повод»[305]. Это замечание характеризует все работы Заблоцкого. Он всегда был чрезвычайно осторожен в высказываниях и суждениях, что составляло неотъемлемое свойство его личности. Несмотря на серьёзную «внутреннюю» цензуру, журнал, как и любое издание подвергалось общей цензуре, но даже «во время придавленности печати, «ЖМГИ» по общему признанию был лучшим из серьезных журналов и был одной из лучших мер МГИ для распространения сельскохозяйственных знаний»[306]. Передовое положение издания отмечал Н.М. Дружинин: «Журнал выделялся большей содержательностью и в крайне осторожной форме высказывался за преимущества вольно наемного труда перед трудом принудительным»[307]. Н.М. Дружинин, правда, писал, что «по изложению своих статей он оставался недоступен для читателей крестьян»[308]. Но журнал изначально и не предназначался для крестьянского чтения.

Передовое положение издания могло быть только следствием политики министерства. Как вспоминал Заблоцкий, министр в докладах Государю не указывал на крепостное право, как самое существенное препятствие к различным улучшениям в государстве, «но позволял высказывать мысли о том в Журнале МГИ» в завуалированной форме[309]. Так в официальной печати, пожалуй, впервые стали появляться мнения либеральных бюрократов, представителем которых был Заблоцкий. Несомненно, Андрей Парфёнович понимал силу воздействия печатного слова на сознание образованной и малообразованной публики (иначе нельзя объяснить появление «Сельского чтения», «Ручной книжки для грамотного поселянина»). Он называл журналы «истинными perpetum mobile», указывая тем самым на их важное значение в общественной жизни[310]. Но Заблоцкий прекрасно понимал, что «наша публика не привыкла к серьёзному чтению», доказательством чему, по его мнению, тот факт, что «ни один не литературный журнал не издается без пособия Правительства»[311]. Понимая неподготовленность публики, Андрей Парфёнович, хоть и пытался приучить её к чтению серьезной литературы, свою редакторскую политику основывал на том, что его журналы будут читаться людьми, мало разбирающимися в науке, но всё же имеющими какое-либо образование. Однажды, отвечая на просьбу «лесных офицеров» – сотрудников Лесного института, напечатать в Земледельческой газете или Журнале МГИ материалы полезные для их службы, он писал: «Земледельческая газета назначена преимущественно для людей почти незнакомых с науками, ни с научным способом изложения предметов. Трактаты сколь-нибудь обширные основанные на соображениях более или менее сложных, на научных данных в Газете не могут иметь места. Газета, конечно, может быть полезной и для лесных офицеров, но не может, по моему мнению, вполне удовлетворять потребностям людей, получивших более или менее обширное ученое образование и особенно когда имеется в виду цель – поддерживать и развивать это образование как для непосредственных польз службы, так и для интересов науки. В этих видах необходимы такие статьи, которые представляли бы образцы учебной обработки предмета. Статьям такого рода посвящен преимущественно ЖМГИ»[312]. Заблоцкий в своих представлениях разделял ещё предназначение Журнала МГИ и Земледельческой газеты, готовя каждое издание для определённого слоя читателей. Журнал задумывался для более образованной и начитанной публики, газета – для более широкого круга людей, не всегда имеющих специальное образование.

Главная цель обоих изданий – рассказать о деятельности министерства и казённом сельском хозяйстве. В связи с этим, одной из задач журнала стало «объяснять общие экономические начала, на которых зиждется успех всякой промышленной деятельность, знакомить с историческим развитием сих начал у образованных народов, подвергать критическому исследованию сомнительные или спорные предметы и представлять поучительные статьи чисто в практическом отношении»[313]. И что было для самого редактора наиболее важно «поддерживать мысль о необходимости, для пользы самого хозяйства, распространение первоначального образования в классе земледельцев»[314]. В редакторской деятельности просматривается один из главных принципов работы Заблоцкого – всестороннее изучение проблемы – статьи журнала освещали самые разные хозяйственные вопросы, описывая проблемы русского сельского хозяйства с разных сторон[315].

Андрей Парфёнович был редактором журнала до своего назначения директором Департамента Сельского хозяйства в 1856 г. Новая должность дала Заблоцкому полный контроль над изданием, поскольку теперь оно напрямую подчинялось ему.

В 1858 г. лишившись места директора и утратив контроль над ведомственным изданием, Заблоцкий публикует «Указатель» ко всем статьям в ЖМГИ за 16 лет своего редакторства, что стало своеобразным подведением итогов его деятельности как в журнале, так и в министерстве[316]. В книге были указаны основные псевдонимы Заблоцкого, использованные им в ЖМГИ: П. П – нъ, П.П., А.З., А.З-й, Z.D. «Указатель» составлялся перед самым выходом из ведомства, где Заблоцкий прослужил более 20 лет. Эту работу он делал не столько для себя, сколько для общей пользы и удобства читателей, с которыми автор, таким образом, прощался. К концу 1860-х гг. относится появление второго «Указателя» к ЖМГИ, автором которого указывают также Заблоцкого-Десятовского. Но в отличие от первого это издание анонимно. И нет доказательств, что он являлся его составителем. Скорее всего, редактора устанавливают по аналогии с первым трудом.

Редактором «Земледельческой газеты» Заблоцкий был в 1853–1859 гг. О его деятельности здесь известно меньше, поскольку архив редакции сохранился хуже. Известно, что с назначением Андрея Парфёновича изменилась программа издания, включавшая в себя даже мелкие технические изменения, типа смены размеров шрифта[317]. Также, по-видимому, самим Заблоцким была составлена программа преобразований, рассылавшаяся при личном письме нового редактора авторам, составлявшим статьи для газеты[318]. Ни одного такого приложения к письму пока найти не удалось.

Заблоцкий и до своего назначения редактором следил за деятельностью «Земледельческой газеты». В своей статье «Земледельческая газета 1840 г.» он утверждал, что издание удовлетворяло всем современным потребностям русского хозяйства[319]. В работе сделан общий обзор о количестве расходившихся экземпляров и подписчиков в период с 1834–1840 г. Данные о подписчиках были распределены автором по сословиям – дворяне, крестьяне, мещане, купцы, духовные лица, и группам – волостные правления, удельные конторы и разные присутственные места[320]. В статье Заблоцкий сделал обзор нескольких работ, помещённых в газете и имеющих «направление более общее», стремящихся к «разрешению вопросов о хозяйственном положении целой страны»[321].

В обществе газету считали одним из самых либеральных изданий и по уверению А.И. Кошелева она «по-тогдашнему была действительно таковою по милости покровительствовавшего ей министра государственных имуществ»[322]. Основываясь на таком убеждении, Кошелев послал в газету статью, где хоть и не осмелился проводить мысль об отмене крепостного права, но убеждал помещиков, на основаниях указа 1844 г., освобождать дворовых[323].

Помимо работы в ведомственных изданиях Заблоцкий назначен редактором для составления проекта и общего циркуляра по министерству[324]. Опять же навыки такой работы он получил ещё в МВД и ничего нового она для него не представляла. Характеризуя деятельность Заблоцкого в министерстве П.П. Семёнов-Тян-Шанский назвал Андрея Парфёновича «пером Киселёва»[325]. Эта характеристика более всего подчёркивает важность и объём деятельности Заблоцкого в министерстве и степень приближённости к министру. Заблоцкий, владея хорошим русским языком, мог прекрасно исполнять редакторскую должность при П.Д. Киселёве, поскольку министр, свободно изъясняясь на французским языке, по-русски писал плохо, с ошибками. К тому же, несмотря на некоторые изъяны, Заблоцкий, в отличие от своего начальника, получил систематическое образование. Нельзя утверждать, что Заблоцкий писал за П.Д. Киселёва абсолютно всё, он помогал министру в исключительных случаях, как и отмечал П.П. Семёнов, там, «где требовалось ясное и отчетливое изложение по важнейшим государственным вопросам»[326]. Но самое важное, что эту часть его редакторской деятельности отличала объективность и «забвение собственного «я»»[327]. Для Заблоцкого – человека самолюбивого, с большим самомнением, несомненно, было очень тяжело много лет оставаться в тени своего начальника. Но он, на протяжении многих лет переступал через свое эго, ставя службу государству, выше собственных взглядов. И при этом, видимо, даже не высказывал никаких претензий, будучи не согласным с некоторыми аспектами политики П.Д. Киселёва. Только в биографии П.Д. Киселёва Заблоцкий осмелиться аккуратно высказать претензии в адрес давно умершего шефа. Должность редактора Заблоцкий занимал вплоть до 1852 г., когда по неизвестным причинам был от нее отставлен.

Будучи редактором официальных изданий и общих циркуляров по МГИ, Заблоцкий отвечал за формирование облика министерства, за его восприятие публикой, тем самым выполняя весьма важную работу. Назначение на такие должности говорило не только о редакторских и литературных талантах Заблоцкого, но и о большом доверии министра к чиновнику. Поскольку на такие важные посты могли назначаться только сугубо доверенные и сведущие лица.

Несмотря на то, что неизвестен даже приблизительный объём этой работы, можно предположить, что её количество было достаточно велико, но и она была далеко не самым основным занятием Заблоцкого в министерстве Киселёва. Его основное занятие – изучение на практике состояния русского сельского хозяйства. Он объездил практически все губернии Центральной и южной России, совершив за 22 года службы в Министерстве государственных имуществ 11 известных, и еще несколько неотраженных в формулярном списке, командировок. Обычно Заблоцкий ездил в одну командировку за год (известен единичный случай – в 1838 году – две относительно коротких командировки), длившуюся около полугода или чуть больше. Почти постоянное отсутствие Заблоцкого по месту службы свидетельство особой свободной атмосферы в министерстве и такого же вольного отношения начальства к подобным служебным поездкам, ставившим их важнее постоянной бюрократической службы.

Можно попытаться немного реконструировать как проходили эти командировки. Всё начиналось с оформления документов, получения казенной подорожной, без которой нельзя было выехать из города и сбора вещей, так как путешествовать приходилось по нескольку месяцев. Поскольку Заблоцкий путешествовал по казенной надобности, он имел преимущество перед обычным путешественником, например, мог «брать первым лошадей на почтовой станции и платил «прогоны» по установленным ставкам[328]. Большую часть командировки оплачивало министерство, но часть расходов чиновник брал из собственного кармана. Будучи уже директором департамента сельского хозяйства, Заблоцкий получил на свою последнюю командировку на 3 месяца: «При отъезде из департамента получено: на подъем – 600 р., прогонных – 900 р., суточных и квартирных – 243 р. Итого – 1743 р.»[329]. Вероятно, что на расходы чиновников не столь высокого ранга средств выделялось значительно меньше.

После всех бюрократических процедур следовала дорога. Та самая знаменитая русская дорога, которую воспевала и проклинала русская литература: «И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неогляднее и по ту сторону и по другую, помещичьи рыдваны, солдат верхом на лошади, вездесущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без конца…»[330]. Вместе с русской дорогой тянулось и не менее знаменитое русское бездорожье. Несмотря на то, что все командировки начинались поздней весной, продолжались всё лето – время, когда дороги устанавливались, просыхали и становились немного пригодными для езды они шли поздней осени, когда всё снова размывало или уже подмораживало. Но и лето не могло служить гарантией хорошего путешествия, поскольку ко всем неприятностям русской дороги добавлялась непредсказуемая погода от жары: «Ох, лето красное! Любил бы я тебя, когда бы не зной, да пыль, да комары, да мухи» до холода «Но наше северное лето, карикатура южных зим»[331]. В таких условиях, в тарантасе, буквально как литературные герои В.А. Соллогуба, Заблоцкий проедет ни один раз[332].

В 1837 г. под руководством П.И. Кёппена Заблоцкий вместе с Николаем Милютиным совершили поездку по южному краю России, где изучали хозяйственное положение крестьян[333]. Дмитрий Милютин, описывавший в своих воспоминаниях командировку брата, почему-то не упомянул Заблоцкого как одного из её членов[334]. Помимо глобальной задачи – изучения хозяйственного положения крестьян – практической задачей стало составление статистического и камерального описания Таврической губернии[335].

На самом деле перед чиновниками стояло ещё больше задач. Дмитрий Милютин даже не сможет перечислить все исследования, которыми занимался его брат: «Они прибыли в начале в июне в Симферополь откуда начались их исследования, статистические, экономические, этнографические и. т. д.»[336]. Не только эта, но и все другие подобные поездки всегда включали в себя целый комплекс дел. Большое количество дел требовало много времени. Эта командировка растянулась больше чем на полгода, начавшись в июне 1837 года, она закончилась едва ли не весной следующего 1838 г. Часть времени ушла на обработку сведений, так всю зиму 1837–1838 гг. П.И. Кёппен, Заблоцкий и Н. Милютин провели в Симферополе «для приведения в порядок всей массы собранных сведений и составления полного отчета о результатах путешествия»[337]. Отчёты, составлявшиеся, непосредственно на месте, основанные на недавних впечатлениях, включали самые свежие данные и были гораздо более реалистичными, чем «кабинетные». Другую часть времени, составлявшего едва ли не половину всей поездки, сжирали длительные, утомительные переезды между городами и весями. Занимаясь своими мемуарами уже в конце XIX века, Дмитрий Милютин с удивлением и некоторым ужасом вспоминал, что в середине столетия путешествие из Москвы в Ставрополь однажды заняло у него 23 дня[338].

Привлечение к командировке Н. Милютина – чиновника другого министерства – свидетельство особых контактов, как между самими чиновниками, так и между министерствами, допускавшими, подобные смежные поездки. Как вспоминал В.А. Инсарский, П.Д. Киселёв испросил Высочайшего повеления для привлечения чиновников других ведомств к работам в Пятом Отделении, так как в новом ведомстве ещё не хватало собственных сотрудников[339]. Многие из привлечённых чиновников в составе «приуготовительных комиссий» были отправлены в различные губернии Империи для составления описания государственных имуществ[340]. Подобные комиссии, по уверениям В.А. Инсарского, состояли из пяти человек – председателя, двух старших чиновников и двух младших[341]. Одной из таких комиссий и стала группа Кёппена – Милютина – Заблоцкого, с которыми, вероятно, могли быть и другие чиновники.

В апреле 1838 г. состоялась командировка Заблоцкого с секретными поручениями в Москву[342]. Официально ему было поручено собрать сведения о московских рогожских и преображенских раскольниках и казённых волостях Гжельской и Гуслицкой[343]. В ведение МГИ не входили дела, связанные с расколом, традиционно этими проблемами занималось МВД. Почему в данный момент вопросом занялось ведомство Киселёва не до конца ясно. Но посылка в такую командировку Заблоцкого, которому также не приходилось заниматься религиозными вопросами, свидетельство глубокого личного доверия к нему министра.

Предыстория такова: 7 марта 1838 г. Комиссия из трёх членов: шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа, министра гос. имуществ П.Д. Киселёва и обер-прокурора Св. Синода гр. Н.А. Протасова рассматривала анонимную записку о рогожских старообрядцах в Москве; предметом этой записки стал вопрос: «…стоит ли дозволить рогожским священникам в Москве избирать себе новых священников взамен больных или умерших, оставленных им в 1827 г. по соизволению императора»[344]. По-видимому, речь шла о последствиях указа 8 ноября 1827 года, воспрещавшего принимать новых священников на Рогожское кладбище[345]. Поскольку к моменту опубликования указа на Рогожском кладбище оставалось только пять священников, перед рогожскими жителями появлялась перспектива остаться без священников[346].

По результатам заседания П.Д. Киселёв послал Заблоцкого в командировку с целью: «…узнать настоящее положение раскольников, чтобы убедится, насколько они держаться раскола и не представится ли возможность привести их к единоверию»[347]. Как отмечено в некоторых документах поездка организована «вследствие высочайшего поручения»[348]. По результатам Заблоцкий составил записку, видимо сразу засекреченную – на полях документа и сопровождающих его писем стоят грифы «секретно»[349]. В архивном деле сохранились письма Киселёва к Н.А. Протасову и А.Х. Бенкендорфу, с которыми он препровождал к ним записку. Причём к обер-прокурору направлен документ целиком, но Киселёв не указывал имени автора, а к шефу жандармов отправлено только извлечение из записки, с указанием на Заблоцкого как автора[350]. Предварительно проект извлечений для А.Х. Бенкендорфа также был показан Н.А. Протасову[351]. Записка составлена в мае 1838 г., тогда же прочитана Киселёвым и доставлена Н.А. Протасову, но извлечение из неё отправлено Бенкендорфу только осенью.[352]Такой длительный перерыв объясняется только тем, что летом 1838 г. Заблоцкий снова в командировке, а исходя из атмосферы секретности, окружавшей дело, составить такой документ мог только сам автор записки[353]. Дальнейший ход дела неизвестен, в формулярном списке отмечено что «поручение исполнено удовлетворительно, о чем доведено до Высочайшего сведения»[354].

Архивное дело, куда входит записка Заблоцкого, состоит из нескольких документов: непосредственно самой записки – «Общий взгляд на состоянии московских раскольников», отдельных записок – «О рогожских раскольниках», «Разговор с рогожскими старообрядцами», «Замечания о Гуслицах», «Примечания», а также списков: о численности московских раскольников; о «московских купцах, составляющих главных распорядителей раскола» с пофамильным перечислением оных; о «недвижимых имениях, принадлежащих Преображенскому Богадельному дому». Не все записки и списки подписаны самим Заблоцким, но по утверждению архивных описей он автор всех документов без исключения[355].

По мысли Андрея Парфёновича главная здесь не сама записка, а документ – «О рогожских раскольниках», включающий в себя раздел «Ответы на вопросы Господина Министра». Этот документ появился только вследствие личного желания Заблоцкого, писавшего: «при собрании сведений о настоящем положении раскольников я руководствовался вопросами, предложенными мне Господином Министром. Прежде нежели буду иметь честь отвечать на сии вопросы считаю необходимым представить общее обозрение Московских раскольников и осмеливаюсь изложить мое мнение о средствах, кои нужны для обращения старообрядцев в православие или по крайней мере единоверие»[356]. Заблоцкий вновь следовал своим принципам работы – изучить проблему всесторонне, даже если это не входит в круг поставленных ему задач.

Вопросы министра таковы: 1) нет ли в массе рогожских раскольников таких, которые желали бы обратиться в единоверие, не обращаются ли раскольники за недостатком собственных священников к нашим; 2) точно ли справедливо, что положение старообрядцев так стеснительно, что от недостатка в попах младенцы не крестятся, мертвые не погребаются; 3) при дальнейшем запрещении иметь беглых попов, не пойдут ли раскольники в православие, или для того непременно нужно удалить влияние старшин; 4) чем поддерживают старшины своё влияние; 5) кто в Москве вожатые не явные, а тайные раскольников: с кем они имеют связи по главным местам раскола: в Перми, Сибири; и имеют ли связистов чиновниками Санкт-Петербурга и Москвы; 6) не распространяются ли молва, что правительство уступит домогательству расколов или напротив; 7) какие толки происходят среди раскольников в рассуждении действий правительства и не заметно ли упорства в виде отчаяния, готового на неповиновение явное; 8) соблюдается ли данное единоверцам обещание о сохранении их обрядов богослужения неприкосновенными и не пробуждаются ли они духовным начальством к каким либо нововведениям в оном и каким именно; 9) все ли старообрядцы участвуют в домогательстве иметь попов или только главные[357]. Все ответы Заблоцкого на эти вопросы краткие, чёткие, с приведением практических примеров.

В отличие от этого документа записка – «Общий взгляд на состояние раскольников» более пространна, в ней даны характеристики московскому и уездным обществам старообрядцев, нравственному состоянию раскольников, их отношению к правительству и прочим сословиям. Также Заблоцкий высказал свои мысли касательно будущей участи старообрядцев и предложил средства к их обращению. Как главную особенность московских староверов он сразу выделил, что «между ними образовалась не только религиозная, но в некотором отношении гражданская община; поэтому выражение – он нашего согласия – имеет смысл не один религиозный»[358]. Именно такие отношения составляли основу общины московских раскольников. В каком-то смысле Заблоцкий воспринимал старообрядчество как отдельное сословие, так как между ними «установился муниципалитет, сильный своим единодушием, повиновением старшинам и готовностью жертвовать для общего дела»[359].

По мнению Андрея Парфёновича, правительство, обращая внимание на другие раскольничьи места упустило из виду, что «главный корень раскола находится в Москве»[360]. Подобному влиянию Первопрестольной способствовало обладание местными раскольниками огромными капиталами и «участие во всех первых торговых делах, большая возможность получать скоро известия о распоряжениях, наконец сосредоточение в Москве коммерческих и других житейских сношений – всё делает Рогожское кладбище, если не главным местом по святости, то главным по политическому между раскольниками значению»[361]. О религиозном и политическом главенстве Москвы среди старообрядческих общин писал другой чиновник, непосредственно занимавшийся изучением раскола – Павел Иванович Мельников (псевдоним – Андрей Печерский). В своей художественной дилогии «В лесах» и «На горах», написанной на основе сведений, полученных Мельниковым в ходе экспедиций по староверским местам, внимание насельников старообрядческих скитов постоянно обращено на мнение Москвы – «Чем станем кормиться, как с Москвой разорвёмся?» – говорила одна из героинь книги[362].

Отношение Правительства к старообрядцам Заблоцкий характеризует как неопределённое[363]. Все средства, которыми правительство действовало на старообрядчество он находил не достаточными, вследствие корыстолюбия чиновников, наблюдающих за рогожцами и скрытого нерасположения раскольников к высшим духовным властям и приходскому духовенству[364].

Общее положение раскольников Заблоцкий обозначил как кризисное и потому самое удачное для обращения: «критическое время нравственно-религиозного перелома, когда утихли гонения и жар фанатизма и непомерной ревности, а между тем не настало конечное охлаждение ума и сердца – должно быть драгоценно в делах врачевания и может быть единственным, когда есть надежда возвратить их к здравомыслию»[365]. Все предпринятые Правительством средства, особенно жёсткие полицейские меры, Заблоцкий считал вредными. Применение подобных мер он не отрицал полностью, предлагая направить их на разрушение московской общины староверов – краеугольного камня, на котором держался раскол. Уничтожение всей московской общины повлекло бы за собой крайнее ослабление общин в других местностях Империи[366]. Такие же полицейские меры он предлагал для ослабления Преображенской общины[367]. Единственное средство к врачеванию Заблоцкий видел в просвещении – «универсальном лекарстве против всех заблуждений человеческих»[368]. В этом отношении он предложил только два средства – дать священников Рогожскому кладбищу, с подчинением их обер-прокурору и усилить школы, дабы непосредственно воздействовать на образование[369]. Священников Заблоцкий предлагал брать тех, которые окончили не только семинарию «бессилие которой и даже вред очевидно подтверждается состоянием нашего духовенства», а «людей истинно образованных»[370]. Эта мера шла в разрез с общей политикой правительства в отношении раскола, всячески стремившейся не допустить появление священников у староверов. Так что это предложение было весьма смелым и откровенным. Вторую меру об устройстве школ автор связывал с необходимостью общего образования простого народа[371]. Заблоцкий почти никогда не предлагал радикальных мер для любого преобразования, но здесь он сознательно предложил единственную кардинальную меру – «отрицать права почётного гражданства для раскольников и лишить их права получать ордена и медали». Но он сам же находил подобный способ разрешения проблемы слишком резким, поскольку он не согласовывался с «общей веротерпимостью в государстве, когда правами почетного гражданства могут пользоваться даже не христиане». На полях записки, напротив этого предложения, П.Д. Киселёв оставил пометку «и я нахожу, что это было бы слишком круто»[372].

В записке Заблоцкий ни разу не обратился к сути религиозных воззрений старообрядцев, составлявших смысл раскола. Для него раскол выражался не в расхождении вопросов о вере, а в «невежестве народа, в совершенном умственном застое»[373]. Предлагая просвещение, как способ разрешения религиозных проблем, он выступал отчасти как сторонник эпохи Просвещения с его идеей о превосходстве человеческого разума.

Записка хоть и не связана со всей деятельностью Заблоцкого, однако полностью находилась в русле политики, проводимой Николаем I в отношении старообрядчества. Правительство стремилось перевести старообрядчество на «начала единоверия» и вспоможением для этой цели вполне служило расследование Заблоцкого. Но при этом сама поездка и обстоятельства ее возникновения не связаны с какими-либо правительственными мероприятиями в этой сфере того времени.

Летом 1838 г. Заблоцкий, по состоянию здоровья, просил дозволения уехать на лечение заграницу или на Кавказ. Но одновременно, «желая быть полезным на службе» был готов в отпуске собирать необходимые для начальства сведения[374]. Подобное рвение к службе, вопреки состоянию здоровья, было искренним желанием принести пользу, а не выслужиться. Подобные случаи для просвещенных бюрократов были не редкостью, а скорее правилом. Николай Милютин однажды также желал отправиться в отпуск, но получив заманчивое предложение о новой командировке, отринул мысль об отдыхе, предпочтя ему интересную поездку[375]. Точно так же поступит другой чиновник МВД, славянофил И.С. Аксаков «отказываясь от выгодных в карьерном отношении должностей, в письме отцу так формулировал цель своей службы: «Я хочу ездить по России, и только»[376].

Начальство Заблоцкого вняв его пожеланиям, отправило его на Кавказ и в Астраханскую губернию для сбора сведений о положении хозяйственных учреждений МГИ, осмотра немецких колоний и «равно для обозрения мест примечательных в хозяйственном отношении».[377]Целью поездки также было собрание сведений о шелководстве[378]. В результате этой командировки появились «Путевые заметки из Астрахани», статья «О шелководстве в юго-восточной России», как раз повторяющая основной отчёт начальству. В этой статье Заблоцкий рассказывал об удачных опытах сельских хозяев и популяризировал идею разведения шелковицы и обустройства шелкопрядильных мастерских в южном крае России.

К 1838 г. относится появление статьи о рыбных промыслах, где сделана попытка собрать воедино все известные сведения о промысле в Империи, так как в России не существовало подобного обобщающего труда[379]. По своему содержанию статья носила «кабинетный характер» и не была связана ни с одной командировкой Заблоцкого[380]. С другой стороны, она явно писалась буквально «на коленке» в длительных командировках, которых в том году у Заблоцкого было две. Автор скрупулёзно описывал места промысла, способы заготовления рыбы, орудия ловли, охватывая крупнейшие рыболовные местности Империи от берегов Балтийского до Каспийского и Черного морей, обращая внимание на способы возможного улучшения промысла, приводя замечания об улучшении ловли сельдей и способа их засолки[381]. Возможно, эта работа пригодится Заблоцкому позже в начале 1850-х гг., когда по Высочайшей воле начнётся «производство учёного исследования отечественного рыболовства» и Заблоцкий примет в нём участие, но, скорее, как организатор исследований[382].

В 1839 г. состоялась ещё одна поездка по южному краю империи, не отраженная ни в одном из формулярных списков Заблоцкого. Упоминания о ней находятся в письмах Николая Милютина. Зимой 1839 г. Заблоцкий предложил другу отправиться с ним в поездку, на что получил согласие и вместе они обговорили предстоящую командировку со своими начальниками – В.И. Карнеевым и М.И. Лексом. Согласившись на участие Н.А. Милютина, В.И. Карнеев предостерёг что он «может многое потерять на службе новой поездкой» и ничего не выиграть по министерству государственных имуществ[383]. Старшим членом в предполагаемом путешествии назначен был Заблоцкий, которому должны были выдать необходимые средства. В план поездки входила Малороссия, юг России, и по возможности Кавказская область и Астраханская губерния[384]. Этот маршрут отчасти совпадал с предыдущей поездкой Заблоцкого. Первоначально на участие Н. Милютина согласился и П.Д. Киселёв, но впоследствии решение своё переменил, указав на то, что «по цели самого поручения ему надо посылать непременно своих чиновников»[385]. Милютину удалось свести Заблоцкого с И.П. Арапетовым и они отправились в поездку вместе[386]. Не до конца ясно почему Николай Алексеевич утверждал, что познакомил Заблоцкого и И.П. Арапетова, если они оба служили в МГИ и были знакомы[387]. Поездка продолжалась с весны по осень 1839 г., чем завершилась неизвестно.

В 1840 г. Заблоцкий послан в Екатеринославскую и Харьковскую губернию для проверки положений о кадастре. До нас сохранился его отчёт, но отдельной работы о кадастре он, видимо, не написал. В программе издания первой книжки ЖМГИ на 1841 год за Заблоцким значится статья «Обзор главнейших систем кадастра»[388]. Работа в свет так и не вышла и вместо неё в той же книжке появилась статья «Замечания на суждения барона Ридезеля о кадастре»[389]. Этот небольшой труд свидетельствовал об интересе автора к недавно обстоятельно изученной теме.

Что касается самого отчёта, то Заблоцкий произвёл оценку селений с «точностью и внимательностью» и считал, что некоторые из положений о кадастре не применимы к состоянию сельского хозяйства государственных крестьян. Комиссия кадастра рассмотрев отчёт положила принять замечания Заблоцкого при изменении положения о кадастре[390].

В 1841 г. он послан в командировку с секретными поручениями в центральные и южные губернии. По утверждению П.П. Семёнова негласное участие в поездке принял Н.А. Милютин[391]. В то время как в описях дел V Отделения вторым участником значится И.П. Арапетов[392]. Заблоцкий вспоминал, что в командировку отправились двое доверенных министру чиновника[393]. Вероятнее всего, вторым действительно был Н.А. Милютин, отношения которого с дядей П.Д. Киселёвым в тот момент наладились. Под предлогом изучения положения государственных крестьян участники поездки вникали в положение крестьян помещичьих[394]. Поездка под руководством опытного Заблоцкого оказала огромное влияние на формирование мировоззрения Н.А. Милютина и «сделала его окончательным сторонником высокой идеи его дяди об освобождении крестьян»[395]. Совместное сотрудничество позволило Н.А. Милютину значительно «усовершенствоваться в ясности изложения предметов государственного значения»[396]. Представители «либеральной бюрократии» воспринимали Заблоцкого в некотором роде как своего наставника, учителя и признавали его влияние на них. Постоянное взаимодействие между собой на работе, в путешествиях, в общественных кружках и салонах, в минуты отдыха, постоянная служебная занятость породили между ними особый тип общения – устный. Просвещенные бюрократы иногда просто в силу отсутствия времени на написание письма предпочитали вживую обсуждать насущные проблемы.

По итогам этой и предыдущих командировок появились многие статьи: «Хозяйственные замечания о некоторых губерниях южного края России», «Хозяйственные известия из Нижнего Новгорода», «Описание меннонистских колоний в России», «Статистические сведения об иностранных поселениях в России».

Но главным результатом секретной поездки стала «Записка о крепостном состоянии», написанная в 1841 г. по заказу министра государственных имуществ гр. П.Д. Киселёва для представления Николаю I[397]. Несмотря на дальнейшую судьбу этого важного документа, важно отметить, что он изначально готовился именно для подачи Государю – на пакете, в котором лежала записка собственной рукой министра надписано «для предоставления его императорскому величеству»[398]. По прочтении П.Д. Киселёвым не представлена императору и засекречена. Впервые опубликована самим Андреем Парфёновичем с небольшими купюрами, касающимися только сокращения фамилий, в 1881 году в труде «Граф П.Д. Киселёв и его время». До момента публикации имела широкое хождение в рукописных копиях.

Неизвестным образом копия документа попала в руки кн. А.С. Меншикова, узнавшим имя автора, хотя записка хранилась в личных бумагах П.Д. Киселёва без указания имени. Содержание «Записки» шло в разрез с мнением князя, обрушившегося по прочтении с порицаниями и на самого П.Д. Киселёва и на автора[399]. До этого момента, по словам Заблоцкого, отношения П.Д. Киселёва и А.С. Меншикова были старинными и дружескими. После прочтения князем «Записки» и его критики, П.Д. Киселёв навсегда разорвал дружественные связи с А.С. Меншиковым[400]. Конечно, этот случай более всего характеризует П.Д. Киселёва и его отношение к проблеме крестьянского вопроса – защитить свои взгляды и схожие своего подчинённого, в ущерб старым дружеским сношениям. В связи с этим следует указать, что самая известная характеристика Заблоцкого – как раз высказывание князя А.С. Меншикова, назвавшего его «адъютантом Пугачёва»[401]. Конечно, она в большей степени обозначает отношение А.С. Меншикова к П.Д. Киселёву и его политике, но с другой показывает степень приближенности Заблоцкого к министру государственных имуществ. В мемуарной литературе эта характеристика обычно не связана ни с каким конкретным временем, но представляется весьма возможным, что её появление связано, в том числе и со знакомством Меншикова с «Запиской 1841 г.» Заблоцкого.

Записку читали в кружке М.В. Петрашевского, куда она попала через Владимира Милютина. После разгона кружка старшие братья Милютины опасались, чтобы нахождение работы Заблоцкого не послужило к аресту многих лиц и решились вернуть записку, напрямую обратившись к кн. А.Ф. Голицыну, члену следственной комиссии. Князь, выслушав просьбу Дмитрия Милютина молча открыл шкаф, показал записку и сказал: «Читал я один. Пока я жив – никуда отсюда не выйдет»[402]. Так «Записка» Заблоцкого – явление во многом уникальное, официально являясь секретным документом, записка имела самое широкое хождение в списках, попадая в не самые «благонадежные руки», и подобное достаточно широкое распространение такого рода документа при полном отсутствии каких-либо последствий для автора, свидетельство того, что делалось это, вероятнее всего, с негласного разрешения вышестоящего начальства.

Первый краткий анализ «Записки» принадлежал самому Заблоцкому, кратко пересказавшему её основное содержание в биографии гр. П.Д. Киселёва. Автор описал структуру документа, выделил основные условия реформы, повторив свою мысль, что только самодержавие может быть единственной силой способной разрешить вопрос о крепостном праве[403].

Работа состоит из введения, исторического обзора и основной части, делящейся на параграфы и краткого заключения. В основной части подробно рассмотрено хозяйственное положение из-дельных, оброчных, смешанных, дворовых, фабричных, заводских крестьян, управление помещичьими имениями, домашний быт, нравственность, характер взаимных отношений помещика с крестьянами, влияние крепостного права на качество труда, составление капиталов, развитие промышленности и благосостояния народа. Отдельным пунктом выделены «толки крестьян и мнения помещиков о крепостном состоянии».

В «Записке» Заблоцкий рассмотрел вопрос о существовании крепостного права, приступая к нему со всех сторон: «в основаниях исторических, в отношении хозяйственном и нравственном»[404]. Автор специально избегал в работе политической стороны. Затрагивать эту тему здесь было бы неправильно, отчасти и потому что заказчиком записки является министр П.Д. Киселёв. Несмотря на то, что автор не коснулся политических моментов содержание «Записки» заставило П.Д. Киселёва её засекретить. С другой стороны, в заключение, говоря о созревшей необходимости отмены крепостного права, он обратился к этому вопросу, обозначив свою принципиальную позицию, что «одна только самодержавная власть в состоянии пролить новый источник жизни, обеспечив свободное и разумное развитие народной деятельности»[405]. Так Заблоцкий одним из первых представителей «либеральной бюрократии» сформулировал и предложил способ разрешения крестьянского вопроса. Обращение же к этой теме показатель того, что Заблоцкий всеобъемлюще рассмотрел проблему, коснувшись и политической стороны вопроса.

При рассмотрении хозяйственного положения крестьян он сознательно не хотел прибегать к статистическим методам: «должно отказаться добровольно от математической лести цифр», а использовал только рассуждения в качестве орудия убеждения[406]. Но когда для подтверждения своего мнения ему понадобились статические данные, они были приведены. Например, для опровержения «существования связи между успехами торговли и крепостным правом»[407]. Показывая на страницах «Записки», что для отмены крепостного права «время созрело», в подведении итогов Заблоцкий противоречит себе: «весь вопрос состоит не в том: время ли приступить к преобразованию, а лишь в том, каким образом дать движение сему делу без особых потрясений»[408]. В конце, он обозначает единственно возможный для него вариант решения – необходимость уничтожения крепостного состояния.

Андрей Парфёнович не рассматривал способы практического разрешении проблемы, поскольку, по его мнению, это не входило в задачи записки, и ограничился двумя советами: «Должно отвергнуть всякую мысль о совершенном лишении крестьян земли; Нельзя допустить в настоящее время возможности установить отношения крестьян с помещиками на взаимном, свободном согласии, по силе контрактов», призывая к постепенности решения вопроса без особых потрясений[409]. Данные утверждения отсылают к критике гр. П.Д. Киселёвым крестьянского проекта кн. А.С. Меншикова, рассматривавшегося Секретным комитетом 1839–1842 г. Здесь Заблоцкий, так же, как и его начальник, выступает против основных пунктов программы кн. А.С. Меншикова[410]. В этой связи, можно высказать предположение об особой связи между появлением «Записки» и деятельностью П.Д. Киселёва в Комитете. Об этой связи писал сам Заблоцкий, связывая свою отправку в командировку, а, следовательно, и «Записку», с тем, что его начальнику для подкрепления своих положений, высказанных в Секретном комитете и «основанных на общих началах» потребовалось «запастись фактами»[411].

На такую же связь указывал П.П. Семёнов, говоря о противодействии Секретного Комитета графу П.Д. Киселёву, вынудившего его засекретить «Записку»[412]. Но Заблоцкий выступал не против совершения подобных сделок, а настаивал на невозможности их заключения на справедливой и правомерной основе из-за морально-нравственной неготовности помещиков и крестьян:

«в народе нашем не развиты ещё понятия о правах и обязанностях; ни с той, ни с другой стороны нельзя еще ожидать ненарушимости исполнения взятых на себя добровольно условий. Они будут нарушаться беспрестанно и повлекут за собой нескончаемые беспорядки»[413]. Обращение к этой теме на страницах «Записки» ещё одно свидетельство её связи с деятельностью Секретного комитета.

Эти тезисы важны для понимания взглядов Андрея Парфёновича. Первую свою мысль он повторит в Редакционных комиссиях, где будет обсуждаться вопрос о возможности безземельного освобождения крестьян. Ко второй обратится в своей полемике с А.С. Хомяковым в 1842 г. «Записка» оказала большое влияние на содержание статей Заблоцкого 1840–1850-х гг.

Говоря о повсеместном вредном влиянии крепостного права, Заблоцкий-Десятовский на деле, не высказывался открыто и резко против существования явления. Он только свёл воедино многочисленные сведения и примеры об ужасах крепостного состояния. Написанная по результатам практических поездок Заблоцкого, записка – собрание воедино многих теоретических сведений, почти без предложений практической реализации её основной идеи.

Несмотря на свою репутацию сторонника отмены крепостного права Заблоцкий не так часто высказывался на страницах своих работ за уничтожение этого явления и всегда делал это с большой осторожностью.

К вопросу о необходимости уничтожения крепостного состояния Заблоцкий обратился ещё в двух своих записках. Первая – написана для великой княгини Елены Павловны и носит схожее название со запиской 1841 года «О крепостном состоянии»[414]. Её появление относится к середине 1850-х гг., очевидно ко времени Крымской войны. Документ появился в иных обстоятельствах, когда «последние события в самых закоренелых и в самых недальновидных умах должны пробудить убеждения, что основания, на которых доселе развивалась экономическая жизнь России, произвели все, что они могли произвести»[415]. Понимая это, Заблоцкий писал, «современный вопрос не в этом: нужно ли изменить крепостное состояние, а в том: каким образом это сделать; об только вопросе и будет речь в настоящей записке»[416]. Как и во многих других случаях для решения проблемы, Заблоцкий прибегнул к западноевропейскому опыту Австрии и Пруссии, попутно затронув вопрос о крепостном праве в Остзейских провинциях. Осветив историю существования и отмены крепостного состояния в других странах, он не призывал слепо копировать чужой опыт для российской действительности. Заблоцкий сделал только выводы, которые в дальнейшем могли быть применены с учётом местных условий.

Касаясь одной из основных проблем разрешения крестьянского вопроса – личного освобождения крестьян и вопроса о земельном или безземельном освобождении он писал: «личная свобода не только крестьян, но и дворовых, нигде не считалась предметом подлежавшим выкупу, они везде получали свободу личную как восстановленное право; утверждение за крестьянами земель, на которых они живут, было такой естественной необходимостью в глазах германских правительств, что вместе с освобождением крестьян принимались меры к утверждению за ними поземельной собственности; укрепление земли за крестьянами достигалось с одной стороны выкупом, с другой предоставлением крестьянам в собственность части земель, им занимаемых, в виде вознаграждения за уничтожение лежавших на помещиках обязанностей в отношении крестьян; освобождение крестьян без земли в наших Остзейских губерниях уже показало неудобство, не выгоду и даже опасность этой меры и необходимость упрочить за крестьянами обрабатываемые им на себя земли»[417]. Опираясь на европейские исторические примеры, Заблоцкий в этой работе сформулировал свои основные позиции по вопросу о практическом способе освобождения крестьян в России, во многом напоминавшие главные требования либерального большинства Редакционных комиссий – личное освобождение крестьян с землей.

В другой работе он обратился к проблеме частной инициативы в разрешении крестьянского вопроса. В записке для великого князя Константина Николаевича, написанной в 1856 г. Заблоцкий предупреждал, что «если правительство не овладеет вопросом и не заявит твердой воли с соблюдением всей возможной осторожности и с соразмерным вознаграждением владельцев, возвести крепостное сословие до гражданской свободы, то события опередят его»[418]. По мнению Андрея Парфёновича, частные лица могли действовать только словом, приучая общество к мысли о неизбежности упразднения крепостного права[419]. Но даже их действия должны были находиться под опекой и поддержкой правительства. Заблоцкий считал, что для надлежащего успеха действий частных лиц, необходимо сосредоточить их действия и придать им «безвредную гласность» и с этой целью учредить при Московском и Петербургском обществах сельского хозяйства особые отделения сельского управления, которые бы занимались подготовкой необходимых сведений для улучшения хозяйственного быта[420]. Последний тезис – о действии частных лиц – стал теоретическим осмыслением всей многолетней практической деятельности Заблоцкого, как журналиста, просвещавшего публику о проблемах русского сельского хозяйства.

В 1844 г. Заблоцкий по делам службы, как председатель Комитета для окончания дел по устройству управлению государственными имуществами в Остзейских губерниях, приехал в Ригу. Помимо служебных занятий Заблоцкий гулял по городу, посещал местное немецкое кладбище, которое более всего его поразило. Оно настолько понравилось путешественнику, что его описание занимает большую часть рабочей тетради. В чистом, ухоженном кладбище, в отношении немцев к могилам своих предков Заблоцкий видит признаки гражданского просвещенного общества: «Тот, кто дорожит прахом родных, почивших, дорожит и интересами живых. Отлично памятна любовь немцев к их предкам: их предки – точно роднее им гораздо. Во всем виден дух общественности»[421]. Соседнее, русское кладбище приводит его только в уныние.

Начало 1840-х годов было для Заблоцкого самым удачным временем как в карьерном, так и личном плане. «По дороге на свою родину из Москвы», а возможно, совершая свою очередную командировку, коих в 1840-ых гг. у него было множество, в имении Апраксиных – Брасово, Заблоцкий познакомился со своей будущей женой Фанни Генриховой (Андреевной) Андрюс (Эндрюс), служившей гувернанткой графских детей[422]. Далее последует свадьба, венчание состоится 21 апреля 1841 г. в придворной церкви Мраморного дворца[423], а потом рождение двух дочерей: Елизаветы в 1842 г. и Ольги (отец звал её Леля, мать – Олинькой) в 1845 г.[424]Восприемниками девочек стали близкие друзья и знакомые родителей. Одним из восприемников Елизаветы – коллега Заблоцкого по МГИ – Николай Ильич Тимковский[425], восприемником Ольги – кн. В.Ф. Одоевский – один из ближайших друзей и коллег её отца[426]. Восприемницей обеих дочерей стала графиня Софья Петровна Апраксина, вдова генерал-майора В.С. Апраксина, внука знаменитой «усатой княгини» Н.П. Голицыной. Возможно, она присутствовала и на свадьбе Андрея и Фанни Заблоцких, поскольку, несомненно, свадебным подарком стал ежегодный пансион, назначенный в день венчания графиней Апраксиной Фанни Заблоцкой[427]. Конечно, избрание таких известных в обществе личностей как графиня Апраксина и князь Одоевский было не только знаком особого уважения со стороны родителей и символом взаимной дружбы, но могло иметь тонкий расчет, связанный с устройством будущего девочек. Какие бы планы отец не строил насчет будущего дочерей, а мы не знаем существовали ли они вовсе, обе его дочери вышли замуж по взаимному чувству и симпатии.

Немного сохранилось свидетельств и о нежных взаимоотношениях супругов Заблоцких, например, трогательные записи в его дневнике о полученных от жены письмах. Заблоцкий заботливо пронумеровывает все полученные письма «от Ф.»[428]. Фанни Андреевна стала хранительницей домашнего очага, полноправной хозяйкой всех многочисленных квартир, что снимал Заблоцкий до покупки собственного дома на Васильевском острове. Вся домашняя экономия легла на ее плечи, и она успевала помогать супругу в его делах. Все счета по оплате работ художников и гравёров для «Земледельческой газеты» сразу направлялись на имя Фанни Андреевны, с просьбой погасить и оплатить исполненную работу.

Как никто, понимая важность всенародного просвещения, Заблоцкий дал своим дочерям хорошее домашнее образование, единственно возможное для женщин в тех условиях. Плата за учёбу была одной из самых главных статей расхода в семье. Так за один год только «на уроки» потрачено 670 рублей[429]. Можно только предположить, насколько обширен был круг предметов, преподаваемый девочкам, но сохранились упоминания о нескольких из них: русский язык, иностранный – французский и немецкий (Елизавета Андреевна владела ещё английским), обучали музыке и танцам[430]. Но вряд ли круг изученных ими предметов ограничивался подобным скромным набором, это не соответствовало культурному уровню их родителей.

С середины 1840-х гг. в служебной карьере Заблоцкого намечаются изменения, немного сокращается количество командировок, вместе с ними количество статей, наступает небольшое затишье. Он становится членом многочисленных комиссий: по управлению государственными имуществами в Остзейских губерниях, центральной комиссии уравнения денежных средств, комиссии для исследования пеньковой, свеклосахарной и табачной промышленности, особой комиссии для составления правил по строительной части министерства государственных имуществ и др. Работа в подобных комиссиях заставляет Заблоцкого больше времени проводить на месте. Он все чаще проводит время в Петербурге, если судить по его формулярному списку. Складывается впечатление, что он как будто остепенился, активно наездившись по России в начале 40-х гг. В 1847 г. в журнале «Современник» выходит «Обыкновенная история» И.А. Гончарова, где, по мнению А.В. Старчевского, одним из прототипов дядюшки Петра Адуева стал А.П. Заблоцкий-Десятовский. «Из двух героев, положительных и черствых, притом не последних эгоистов, мечтавших только о том, как бы выйти в люди, составить капиталец и сделать хорошую партию, Иван Александрович выкроил своего главного героя»[431]. Принимая во внимание художественную обработку персонажа, все же некоторые черты Заблоцкого в этом образе угадываются. Он всегда был немного эгоистичен, как отмечали многие современники, суховат, скуп на выражение чувств и действительно постепенно шёл к тому, чтобы составить капитал, но используя для этого только законные пути. В 1851 году заканчивается «кочевая жизнь» чиновника, меняющего съёмные квартиры, Заблоцкий покупает на Васильевском острове собственный дом. Становится степенным домохозяином, сдает часть дома в аренду, получая с этого стабильный доход и хорошую прибавку к жалованью. Хозяйкой дома становится Фанни Андреевна, её рукой старательно заполняются многочисленные хозяйственные книги. Она строго следит за слугами, специально сорит нитками на ковер, чтобы слуга тщательно вытряхивал его[432].

Пока Заблоцкий примеряется вести размеренный образ жизни, в тоже время в обществе наоборот наблюдается рост интереса к путешествиям по России. Как отметил Н.С. Борисов: «Во второй четверти XIX века происходит взрыв интереса к путешествиям по России. Словно проснувшись после долгого сна, творческие люди видят перед собой огромную, таинственную, прекрасную страну – Россию»[433]. По России начинают путешествовать почти все: начиная от цесаревича Александра Николаевича (хотя, его «венчание с Россией» было несколько ранее), до чиновников, литераторов, ученых и даже аристократов. Каждый находит, изучает и описывает то, что ему нравится: «Иван Аксаков едет изучать повседневную жизнь русского народа и других народов России, Петр Киреевский собирает народные песни, Шевырев отправляется выявлять в далеких монастырях художественные ценности и исторические документы, Андрей Муравьев находит необычайную красоту в православном богослужении и описывает святые места России»[434]. В 1848 г., оставив на время службу в такое путешествие поедет А.В. Головнин и А.П. Заблоцкий снабдил его рекомендательным письмом к М.П. Погодину, рассказав о цели путешествия молодого товарища: «…добрый мой приятель Александр Васильевич Головнин, оставивший на время службу с целью поездить по нашей широкой Руси, поглядеть ей прямо в очи»[435].

В очи Руси поехали смотреть чиновники различных министерств, различных взглядов, объединённых одной идеей – знакомство с Россией возможно единственным способом – путешествием. В этом ключе обвинение «либеральной бюрократии» в незнании практической стороны жизни страны кажется ещё более неуместным.