Должен быть дождь, помню, подумал я, наблюдая за тем, как люди из АПСИДЫ несут тело к подготовленному месту в саду. Когда я в последний раз видел дождь? Должно быть, это было на Гододдине, в Катраете, но я не мог вспомнить. Это осознание выбило меня из колеи, и я почувствовал себя наблюдателем, призраком, парящим в воздухе рядом с теми немногими, кто собрался у могилы, которую мы вырыли, чтобы принять последнего из наших умерших.

Очень немногие пришли. Очень немногие остались.

Рядом со мной стояли Селена, Никифор и Кассандра. И, конечно, был Нима, необычно тихий. Мои экскувиторы стояли рядом, выстроившись в ряды, приветствуя похоронную процессию. Люди Лориана все вернулись на свои корабли, но князь Джадда остался вместе со своими капитанами и мамлюками—гвардейцами — чтобы стать свидетелями конца эпохи.

Ирчтани не пришли, как и Арго с его дануанцами.

Не было ни музыки, ни песнопений.

Эдуард возглавлял процессию, везя тело на медицинских носилках Легиона. Оно было слишком большим для них, и белая повязки, обвязывавшие труп, как мумию какого-то древнего царя, были укреплены, чтобы тело не провисало с обеих сторон.

«Вполне уместно, — тихо сказал я Кассандре и Селене, — что этот корабль станет его могилой».

Затем я увидел их, идущих за носилками: две фигуры в белом, в одеждах, сшитых из простыней, взятых из медики. По их белым рукам текла кровь, черная, как чернила, из тех мест, где они порезались, как и по их лицам, и их импровизированные одежды были испачканы ее темным цветом.

Отомно и Даратама. Почти последние из своего рода — и первые.

Они не смотрели на меня.

Они попросили тело, когда доктор Фарра объявил капитана мертвым. Когда я спросил, что они собираются с ним делать, Отомно только посмотрел на меня, сбитый с толку. «Эка ба-Рамантану», — сказал он. «Я принадлежу Рамантану. В смерти оно мое. Мы должны съесть это, чтобы ничего от этого не осталось в этом мире».

Ты должен есть, Маленький Яма. Голос матери Дораяики царапал внутренние стенки моего черепа. Тогда я почувствовал мучения Пророка, его ужас и отвращение.

«Теперь есть новые пути», — ответил я скорбящему соплеменнику капитана, последнему из обращенных, которых я завоевал на Сабрате — тому сьельсину, который больше не был сьельсином. «Рамантану понимал это».

Пути Элу закончились.

Я положил им конец.

«Iussamnunu ataishayan», — сказал Отомно, его огромные глаза сияли в полумраке медики в тот день, когда мы перенесли бессознательную оболочку Рамантану. Другие остались.

«Да», — сказал я. Человеческое слово, которое старый сьельсин едва понял. «Но их дни сочтены».

«Что с нами будет?» — спросил меня воин скахари и коснулся груди своего товарища — своего хозяина.

Я долго и пристально смотрел на него, прежде чем ответить, а Рамантану все еще дышал на столе между нами. «Tuka ba-kousun», — сказал я. «Вы мои. Я ваш Аэта, а кроме того, император людей. Я убил ваших богов — богов Элу. Когда я отправлюсь на Землю и заберу свой трон, я соберу к себе всех оставшихся в живых представителей вашего рода. Они склонятся передо мной или умрут».

Отомно молчал, все еще касаясь груди Рамантану. Даратама стоял рядом, почти такой же высокий, как я. Его рога еще не выросли, и он был одет в черную одежду Легиона, мешковатую и плохо сидящую, так что казался по крайней мере наполовину человеком. «Он еще жив», — сказал Отомно, когтистыми пальцами нежно почесывая белую грудь своего друга.

«Его разум угас», — пояснил я. Рамантану потерял слишком много крови в схватке с энергуменами в шлюзовом отсеке. Человек, разорвавший ему горло зубами, сделал свое дело. То, что осталось от «Мнемона», имело мало работающих медикаментов и вообще не имело средств для лечения одного из Бледных. Мы даже не могли поместить капитана в фугу, чтобы спасти ему жизнь, поскольку человеческие ясли на борту «Мнемона» были слишком малы, чтобы вместить высоченного ксенобита.

Но «Демиург» исцелил его раны, срастил его плоть и выхаживал его достаточно долго, чтобы костный мозг его нечеловеческих костей — похожих на стекло — мог заменить кровь, которую у него отняло насилие.

Но ущерб был нанесен.

Рамантану слишком долго не получал кислорода. Его разум был разрушен.

«Ты не можешь его восстановить?» — спросил меня Отомно, прищурив глаза.

«Veih», — ответил я. «Такой силы у меня нет».

«Но ты восстановил себя!»

Даратама прижался лицом к боку своего неживого отца. Он не двигался и не плакал — я не знал, могут ли сьельсины плакать и выражает ли плач что-то похожее на человеческую печаль. Я все равно положил руку на голову ребенка. «Утаннаш восстановил меня», — возразил я. «Я ничего не делаю сам».

«Тогда почему Утаннаш не восстанавливает Рамантану?»

«Еще не время», — только и сказал я.

По правде говоря, я не знал. Утаннаш молчал.

Он молчал тогда, в тишине медики, молчал там, у могилы сьельсинского воина, в саду, где лежало ложное тело Валки. Там, где умер Сирота, где был убит и сломан Кхарн Сагара...

...где я впервые умер и был воссоздан.

Тишина. Молчание.

Полная и абсолютная.

Это было подходящее место для могилы.

Теперь его нет. Оно разрушено. Мы бросили его на произвол огненному шторму, который я вызвал, вместе со всем оружием, созданным американскими деймонами, за исключением пушек «Темного Света». Это тоже было уместно. Было правильно, что оружие, уничтожившее сьельсинов, уничтожило само себя. Было правильно, что свет, который сжег их вид, забрал тело первого из них, кто отвернулся от тьмы, которую они так долго любили.

Эдуард и другие люди, несшие гроб, подошли к яме и медленно — очень медленно — опустили тело. Я уже собирался что-то сказать, когда Отомно вскрикнуло. Это был крик, похожий на крик Наблюдателей — высокий, резкий, пронзительный — звук, который заполнял все творение и стучал в самые врата ада и рая. Крик без слов. Селена задрожала и прижалась ко мне. Даратама присоединилось к своей матери, безмолвно рыдая в ночи, а над ними солнечный огонь моей звезды с каждым днем горел все ярче.

Погребальный костер для их цивилизации... и для моей.

Я так и не достиг зеленых холмов Земли, и никогда не достигну их.

Мне не суждено было этого сделать. Я знал это уже тогда. Знал, что умру в третий раз.

Я только молился, чтобы это был последний раз.

Итак, я склонил голову — как какой-нибудь несчастный актер на сцене склоняется перед своей ролью — и поплелся к Тенбе, мой час наконец настал...

…и прошел.

Вскоре после этого «Туманный Странник» улетел, а вместе с ним и Флот Круглого стола. Куда они улетели, я не могу сказать. Мне нравится думать, что они покинули галактику, следуя одному из бесчисленных планов своего покойного монарха. Мне нравится мысль о Лориане — наконец-то свободном — исследователе, посланце человечества к дальним солнцам. Я надеюсь, что он счастлив и свободен от уродства этого мира. От Империи. От пророчества.

От меня.

Он взлетел. Я смотрел, как он уходит, молчаливый и одинокий в темноте мостика «Демиурга», его корабли перемещались с невероятной скоростью, озаряя пространство синими вспышками, похожими на излучение Черенкова. Сообщение Пританиса все еще звучало в моей голове.

Шесть слов.

Фрагмент. Воспоминание в свете. Почти часть микроволнового фона. Эхо не сотворения, а его послесвечения, сигнал, посланный до появления жизни на Земле. Мое имя. Мое имя! Он назвал меня по имени. До того, как образовались звезды, он позвал меня. До того, как Земля поднялась из звездной пыли, он оставил там это сообщение.

Было ли это предопределено, в конце концов?

Должно быть, да.

Я знал, что мне нужно сделать, и что из этого выйдет.

Моя тень мерцала и танцевала на полу, на непристойной скульптуре, которая доминировала в задней части мостика.

Трон пилота был пуст. Сирота был мертв и исчез.

Скоро я сам умру. Моя работа была закончена.

Мои пальцы схватили свисающие провода, электроды, с помощью которых камбион общался с этим ужасным судном. Я ни разу не пытался надеть их, ни разу не пытался использовать «Демиург» сам. Я поднял один. Кабель был сплетен из стекловолокна, скрученного в жгуты. Я прижал его к виску.

Ничего не произошло.

«Достопочтенный Цезарь?»

Я поднял глаза и увидел молодого Альбе, стоящего в проеме арки позади трона. Он надел очки цвета слоновой кости, привел в порядок форму, причесал волосы.

«А2».

Он выпрямился, став А2, а не просто Эдуардом. Затем устремил взгляд куда-то за мою спину, через плечо. «Вы звали меня, лорд?»

«Да», — ответил я и положил датчик на подлокотник трона, на котором даже я не имел права сидеть. Плащ, который я носил, тяжело давил на плечи — черно-белый, не совсем такой, как плащ ауктора, который я потерял, похожий на реликвию какого-то исчезнувшего королевства, его воротник и края были испещрены рунами на непонятном мне языке - и жестом пригласил мужчину подойти ко мне. «Эдуард, — сказал я, смягчая свою прежнюю официальность, — у меня есть для тебя задание, которое я не могу доверить никому другому».

Молодой человек моргнул и сделал пару шагов вперед. «Милорд?»

Сколько я осмелюсь ему рассказать? Могу ли я рискнуть раскрыть всю правду?

«Ты знаешь, что все это может закончиться провалом», — сказал я наконец. «Даже если мы доберемся до Земли. Даже если мы сможем ее захватить... мы можем быть уничтожены».

Адоратор молчал.

Я положил руку ему на плечо. «Я должен отправиться на Тенбу. По соображениям легитимности Селена должна поехать со мной. И Никифор, конечно. Мне нужен гомункул, чтобы контролировать генетический переход. Я также возьму с собой и Ниму. А Лин и джаддианцы будут сопровождать меня. Мне понадобятся их корабли».

«Ты отсылаешь ее...»

«Нет», — сказал я и убрал руку. «Нет. Она мне нужна».

«Кассандра никогда не...»

«Кассандра, — сказал я и поднял руку, напоминая ему, что я император, - сильная, но она ничего не смыслит в политике. Она будет нуждаться в тебе. Они будут нуждаться в вас обоих». Я дал этим словам повиснуть в воздухе. «Ты должен забрать их. Спрячьтесь. Вы с Кассандрой. Заберите с собой Отомно и ребенка. И дануанцев. И ирчтани. Анназу можно доверять...» К тому времени я уже подошел к окну и стоял, глядя на бушприт — город высоких башен. «Хорошо, что Лориан ушел. Если я хочу претендовать на трон, я не могу этого сделать, окруженный ксенобитами и варварами». Я улыбнулся, как будто этим мог смягчить воздействие своих слов. Они были плохой платой за столько лет верной службы. «Я хочу, чтобы ты взял черные корабли — все, если сможешь — а также «Гаделику» и «Аскалон»».

Эдуард молчал, его отражение в стекле окна было бледным, как у призрака. «Ты действительно собираешься уничтожить этот корабль», — сказал он тихим голосом. «Я не думал, что ты на самом деле...»

Я повернул голову, как сова, и посмотрел на него, чувствуя себя сыном своего отца. Когда Эдуард смущенно опустил глаза, я произнес: «Он выполнил свою задачу».

«Милорд...» Он сделал один маленький шаг ко мне. «Это... разумно?»

Одна бровь поднялась сама собой. «Я думал, что это тебя порадует».

«Да, порадует», — сказал он, слова так и посыпались из него. «Это так. Это оружие... оно не должно существовать, но оно существует. Повелители Земли, они...»

«Знаю», — сказал я. «Вы возьмете с собой одну из пушек «Темного Света». Она поможет вам оставаться в безопасности. Но остальные...» Я снова обратил внимание на окно. «То, что я сделал...»

«Их ведь больше, не так ли?» — спросил Эдуард.

Мое собственное отражение смотрело на меня, всего в нескольких дюймах от кончика носа. В стекле выделялись только белый воротничок и расшитая рунами подкладка плаща, так что казалось, будто там отражается бюст давно умершего короля. «Ты знаешь, что так и есть». Мои слова звучали, как будто их произносил кто-то другой. «Оружие Архонтов нарушает законы природы. Оно... как приманка для них».

« Но оно может убить Наблюдателей...» Эдуард замялся. Я видел, что этот вопрос причинял ему боль. «Разве это... не повод держать оружие под рукой?»

Я посмотрел на его отражение. Мне было больно от мысли, что скоро я брошу его и остальных сражаться в этой второй войне без меня, но мои собственные способности привлекали внимание монстров не меньше, чем само оружие Архонтов.

«Мы... подошли к концу моих видений, Эдуард. Больше ничего не осталось. Я не знаю, что будет дальше. Больше не знаю...»

«Тогда ты ничем не лучше и не хуже всех нас».

Я рассмеялся, горьким, исполненным боли смехом. «Ты совершенно прав...» Затем повернулся, устремив взгляд на пустой трон. «Я никогда не видел смерти Сироты. Ни в одном из моих видений...»

Молодой человек кивнул, сглотнул, и ответил не сразу. «Я молился за это бедное создание. Я... не уверен, был ли он действительно человеком — двумя людьми, как бы то ни было — но я молился за него. За его... душу».

«Я не хотел, чтобы он умер!» — вздохнул я. «Лориан... правильно ли я поступил, Эдуард?»

Хороший ли я человек?

То, что я назвал молодого Альбе его именем, притянуло его как магнитом.

«Только Бог поступает правильно, лорд», — сказал он. «Нет праведных. Только Бог добр».

«Это сделал Бог, Эдуард», — сказал я. «Мой бог сделал это».

Молодой человек заколебался. «Если это так, — ответил он, — то либо он злой — и в этом случае ты прав, и твой бог не мой — либо здесь есть что-то, чего мы не видим ясно... что-то, чего мы не понимаем».

«Я думал, что понимаю...» — запнулся я. Я снова отвернулся от молодого человека, скрестив руки за спиной под плащом. «Но он больше не говорит со мной. Я... один, я...»

Я чуть не заплакал.

«Мне кажется, твои видения были милостью».

«Милостью?» Я повернулся к нему, потрясенный горечью в своем голосе. Это произошло там, прямо там, где мы стояли. «Милостью? Когда я закрываю глаза...»

Свет! Свет! Свет!

Я закрыл лицо рукой, но это не остановило сияние.

«Если то, что ты сделал, было волей Бога — моего Бога или твоего, давай не будем спорить — тогда ты должен верить, что поступил правильно. Если твои видения прекратились, возможно, твоя работа выполнена».

«Она выполнена», — сказал я, понимая, что время пришло. Я выпрямил плечи, сжал челюсти. «Мы больше не встретимся».

«Милорд?» Он не понял.

Или, на самом деле, он понял меня прекрасно.

«Завтра прощание, Эдуард», — сказал я. «Мы оба знаем, что я никогда не займу трон. Я отправляюсь на Тенбу, чтобы... чтобы снова умереть». Я зажмурил глаза. Осмелюсь ли я рассказать ему о послании Искателя? Повторить слова, которые Пританис и его Орден нашли написанными под звездами? Этот обрывок?

Выражение лица Эдуарда, отразившееся в зеркале, было таким... как бы мне это описать? У него отвисла челюсть, как будто он хотел ответить, но не смог. «Мой... Цезарь, твоя работа только начинается».

«Нет, — сказал я, — моя работа подходит к концу. Сьельсины побеждены. Исполины мертвы...»

«Капелла!» — возразил Эдуард. «Ты сам сказал, что там еще есть Исполины! Уничтожь этот корабль, если нужно — я не буду скучать по нему, — но ты нужен нам. Твоя дочь нуждается в тебе!»

Я не мог не улыбнуться. «Она нуждается в тебе, дорогой мальчик», — сказал я и услышал в своем голосе эхо Гибсона. Я видел, как Эдуард дернулся. «Ты думаешь, я не знал?»

«Милорд, я...» Это было... румянец на лице молодого человека?

«Тихо, Эдуард», — прервал я его, подняв руку.

Заикание мужчины прекратилось, и после минутной паузы он сказал: «Я не буду лгать ей ради тебя».

«Я не прошу тебя лгать», — ответил я, вдыхая прохладный, бодрящий воздух. «Я прошу тебя не говорить ей... пока я не уйду».

Тишина.

«Ты прав, Эдуард. Война еще не окончена. Но для меня она закончилась...» Я поправил на себе плащ той древней империи и крепко вцепился в него. «Ты спрашиваешь об Исполинах. О Наблюдателях. Остальные... Они далеко — пока — и, возможно, таковыми и останутся. Отчасти поэтому я должен уйти. Они тянутся ко мне, Эдуард, и поэтому я должен уйти, ради вас всех. Я сделал свое дело и сыграл свою роль...» Мой взгляд блуждал по далеким башням бушприта, возвышающимся, как прутья небесной клетки, как пальцы какой-то нечестивой руки. «Я уже победил». Я оглянулся через плечо и увидел его стоящим там с бледным лицом. «Земля падет. Империя не выживет — она уже ранена...» Мой голос затих, и с моих губ сорвался другой, слабый и тихий, из далеких воспоминаний. «Скажи мне, что ты хочешь инжир, и я отвечу: на это нужно время».

Я долго молчал. Молодой человек не шевелился, стоя в торжественном молчании. Я был рад его присутствию и молчанию — этой тишине.

«Ты же не собираешься ей рассказывать... правда?» — спросил Эдуард.

Я не смотрел на него.

«Если я... умру — на этот раз навсегда — это может их удовлетворить. Они, возможно, не будут вас искать. По крайней мере, не будут искать очень усердно».

«Она возненавидит тебя за это».

«Пусть ненавидит», — ответил я. «У нее свой путь, по которому она должна идти».

«Что это за путь?»

Вон те маленькие огоньки вдали... Это была "Буря" и то, что осталось от флота? Они казались такими маленькими. «Земля падет, а вместе с ней и Империя. Когда они уйдут, на их месте должно появиться что-то новое».

«Что именно?» — возразил он. «Ты передаешь галактику в руки Капеллы».

«Да», — согласился я. «Они выйдут на свет, и он сожжет их всех дотла».

«Я думал, ты покончил с пророчествами!» — воскликнул молодой человек, в его голосе слышалась горечь, слезы.

«Это не пророчество», — заметил я. «Это стратегия. Капелла тысячелетиями действовала в тени. Они не знают, как ходить при свете. Правда сломает их... со временем». Тогда я удвоил свои усилия, быстро заговорив: «Вам нужны союзники: джаддианцам можно доверять, по крайней мере, пока власть удерживают Алдия и Олорин, но у них есть свои проблемы. Лотрианцы по-прежнему представляют угрозу. Тебе нужно завоевать расположение великих домов».

«Великих домов?» Эдуард был в ужасе. «Почти все на Гододдине поддерживали Александра, если ты помнишь».

Да. Я вспомнил золотого принца Альфонса.

«Мандари поддержат власть — деньги всегда это делают — но ниппонцы могут изменить свое мнение. И экзархи на Тийнсе и Птолемее. Норманских лордов и фригольдеров можно убедить...» Мне пришла в голову одна мысль, и я произнес: «Моя сестра».

«Леди Сабина?» — спросил Эдуард.

Я никогда не встречал свою сестру. Сабина была моей заменой, рожденной с королевского разрешения после того, как отец лишил меня права на наследство. Криспин был назван лордом Обители Дьявола, лишенным права на потомство Высокой коллегией, но Сабина... Сабина стала графиней Карии, недавно заселенного мира во Внешнем Персее, далеко на юге галактики.

Таких домов, должно быть, десятки тысяч: молодые, голодные, жаждущие сделать себе имя.

Войны заканчиваются, как однажды сказал мне Кхарн Сагара. Война - нет.

Эдуард кивнул. «Милорд, мой... Цезарь, я...» Он замялся, положив руку на грудь. «А как же мой народ?»

«Твой народ?»

Он держал в руках свое ожерелье, крест из чеканного золота.

«Церковь».

«Церковь». Я удивленно уставился на него. Засмеялся. «Ты имеешь в виду адораторов?» Это была абсурдная мысль. Бог, сражающийся с богом, тень золотого прошлого Земли, сражающаяся с самой Землей. Но Эдуард был непреклонен, его лицо стало суровым. «Ты серьезно?» — спросил я, все еще смеясь. Я прижался лбом к стеклу окна, почувствовал его прохладу на своем челе. «Не может быть, чтобы вас осталось так много».

«Не в одном месте», — сказал он. «Но по всей Империи? Нас миллиарды».

Миллиарды.

На мгновение у меня мелькнула мысль, что я, возможно, не умру. Я представил, что могу сделать свое заявление на Тенбе и отплыть на Землю со всеми своими силами — со своими союзниками, с кораблями, бесчисленными, как звезды.

Но все видения о моем владычестве, которые я видел, были злыми.

Я снова подумал о Трехликой Судьбе. О ее многочисленных руках. О ее золотой нити.

«Тебе не нужно умирать, Цезарь», — сказал Эдуард.

Я отошел от стекла и пристально посмотрел на отражение парня. В кармане у меня все еще лежал маленький свиток, листок бумаги, который дал мне Пританис, с расшифрованным сообщением, нацарапанным по нижнему краю.

Шесть маленьких слов.

Марло! Марло!

Как я мог это объяснить? Как я мог заставить его понять мою уверенность? Последнее видение, которое не было видением.

«Так должно быть», — сказал я тихо, мягко. «Пока я жив, будут охотиться на вас».

«Они будут охотиться на нас, если ты умрешь».

«Им нужен я», — возразил я. «Я и Селена. Кассандра для них ничто. Только мой бастард». Я произнес это слово с ядом, как кислота. «Они убьют вас, если найдут, но они сожгут миры, чтобы добраться до меня».

Эдуард собрался с духом. «И каждый мир, который они сожгут, обратится против них сотней».

Вентиляционные отверстия «Демиурга» заработали, как будто сам корабль задышал нам в затылок. В словах агента-патриция была мудрость. Десять тысяч лет проповедей Капеллы противоречили их правде. Десять тысяч лет и более они учили о вреде высоких технологий, в то же время владея искусствами, более высокими и темными, чем кто-либо мог себе представить. Эта правда, когда она выйдет на свет — а она выйдет, так же неизбежно, как появление бабочки, — наполнит звезды истерическим насилием.

Каждая рука обратится против них, каждый голос будет кричать...

Я отвернулся от него, собираясь уйти от окна, не скрывая своего волнения. Передо мной возвышалась одна из колонн, обрамлявших переднее окно. Я имел возможность изучать ее много раз. Эти гордые формы, поднимающиеся спиралью от низа вверх, показывали восхождение человека от животного к божеству посредством алхимии эволюции, каждое поколение соединяясь со следующим. Это было прекрасно... и непристойно, напоминание о том, что этот корабль — мой корабль — был задуман во зле, для зла, умами, созданными для еще более злых дел. Но они изменились, обратились к добру.

Как и я.

«Но разве ты не понимаешь, именно поэтому я должен уйти», — сказал я, остановившись и положив руку на колонну. «Ты не был на Гододдине, Эдуард. Ты не видел...» Тогда я рассказал ему о граффити, которые видел в городе, о песнях толпы. О том, как я сидел на Селене, о моем лице, ужасно искаженном карикатурой.

Долой дьявола!

Дьявол...

Я обнаружил, что массирую большой палец левой руки, тот самый палец, который большую часть моей жизни носил блестящий след от криоожога. Поцелуй кольца, подаренного мне отцом. Сбежав из дома моего отца, из моей семьи, я заклеймил себя вечным знаком нашей связи.

Дьявол из Мейдуа.

Дьявол.

Еще одно зло. Все, что осталось от того злого символа, — это звезда, грубо нарисованная моими последователями на улицах Катраета. В видениях, которые я видел. Я сам отвернулся от зла. Абсолют смыл даже мои шрамы, за исключением тех, которые я получил, служа ему. Мой раненый бок. Мое плечо.

Мне пришлось закрыть глаза. Время изменило меня, и я стал хозяином Времени. Но не в глазах мира. «Они скажут, что я сжег Гододдин», — сказал я. «Скажут, что я убил Императора. Что я похитил Селену и сделал ее своей рабыней. Они будут называть меня Пожирателем Солнца, убийцей, предателем, узурпатором... Каждый день, который я пробуду на троне, будет доказательством их утверждений, а если я уничтожу Землю...»

Эдуард наконец замолчал.

«Обещай мне, что ты будешь их оберегать», — сказал я, поворачиваясь к молодому человеку. Я положил руки ему на плечи и пристально посмотрел в честное лицо адоратора. «Обещай мне, Эдуард».

Молодой Альбе кивнул, с трудом сглотнув. «Да, мой... Цезарь. Да, конечно».

«Время — твой союзник», — сказал я. «Я разжег огонь для тебя. Теперь дай ему разгореться». Я посмотрел мимо него, мимо трона, на дверь, лестницу, лифт и трамвайную линию.

Вниз... вниз... вниз.

Их время придет. Я отпустил молодого человека. Кассандра, прости меня.

Как будто прочитав мои мысли, Эдуард спросил: «Что ты ей скажешь?»

Я улыбнулся, чувствуя боль в каждой клеточке тела. «Предоставь это мне».