Свет того убитого солнца до сих пор обжигает меня.

Я вижу его даже сейчас, когда закрываю глаза. Это было нечто святое — свет с небес, посланный самим Богом, чтобы прогнать тьму. Знак Его присутствия, Его справедливости, Его места над творением. Наблюдатели были мертвы, а сьельсины... их флот был практически уничтожен. Осталось несколько выживших: разведчики, отправленные в другие системы по приказу Дораяики, отступники, отказавшиеся подчиниться призыву Пророка.

Но их мало, и их дни сочтены. Даже сейчас охотники Императора ищут их, чтобы звезды наконец стали принадлежать человеку.

Я больше никогда не видел его света, кроме как в воспоминаниях. Но слышал, что на планетах, ближе к Гододдину, этот свет был виден даже днем: короткое второе солнце, звезда-гость, задержавшаяся на какое-то время, прежде чем исчезнуть и присоединиться к меньшим ночным звездам. Однажды он будет сиять по всей галактике...

…и в холодной ночи за ее пределами.

Мне говорят, что есть те, кто ищет этот свет. Мои... последователи, потомки Каракса с царапиной на монете. Люди, которые взлетели, уплывая за пределы досягаемости этого света, чтобы остановиться, принести жертву и стать свидетелями взрыва, и таким образом увидеть то, что я увидел в тот кровавый день.

Неописуемый пожар.

Вселенная изменилась. Я изменил ее. Назад пути нет. Сьельсины уничтожены, их вожди повержены. Ни один из тех немногих, кто остался, не смеет поднять голову. Дораяика пал. Вати Инамна больше нет. Все короли и князья Бледных, которые ехали в Эуэ на Аэтаванни, унесшей жизни моих людей, уничтожены.

Война закончилась. Гододдин опустошен. Опустошение царит под солнцами Нормы. А отдаленные провинции Центавра все еще горят. Но мира все еще нет. Новые войны — новые пожары — полыхают в опустевших провинциях, и более чем поредевшие легионы императора борются за то, чтобы создать новый порядок из этого упадка. Лотрианская орда насилует и грабит внешние границы, оставляя после себя опустошение и расу детей, которые не являются ни женщинами, ни мужчинами.

И Империя распадается с головы.

Форум потерян, Вечный город разрушен, его парящие острова навсегда погрузились в сердце того бездонного мира. Он никогда не будет восстановлен. Император правит теперь с Авалона — как и прежде, — а Земля, в свою очередь, правит им.

Но и это было по его замыслу.

Всю свою жизнь я сражался за сохранение Империи, считая ее необходимым злом, лучшей надеждой для человечества в огромной, безразличной вселенной. Я также уничтожил ее. Меня заставили уничтожить ее, как заставили уничтожить сьельсинов. То, что было построено как бастион, защищающий человечество от прилива, стало колодцем, в котором оно могло утонуть. Но я разрушил стену, и воды, которые я освободил, превратились в кровь на звездах.

Вспыхнула новая война, ее пламя разгорелось от углей старой.

Могло ли быть иначе?

Мог ли я занять трон?

Я верю, что мне никогда не суждено было этого сделать. Видения, которые я видел: себя в золотой короне, с обнаженной грудью, Селену на коленях — у моих ног — я считаю предупреждениями. Разве Ушара не предложила мне Селену в качестве игрушки? Разве она не предложила мне власть над звездами? Какая разница... если я взял эту власть себе?

Тем не менее, я верил, что трон принадлежит мне. Верил, что Александр мертв, а принцы Капеллы — по крайней мере, те, кто отплыл к Гододдину или находился на «Арарате». Я забыл основные законы природы. Мы все забыли — забыли — перед лицом всего того, что произошло.

Мы не знали, что плывем к своей гибели. К моей гибели.

Возможно, вы видели это? Тот роковой день в Башне Морн.

Эшафот. И веревку.

Они транслировали это, вскоре после того, как мое правление — короткая свеча — было погашено, передавали это на каждую планету, луну и освещенную лампами станцию в галактике, ретранслировали это в дни, предшествовавшие вступлению Змея на трон.

Мою казнь.

Я говорил, что могила — это краеугольный камень цивилизации? Моя могила — моя смерть — стала краеугольным камнем реформированной Империи. Существо, правящее из опустошенного Авалона, делает это в немалой степени на том основании, что именно оно привлекло меня к ответственности. В глазах многих я стал еще одним Бонифацием Самозванцем — еще одним Бонапартом. Тираном-узурпатором. Иконоборцем. Цареубийцей. Убийцей мира. Разрушителем.

Вот кем они меня сделали.

На это ушли столетия.

Моя победа при Гододдине — победа моего повелителя — произошла почти в вакууме. Выживших было так мало, галактика настолько обширна и холодна, а господство человека на ее пустынных звездах настолько незначительно, что, вероятно, еще есть планеты, которые не знают, что война закончилась, и чьи подданные живут в страхе, что сьельсины все еще могут однажды прийти. Планеты, которые не слышали об Адриане Марло, о Пожирателе Солнца или о выскочке-принце, сидящем на Солнечном Троне.

Тем не менее, их мир изменился.

Переделанный огнем.

Когда я жил на Джадде, то часто взбирался на склоны Гефеста. Отправлялся в тропический лес, покрывавший более отдаленные склоны. Там время от времени вспыхивали большие пожары, вызванные огнем горы. Нередко я встречал струйки лавы, стекающие с горы к морю, или горящие деревья. Не раз сгорали целые рощи.

Но потом все снова отрастало. Нежные побеги в почве, черной как ночь. Зеленые как положено.

Шум прибоя. Крики чаек.

Музыка далекого смеха.

Мы все еще находились в варпе — и должны были оставаться в нем еще много дней. До встречи оставалось еще некоторое расстояние. Много световых лет. Во время одного из своих возвращений с мостика я остановил трамвай и спустился в район кольца, в деревню, которую дануанцы сделали своим домом. Вода поднималась вдали, огибая окружность барабана, так что казалось, будто волна вечно угрожает обрушиться на поселение, и, подняв глаза, я увидел тут и там белые очертания маленьких лодок. Жители деревни, а иногда и люди из моей обслуги, отправлялись к водоему ловить рыбу по старинке. Они жарили ее на берегу, как мы делали это на Фессе давным-давно.

Не прошло и трех дней с тех пор, как я отдал тот роковой приказ, с тех пор, как Наблюдатели были свергнуты, а сьельсины превратились в прах. Люди из этой маленькой деревни уже двигались дальше. Группа жителей сидела на бетонном берегу, собравшись вокруг металлической бочки, в которой они развели костер. Воздух наполнял аромат жареной рыбы, а за ними вездесущая стайка детей бегала и плескалась в воде, где та подходила к деревенским постройкам.

Я облокотился на перила, наблюдая, как чайка борется с ветром, казалось, зависая на одном месте на некоторое время. В этом огромном пространстве всегда был ветер. Он трепал мои волосы, плащ, подол моей туники.

Я вспоминал другой океан, другую стаю птиц.

Если для выживания нужно взять в руки оружие, говорил Гибсон, то ты должен это сделать.

Это мое бремя, ты это хочешь сказать?

Оно было слишком тяжелым.

«Лорд Марло!» Один из мужчин у гриля поднял руку. «Вы голодны?»

Я удивленно уставился на него. Сельские жители так долго боялись меня и моего положения... и вот один из них обратился ко мне... Мужчина — у него было честное лицо, бледное и пятнистое, как у всех них, дануанцев с рыжими волосами — поднял одну рыбу на вертеле в молчаливом приглашении.

Я не знаю, почему я это сделал, не знаю, что привело меня в деревню в тот день, в тот момент. Но я улыбнулся и, перекинув плащ через перила, спустился по ступенькам, чтобы присоединиться к ним. Улыбающийся мужчина положил рыбу на лист фольги и передал ее мне. Она была горячей, и я осторожно взял ее в руки, ожидая, пока она остынет.

«Говорят, война закончилась», — сказал он.

«Сьельсины побеждены».

Люди, собравшиеся у гриля, посмотрели на меня серьезно. Затем заговорил один из них, мужчина постарше, с седеющей рыжей бородой. «Жаль, что мы не смогли сражаться вместе с вами».

«Вы сражались», — ответил я. «На Дану».

Воспоминание о бегстве из разрушенного дома на мгновение затмило ложное солнце, и бородатый мужчина спросил: «Они действительно ушли?»

«Не все». Я поправил рыбу в руках, чтобы не обжечь их. Жареное мясо пахло восхитительно, лучше любой еды, которую я мог вспомнить. «Но будет мир».

Люди улыбнулись, но улыбки были смущенными. Они одобрительно закивали. «Ваш мир, милорд».

«Мой мир...»

Вот почему я это сделал, не так ли? Ради мира?

«Что с нами будет?» — спросил пожилой мужчина. Мне казалось, что я должен знать его имя. Я видел его с Арго один или два раза? Один из старейшин?

Я покачал головой. «Я не знаю», — ответил я. «Возможно, мы отплывем на Землю. Это еще не решено».

«На Землю?» — пожилой мужчина выглядел потрясенным. «На старую Землю?»

Это вызвало шок среди собравшихся. Я ковырял рыбу, отделяя мягкую кожу, чтобы выпустить немного пара. Было так много вещей, которые я не мог сказать — не сказал. Так много вещей, которые они никогда не поймут.

О битве. О войне. О балансе сил в космосе.

«Форум разрушен», — пояснил я. «Император мертв. Земля снова стала центром человеческой вселенной».

«Святая Мать...» — пробормотал один.

Я горько улыбнулся.

«Вы везете нас туда?» — спросил другой.

«Возможно», — ответил я и почувствовал, будто говорит кто-то другой, будто я — тень, давно покинувшая свое тело. «Мы должны встретиться с нашими союзниками».

«Лорд Марло», — сказал человек, который обратился ко мне. «Вы действительно уничтожили эту звезду? Говорят, что вы уничтожили ее, захватив весь флот Бледных...»

Я только посмотрел на него. Кровь отлила от его лица.

«Хватит, Джон», — сказал старший, хлопнув мужчину по уху.

Не обращая внимания на происходящее, я спросил: «Арго с вами нет?»

«Нет», — ответил старик. «Он на лодках».

Я кивнул в знак согласия. «Скажите ему, когда увидите, что я хочу с ним поговорить». Я держал рыбу, не попробовав ее. «Спасибо за еду, — поблагодарил я, — вы очень добры».

«Не останетесь ли вы пообедать с нами, лорд?» — спросил мужчина, который дал мне рыбу.

Я заколебался. Могу ли я остаться? Посидеть среди этих добрых людей? Остаться... человеком?

«Джон, — вмешался пожилой мужчина, как будто стремясь замять неуважительное отношение своего молодого товарища к правилам хорошего тона, — позови детей, ладно? Еда готова».

Понимая, что его приструнили, молодой мужчина встал, стоная. Он потер ухо, по которому пожилой мужчина ударил его. «Да-да», — согласился он и, сложив ладони рупором, закричал в сторону берега, где играли дети. «Алекс! Гектор! Уилл! Собирайтесь все вместе и возвращайтесь сюда! Еда готова!»

Один из мальчиков постарше помахал нам, и вскоре все они направились в нашу сторону по пологому берегу, шутя и смеясь на ходу. Среди них был Кит, единственный темноволосый мальчик, смотревший на меня широко раскрытыми глазами. Нервничая, он поздоровался со мной, и я улыбнулся.

Он отметил рыбу, которую я держал в фольге, и его глаза стали еще шире. «Вы будете есть с нами?»

Я посмотрел на старшего и молодого Джона. «Всего на минутку», — улыбнулся я мальчику, который спас мне жизнь, когда город ополчился против нас. «Я не могу остаться».

Но в конце концов я все-таки остался и ел их хлеб и жареную рыбу, слушал их шутки и песни. Наконец Арго вернулся с еще большим количеством рыбы, и с ним был юный Виктор.

Я все думал о джаддианских джунглях. О сгоревших деревьях. О черной земле. О смерти от огня.

И о жизни, которая наступала после.

Мир закончился — и не закончился.

Жизнь продолжалась.

«Что скажете, лорд?» — спросил молодой Джон.

Фольга, в которой была моя еда, лежала смятой на земле рядом со мной. Я не слышал вопроса, поэтому покачал головой. Реальный мир мужчин и женщин, детей, семьи и друзей...

...ничто из этого не казалось реальным.

И все же это было реально. Еда, которую я съел, была настоящей едой. Вода, которую я пил с ними, была настоящей водой. Смех людей вокруг меня был настоящим смехом. Их радость была настоящей, как и их покой. История не закончилась, как и жизнь...

Но между нами была пропасть, пусть только в моем сердце.

Я не чувствовал радости, не знал покоя. То, что я сделал... приказ, который я отдал, стоил жизни миллионам. Тем людям, которые все еще сражались по всей системе. Тем рабам, запертым на каждом корабле сьельсинов. И самим сьельсинам: гордой расе, какой бы извращенной она ни была.

Как я мог жить с тем, что сделал, когда даже бог, который повелел мне это, отвернулся от меня? Мне казалось, что люди вокруг меня смеялись и шутили, потому что у них была надежда, надежда, которая для них была не тучей, а сияющим светом. Их будущее простиралось перед ними, открытое, как безграничное пространство между звездами.

Мое же будущее казалось закрытым. Узкие ворота, ставшие еще уже.

Почему он молчит?

Я замер.

Кит пристально смотрел на меня. Я понял, что у мальчика зеленые глаза. Разве я не замечал этого раньше?

Они были у всех. У каждого из них. У каждого мужчины, женщины и ребенка с Дану, которых я спас.

У каждого из них.

Зеленые глаза.