Высокие башни тянулись к нам, словно хватающие пальцы, их вершины напоминали когти, а по крепостным стенам между ними и вдоль террас, к которым они примыкали, маршировали огромные армии. Целые легионы статуй стояли в строю. Люди и демоны, монстры и боги, словно какое-то древнее королевство превратилось в камень.

«Ты сказал, что этот корабль был спроектирован машиной Кхарна Сагары?» — спросил Каим-Олорин, стоя у переднего окна остатков «Мнемона». «Машиной Мерикании?»

«Да», — ответил я.

«Он прекрасен». Он покачал головой в маске. «Зачем машине строить такое?»

Правда заключалась в том, что Братство не было простой машиной. Человеческие части монстра все еще жаждали красоты, все еще восхищались искусством, и хотя красота этого ужасного корабля была также и ужасающей... он все равно был прекрасен.

«Они такие же, как мы», — ответил я наконец. «Такими мы их сделали».

Олорин хмыкнул, но ничего не ответил.

«Демиург» висел в темноте между Киноном и руинами Гододдина, достаточно далеко от места сражения, чтобы избежать обнаружения. Уникальная геометрия защищала его от безжалостного взгляда Наблюдателей — делала его почти невидимым из пространства за пределами времени — и он излучал очень мало тепла, почти не отражал свет.

«Он прекрасен», — произнес я. «Почти легко забыть, что он такое на самом деле».

«Сколько времени это займет?» — спросил князь. «После того, как оружие будет запущено?»

«Ты имеешь в виду, сколько времени пройдет до коллапса звезды?» Я повернулся к нему. «Мы не уверены. Минуты или дни».

Лицо Каима потемнело. «У нас нет дней».

«Знаю». Я сжал левую руку правой, чувствуя, как кольца императора впиваются в плоть.

Заметив этот жест, князь спросил: «Вильгельм действительно мертв?»

Я почувствовал, как мое лицо исказила гримаса. «Он был жив, когда я его оставил, но очень слаб».

Сделав прыжок с «Авроры» на «Демиург», мы прыгнули достаточно далеко, чтобы свет нашего спасения еще не достиг нас. Возможно, мы полностью уничтожили корабль, и поэтому возможно, я сам убил Вильгельма. И Александра. И всех мужчин, женщин и андрогинов на «Авроре».

Ни один из нас не хотел этого говорить. Это был акт войны, объявление войны Джаддом Империи, если новость об этом когда-нибудь выйдет за пределы системы Гододдина. «Как ты думаешь, принц убил его?»

«Мальчик не осмелился бы», — вмешался Никифор. Андрогин снял свой осыпающийся грим и стоял с голым лицом у пустого капитанского кресла.

«Но Капелла…» — возразил я. Внутренний Орден. Теневое Царство.

Принцы Земли...

«Как думаешь, они заразили твоего Цезаря его болезнью?» — спросил Каим-Олорин.

Этот вопрос не приходил мне в голову. Я взвесил эту мысль в уме — и отбросил ее. «Им не было нужды. С, — мог ли я все еще говорить «императором»?— с Вильгельмом на границе... это был лишь вопрос времени».

Князь Джадда выругался.

«Их нужно уничтожить, Олорин», — убежденно произнес я. «Даже если для этого придется уничтожить саму Землю...»

«Мой князь!» — вмешался рулевой. «У нас есть вектор приближения к стыковочному отсеку. Ожидаемое время до контакта: две минуты, семнадцать секунд».

Каим-Олорин развернулся в вихре павлиньих перьев и черного самита. «Bashah, Wagram», — сказал он. «Принимай нас».

Отсек находился по средней линии могучего военного корабля, на его экваторе, недалеко от передней кольцевой секции. Я мог видеть вращающийся барабан, где дануанцы обосновались над водами рыбного хозяйства: его внешняя часть представляла собой массив арочных колоннад и рельефных панелей. На самих дверях была изображена сцена из какого-то апокалипсиса: дракон, извивающийся посреди города квадратных башен. Они распахнулись горизонтально, и наружу хлынул свет, как будто в боку корабля открылась рана. Внутри я увидел подъемники, мостики и зажимы, открывающиеся, чтобы принять нас, когда то, что осталось от «Мнемона», замедлилось, проходя через статическое поле.

На мостике над нами стояла одинокая фигура, ее длинные рыжие волосы развевались на ветру нашего прибытия.

Селена ждала на берегу.

Когда мы пришвартовались, я направился к ней, каждый мой шаг звучал как раскат грома на твердом металлическом полу. Кассандра и Никифор следовали за мной, и когда экскувиторы вышли из корабля, я увидел, как ее лицо побледнело, и она прикоснулась рукой к ожерелью, которое носила.

«Мой отец?» — спросила она, а затем: «Адриан, твоя рука!»

«Я в порядке», — ответил я, когда она прижалась ко мне, и положил руку ей на плечо. «Селена. Твой отец...»

Она застыла неподвижно. «Он мертв», — произнесла она тихим голосом. «Не так ли?»

«Возможно», — кивнул я и приподнял ее лицо к своему. Мне нужно было, чтобы она меня услышала, чтобы она поняла. Ее глаза блестели, были полны боли. «Амон Косис и Капелла освободили твоего брата. Он контролирует «Аврору». К настоящему моменту он, вероятно, контролирует и флот. Если он сам еще жив».

«Александр?» Она нахмурила брови, глядя на меня из-под рыжих волос, закрывавших лоб.

«Дораяика мертв», — сказал я. «Но Наблюдатели остались. Флот сьельсинов начнет распадаться. Я должен положить этому конец. Сейчас. Пока не стало слишком поздно».

Она прижалась лицом к моей руке, словно черпая силу в ее тепле. Я не отстранился. «Твоя рука...» Она отстранилась сама, заметив блеск золота. Затем схватила мои пальцы. «Кольца отца...» Ее рот открылся. «Он отдал их тебе?»

Кольца лорда - это нечто большее, чем просто кольца. Они были всем. Недостатки каждого рубина, каждого граната, каждого бриллианта квадратной огранки содержали в себе целые библиотеки информации. Моя печатка дома Марло содержала все мое небольшое наследство: коды доступа к моим личным счетам, копии документов на мои личные владения, мой геном и родословную.

Кто мог сказать, какие секреты хранились в перстнях императора?

Какие двери они могли открыть? Какие пути они могут открыть?

«Селена». Лорд Никифор шагнул вперед с болезненной улыбкой на лице. «Твой отец... он провозгласил лорда Марло императором».

«Он...» Селена смотрела на меня, раскрыв рот, и в ее глазах сразу же вспыхнуло... удивление?

Облегчение.

Она взяла мою правую руку в свои и, склонившись, прижалась ко мне, положив голову мне на грудь. «Император?» Ее лицо внезапно стало серьезным. «Ты?»

«Да».

«Я рада». Нервный смешок. Она отвернулась, ее рука в моей была холодной, как железо. «Я не создана для правления».

Как благородно выглядел ее профиль. Ее волосы были длинными и блестящими, ровно подстриженными над глазами, как с помощью высшей материи. Ее яркие глаза. Эти полные губы. Она могла бы украсить каждую монету от центра до внешнего края.

«Я тоже», — сказал я наконец. «Но мы не выбираем свои испытания. Только то, как мы на них отвечаем».

Ни один из нас не будет править. Мое лицо не будет украшать монеты так же, как и лицо Селены. Капелла знала, что я собирался сделать. Покои императора прослушивались, и даже если бы наше бегство из вентрального котона «Авроры» разрушило флагман или уничтожило его, информация о моих намерениях наверняка просочилась бы за пределы корабля.

И даже если принц Александр был мертв — о чем я тогда молился — это не имело значения.

У этого змея, Левиафана, было по меньшей мере две головы.

Если «Арарат» выжил после нападения сьельсинов, или «Сокомпа», или «Кейлир» — любой из военных кораблей Капеллы — они настроили бы галактику против меня. Правда заключалась в том, что я знал, что никогда не займу Солнечный Трон. Даже если бы я уничтожил тысячу солнц, сжег десять тысяч слов — уничтожил саму Мать-Землю — я не смог бы его занять. Попытка занять его означала бы бесконечную войну.

Это не имело значения. Не тогда.

Мое место было не на разрушенном Форуме, не на Авалоне, не на Старой Земле.

Мой трон был передо мной — надо мной — на мостике.

«Что такое?» — спросила принцесса Селена. Императрица-консорт. Моя жена.

Я посмотрел на нее — на мою судьбу, ту судьбу, о которой я никогда не просил, которую никогда не хотел. Я улыбнулся.

«Ничего», — ответил я, и это была ложь. Я осознавал присутствие Никифора, Кассандры и тени Валки. Если я должен был что-то сказать, то чувствовал, что должен сказать это сейчас, хотя жизни миллионов висели на волоске. «Я был жесток с тобой. Прости меня. Но я клянусь: тебе больше никогда не придется покидать меня. Я буду защищать тебя — что бы ни случилось. Обещаю».

Она все еще стояла так близко ко мне, моя белая тень. Аромат жасмина исходил от ее распущенных волос. Она сменила платье, в котором гуляла со мной по саду, и снова надела белые брюки, белое болеро и пояс из золотых монет. Она попыталась улыбнуться — или сдержать улыбку — и заправила прядь своих пышных волос за ухо, украшенное драгоценностями.

Наклонившись, я поцеловал ее в лоб и на мгновение крепко прижал к себе. «До самого конца, миледи».

«Селена», — прошептала она. «Только Селена».

Приподняв рукой ее подбородок, я поцеловал ее в губы и, отстраняясь, произнес: «Пойдем со мной, Селена».

Мое время пришло.

Я возглавлял нашу процессию — длинную и узкую колонну мужчин, женщин и клонированных рабов — через черный корабль от док-станции к мостику, и хотя мы прошли через кольцевую секцию, над поселком, который дануанцы считали своим, и поднялись по башенной секции к мостику и бушприту... в моем сознании это путешествие казалось спуском.

Ступени, ведущие от Обители Дьявола вниз, вниз, вниз, к нашему некрополю, развернулись перед моими ногами — квадратные фигуры из черного камня, которые стали грубовато-белыми, когда мы достигли известняковых пещер, испещрявших скалу горы под замком моего отца. Вода текла маленькими ручейками по камню, капала со сталактитов, превратившихся в колонны под воздействием вечности, в бассейны, где обитали слепые рыбы. Мой отец шел впереди меня, неся прах своей матери — моей бабушки — в черной урне. Моя мать — одинокая фигура в белом — шла за ним, ее вуаль колыхалась, как пламя свечи. Затем шел дядя Луциан, который умер впоследствии, неся сосуд, в котором хранился мозг моей бабушки. Криспин нес ее сердце — что уже было знаком благосклонности отца, — а мне выпало нести ее немигающие глаза в подземный мир.

Один из них все время безжизненно смотрел на меня, его радужная оболочка лишилась цвета из-за лазурной жидкости, в которой он плавал.

В тот час именно я не мог моргнуть, запнуться или отвернуться.

По стенам «Демиурга» не текла вода, не плавали слепые рыбы. В его черных залах и безмолвных коридорах не кричали чайки. Кроме нас и утров — тех бесчисленных демонов — ничего не двигалось. Битва, которая бушевала за бездной ночи снаружи, шла далеко, и глаза Наблюдателей были слепы к гибели, которая обрушилась на Гододдин.

А мои руки были пусты, пусты и чисты.

Так должно быть.

Тени гермафродитов Кхарна нависали над последней лестницей, с обнаженными мечами, распростертыми крыльями, их фигуры были полногрудыми и прямыми. Как будто они были там, чтобы приветствовать мое восхождение — чтобы возвестить о моем падении.

Были ли они ангелами? Или демонами?

Какая разница?

Только долг.

Огромные двери распахнулись, словно завесы из металла и камня, и свет — свет моего убитого солнца — хлынул на мое лицо. Наше путешествие не привело нас в Аид, в Чертоги Праха, где мертвые воют и скрежещут зубами. Как Александр в притче, которую я рассказал Кассандре на Аннике, мы стояли у врат рая, перед дверями самого Эмпирея. В воздухе передо мной сгустились глубокие тени: тьма видимая, осязаемая, слишком реальная.

Тени, которые я мог бы взять в руку, как копья.

Я вышел из-за трона, ведя за собой Селену и Кассандру, Олорина и Никифора, а также моих экскувиторов. Сирота ждал, стоя рядом с троном пилота, склонив головы, с серьезными лицами. Увидев, что на мне только нижняя часть костюма, великан снял свой плащ и, поклонившись, накинул его мне на плечи, так что вышитые на нем спирали золотого дракона-змея обвили меня.

Образ, похожий на образ Миуданара. Дракон, чтобы убить дракона.

Там стоял Нима, его лицо было почти зеленым от страха. И там был Эдуард — он стоял под возвышением у колодца, одной рукой прикоснувшись к иконе бога, которому поклонялся. Даже старый Арго находился там, его восстановленные глаза были решительными, волосы и борода спутаны. И там были Анназ, Ризаа и несколько ирчтани.

Все были там, чтобы стать свидетелями конца света.

Измученный, я опустился на черный трон и понял, что никогда раньше не сидел на нем.

«Мы готовы?» В тот момент, когда эти слова сорвались с моих губ, я понял, что слышал их раньше. Точно такие же слова. Точно такую же интонацию. Я наклонился вперед, к свету, и понял, что и это я тоже предвидел. Сирота повернул наш корабль лицом к солнцу, так что его сияющий лик было видно прямо перед нами — далекий драгоценный камень, затемненный деймонами оконного стекла.

Достаточно темный, чтобы его можно было увидеть.

Тихий показал мне этот момент, эоны назад, отраженный в черном камне горы на вершине Анники — того самого высокого места. Я на мгновение застыл, в тот момент — откровение, узнавание, понимание, шок.

Неужели все это было судьбой, в конце концов? Все его провидение? Это был его план с самого начала?

Разве у меня не было выбора? Не было свободы выбора?

Десять миллионов раз я терпел неудачу в десяти миллионах вселенных, которых никогда не было.

Было ли мое присутствие там грубой силой? Не изнашиванием горы моего беззакония постепенными неудачами? Жизнь за жизнью? Чтение за чтением?

И все же это не был момент моего видения. Не совсем. Я никогда не видел там Сироту. И Олорина. Ни Никифора, ни Селены. Некоторые вещи были другими. Некоторые вещи я изменил. Я заколебался, глядя на свою дочь, на свою супругу, на огромного двуглавого гиганта. Я создавал будущее, участвовал в его формировании.

Разве я не участвовал в этом добровольно? Разве я чувствовал себя рабом?

Разве я не был здесь, на этом месте, потому что знал, что должно произойти?

«Да, сэр», — сказал Эдуард, и его слова вызвали в памяти давние воспоминания. «Но... вы уверены?»

Делайте то, что должно. Это были именно те слова, которые я должен был сказать.

Я открыл рот, чтобы произнести их, но засомневался. В видении другой Адриан повернул взгляд вправо, чтобы посмотреть на место, где я стоял, наблюдая за ним. Я не смог сдержаться и повернулся, как он, наполовину ожидая увидеть своего молодого «я» в помятой броне, стоящего в тени колонны у подножия лестницы.

Но там никого не было. Там не стоял другой Адриан, невидимый для всех, кроме меня.

Тем не менее, я чувствовал его присутствие. Именно его воспоминание заставило меня повернуться, присутствовал он там или нет.

Я улыбнулся, вспомнив, что я улыбался и в своем видении.

Делайте то, что должно.

Мне оставалось только произнести эти слова.

Мог ли я их не произносить? Был ли я свободен?

«Сирота», — сказал я и встал, разбивая видение в своих руках. «Приготовься к запуску «Астрофага».

Ты бы хотел, чтобы он стал тираном? Голос Рагамы — такой теплый и меланхоличный, звучал у меня в ушах. Лишил тебя свободы выбора?

Я был свободен, всю свою жизнь был свободен.

Гибсон был прав. Был прав. Как я мог в этом сомневаться? Сомневаться в нем?

Написано только прошлое.

Только прошлое.

Я схватил правой рукой подол мантии Кхарна, почувствовал кольца Императора, тяжелые, как свинцовые гири. У меня было право, мне была дана власть — Императором и Повелителем Императоров — сделать то, что должно быть сделано. Но почему этот выбор все еще казался мне ядом?

У меня было право.

Как Император Человечества, как Принц Бледных и Инструмент Абсолюта.

Я больше не был пешкой...

По моему приказу центиман вновь занял свой трон, тремя длинными пальцами вернув электроды на свои виски. Эдуард стоял у голографа, который показывал изображение звездной системы в меловом красном свете, изображение, почти полностью исчезавшее в свете, проникающим через переднее окно.

«Разве твой бог не требует жертвоприношений?» — спросил я его.

«Когда-то, — ответил Эдуард сдержанно, — до того, как он сам принес жертву».

Я понимал возражения парня. Я сам их испытывал. Но сьельсины уже уничтожили планету, а флот превратился в змеиное гнездо. Мой путь был прямым, дорога — ровной. «То, что я делаю, — сказал я, — я делаю ради мира».

«Я знаю это», — кивнул адоратор. «Но есть некоторые сражения, лорд Марло, которые мы должны проиграть — или потерять самих себя».

«Ты знаешь, что это не одно из них».

Эдуард сжал в руке распятие. «Я знаю, что ничего не знаю, — ответил он, неточно цитируя Сократа, — но если тебя действительно послал мой бог, то я знаю, что он пишет прямо кривыми линиями».

Это вызвало у меня улыбку, и я прошел мимо него. «Это не твой бог послал меня».

«Милорд, — окликнул он меня, — тогда это вовсе не бог».

Я подтвердил это поднятием руки, и моя тень растянулась позади меня, как крылья, как стрелка солнечных часов.

Операция «Гномон»... — подумал я и произнес: «Приготовиться открыть огонь по моей команде».

«Понятно», — сказал Сирота.

И Сирота добавил: «Да, милорд».

Я хотел увидеть это... когда это произойдет. Я не сдвинулся с места.

Если Йод был прав, если это должно было стать заявлением человека звездам и всем силам, властвующим над ними, то я сделаю это без колебаний.

И все же... и все же... что, если Йод был прав? Свет того дня будет сиять через вечность, как безошибочный маяк. В творении есть другие силы, другие расы, другие империи. Силы, которые могут посрамить сьельсинов, возможно, силы, которые могут посрамить самих Наблюдателей. Кто может сказать? Только не я, ибо, хотя я и погружался в глубины за пределами времени и под ним, я не видел дна. Как Александру у ворот Эдема, мне дали фигу с Древа Познания. Как Александр, я не съел ее — только держал плод в руке. В отличие от Александра, я не ушел, смеясь, потому что сок и масло обжег мне руки. И правда...

Правда...

Я сжал кулаки, и кольца императора заскрежетали друг о друга, как чешуя дракона.

«Это... конец», — сказал я, обращаясь не к тем, кто собрался здесь, — тем, кто отражался в стекле передо мной, — а только к тому, кто послал меня. «День закончился. Наступает ночь...» Что принесет ночь? Тьму? Тишину?

Или свет звезд?

Эпоха чудес...

«Это действительно то, чего ты хочешь от меня?»

Ответа свыше не последовало. Ни слова, ни знака, ни видения огня.

Когда ты призовешь его... Слова Дораяики — его изуродованные губы — промелькнули в моей голове. Будет тишина.

Но я знал ответ, слышал его задолго до этого.

Я знал, что должен сделать.

«Тогда твоей рукой и моей...» — прошептал я — последнюю молитву — и повернул голову. Я поднял свою правую руку с кольцами и громким, чистым и отчетливым, как в памяти, голосом произнес судьбоносные слова: «Огонь по готовности».

Так должно быть.

«Огонь», — сказал Сирота, нажимая на кнопки на подлокотниках своего трона. Я услышал щелчок, как будто сломался ключ. Звук пальцев на клавишах.

«Огонь».

Сигнал, передаваемый призрачным действием телеграфа, распространялся быстрее скорости света. В тот момент, когда Сирота послал сигнал, оружие само приняло его несмотря на то, что оно находилось на расстоянии более светового часа. И тут же механизмы, построенные американскими машинами так давно, начали свою ужасную работу.

Маленькое черное пятно нырнуло в корону солнца, черный нож корабля длиной менее ста локтей. Кольца, составлявшие его заднюю часть, начали вращаться в обратную сторону, как армиллярный сфероид, подобный телу самой Ушары. Они вращались все быстрее и быстрее, оказывая свое сверхъестественное влияние на саму квантовую пену, скручивая саму ткань пространства и времени, как блудница сжимает постельное белье в руках, в то время как черный корабль погружался в море плазмы, становясь все горячее, горячее и горячее.

И тогда это произошло: искривление пространства усилилось, и появилась дыра. Семя и крупица тьмы, маленькие, как самый маленький атом, меньше, чем головка булавки. Там танцевали демоны, а кольца, удерживавшие его в стабильном состоянии, вращались все быстрее, цепляясь за саму реальность, пока жар звезды питал его, лелеял, предотвращая коллапс. Оружие погрузилось еще глубже, проходя через фотосферу сверхгиганта, где температура поднималась до более чем десяти тысяч градусов выше абсолютного нуля.

Но американская машина была создана, чтобы выдерживать такие температуры, она была построена из вольфрама, керамики и еще более странных материалов, а вся конструкция была изолирована слоями вакуума. Ей нужно было продержаться всего несколько минут, достаточно долго, чтобы стабилизировать сингулярность, которую она создала из ничего. Для этого дыре была нужна звезда, которой она питалась, нужна была ее масса, ее первоначальный материал.

Отверстие, проделанное оружием в ткани творения, было настолько маленьким, что должно было сразу же раствориться, но с каждой секундой вместо этого становилось все больше, поглощая саму субстанцию звезды. Чем горячее и больше она становилась, тем стабильнее становилась черная дыра, так что тепло, давление и плотность самой звезды сделали возможным ее уничтожение. Это было творение возвышенного и дьявольского гения, основанное на законах и принципах, недоступных для людей.

В какой-то момент эта же жара и давление оказались достаточными, чтобы уничтожить сам корабль, но к тому времени... процесс был завершен, сингулярность стала достаточно большой и горячей, чтобы выжить в своей среде.

Разрыв в самой реальности, темная звезда внутри яркой. Поглощая, насыщаясь, она становилась все больше. Она глубоко впитывала этот звездный огонь и росла по мере того, как пила, так что с каждой секундой скорость коллапса ускорялась.

Семя расцвело.

Яйцо вылупилось.

Вокруг умирающей звезды все еще бушевала битва, и ее участники — за исключением нескольких — не подозревали о произошедших ужасных переменах.

«Сколько времени?» — спросил я, не отрывая взгляда от открывавшегося передо мной зрелища.

Моя звезда.

Она была великолепна, величественно сияющая дочь Катаклизма, нечто огромное и древнее, непостижимое для человеческого разума. Я знал, что для звезды она была молода, родившись всего лишь десятки миллионов лет до появления человека. Она могла бы гореть еще миллионы лет. Она была частью рукава Стрельца — так говорили ученые — и была выброшена из этой сверкающей реки эоны назад, брошена со всеми своими планетами в бездну под действием какой-то проходящей сверхмассивной черной дыры, вместе с несколькими своими родственниками, так что они образовали своего рода дорогу — сверкающую нить — от одного рукава галактики к другому.

«Мы не можем сказать», — прозвучал ответ Сироты.

«Мы не можем знать».

Я мог разглядеть синяки на поверхности солнца, видеть, как солнечные вспышки изгибаются дугами — протуберанцы — подчиняясь невидимым силовым линиям. Красный, оранжевый и желто-золотой. Бронза. Латунь. Ржавчина. Шафран. Киноварь. Орпимент. Охра. Умбра. Соболь. Ослепительное множество переливающихся цветов, которые никогда не бывают неподвижными.

«Сработало?» — спросила Кассандра.

Ответа не последовало.

Но я знал. Мы прошли такой долгий путь, пережили столько, что Абсолют не позволил бы нам потерпеть неудачу. Не на самом краю гибели.

«Мы не узнаем как минимум еще час», — сказал Эдуард.

Насколько мы знали, солнце уже умерло, его извержение уже произошло.

«Это может занять еще несколько часов», — уточнил Сирота.

«Отправь сообщение по телеграфу «Туманному Страннику», — сказал я и замялся. Лориан еще жив? Он направил свои пушки на Миуданара, когда чудовище поднялось из искалеченного трупа Дхаран-Туна. Чудовище могло уничтожить их. «Скажи Лориану... скажи ему, чтобы он отвел своих людей в безопасное место».

Когда произойдет взрыв, его первая волна будет вспышкой. Волна радиации уничтожит все машины в системе, перегрузит все щиты, сметет все механизмы, убив при этом все живое. Включая Ушару и самого Миуданара.

Затем последует огонь, волна плазмы и расплавленного металла, цветок, расцветающий на десятки миллионов миль в космосе. Сотни. Тысячи.

На протяжении многих поколений люди будут смотреть вверх и видеть вспышку, достигающую новых и далеких солнечных систем, пока, наконец, вся галактика не узнает, что я сделал. Погребальный костер расы сьельсинов будет гореть сто миллионов лет.

«Мы должны объявить общее отступление», — сказал Каим-Олорин, его отражение было темным призраком в стекле.

Я склонил голову. «Мы рискуем раскрыть себя перед сьельсинами. Каждый из них, кто сбежит... и Наблюдатели...»

Мне не нужно было этого говорить.

Я видел, как тень Селены коснулась черной шелковой ленты, которая держала камею на ее шее, но заговорил Эдуард. «Ты хочешь пожертвовать флотом?» Я слышал его страдание. «Всеми?»

«Мы должны остановить их здесь», — ответил я и плотнее натянул на себя плащ Кхарна, поморщившись от боли в плече. «Если не здесь...»

«В системе, должно быть, осталось больше миллиарда человек!» — возразил Эдуард. «Солланы! Джаддианцы! Норманцы и остальные! Мандари! Те...»

«Я знаю, Альбе!» — сказал я, впервые повысив голос. Молодой человек обошел вокруг голографического колодца и встал со сжатыми кулаками, руки жестко прижатыми к бокам. Я отвернулся от него. «Ты думаешь, я не знаю?»

«Это безумие!» — воскликнул парень. «Это убийство!»

«Это война», — возразил я, сохраняя мертвенное спокойствие. «Каждый из этих людей знал, что может не выжить».

«Они не знали, что ты их убьешь!»

«Они уже мертвы», — ответил я. «Ты знаешь, с чем мы боремся, что будет, если мы потерпим неудачу».

Эдуард издал страдальческий звук и сделал шаг вперед. Я увидел, как отражение Кассандры схватило его за руку. «Это не дает тебе права...»

«Ты прав, — сказал я и поднял правую руку, демонстрируя кольца императора, — но это — да».

«Ты не император», — крикнул он. «И даже император не может творить зло, чтобы творить добро. Зло есть зло, Адриан».

«Зло?» — переспросил я и наконец повернулся. По моему лицу текли слезы. «Все мои решения — зло, Эдуард. В этом сьельсины правы. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Сидел сложа руки?»

Кассандра придвинулась чуть ближе к молодому офицеру, переместила руку с его запястья на плечо. Она стояла совсем рядом с ним, ее лицо почти касалось его волос.

«Ты знаешь, кто меня послал», — продолжил я. «Мой бог не твой бог, но он — создатель всего сущего. Если он объявил, что я должен сделать что-то, то я должен это сделать. Я сделал это. Дело сделано». Мой взгляд упал на Сироту, который с каменным лицом восседал на троне и улыбался. «Предупреди также Стратига Лина...» Я посмотрел на Олорина. «Пошли одного из своих людей обратно к Серпико, пусть он свяжется с твоими людьми. Скажи им, что они должны бежать, чтобы спасти свои жизни».

Эдуард моргнул. Смущение. Облегчение.

Выражение моего лица смягчилось. «Я не намерен позволять нашим людям умирать», — сказал я. «Но мы не должны раскрывать свои карты. Достаточное количество флота должно остаться, иначе Наблюдатели могут узнать о наших намерениях».

«Корабли, которые останутся...» — заговорил Никифор. «Принца?»

«Да, — ответил я высокому андрогину, — если это возможно».

Если бы можно было заставить Капеллу и марсианские войска взять на себя основной удар грядущего... «Вы уничтожите всех своих врагов одним махом», — произнес лорд-камергер. Было ли это... уважение в тех холодных зеленых глазах?

«А что с моим отцом?» Голос Селены был похож на хруст стекла под ногами.

Она стояла в стороне от остальных, крепко сцепив руки на груди. «Он намеревался остаться», — ответил я. «Это было до того, как твой брат захватил корабль».

«Мы знаем, что случилось с «Авророй»? — спросил Каим-Олорин, обратив взгляд на гиганта в кресле пилота. «Как далеко мы от Кинона?»

«Около восемнадцати минут на фотоне», — ответил Сирота.

К этому времени свет нашего отправления из Кинона должен был дойти до нас... Я снова обратил внимание на окно, на умирающее солнце снаружи. Я совсем забыл об Александре, так был поглощен предстоящей задачей. Я ждал, что скажет Сирота.

«Корабль остался», — сказала черноволосая голова. «Я засек его маяк».

Я закрыл глаза. То, что «Аврора» осталась, означало, что Александр, скорее всего, еще жив. С другой стороны, то, что корабль остался в системе, могло означать, что Вильгельм тоже мог быть жив и что Адар Райс сохранил контроль над кораблем, несмотря на предательство лорда Амона.

Император Пандоры... подумал я. Живой или мертвый.

«Можешь получить изображение?» — спросил я.

Воздух загудел характерным резонансом репульсоров, когда серебристые проекторы поплыли, создавая в воздухе изображение, окно света. Оно показало серый Кинон, «Аврору», прижатую к его лицу, широкую стрелу из позолоченной и почерневшей стали.

Неровная рана пролегала по всей длине, возможно, под углом десять градусов от прямой, так что нижние палубы были обнажены по линии от середины до правого борта.

След нашего побега.

Но корабль выжил, и Левиафан...

«Демиург» закачался под моими ногами, задрожал, как от землетрясения. Казалось, что далеко над нашими головами и далеко под ногами зазвонили глубокие сигнальные колокола.

Сирота завыл, сжав ручки своего кресла всеми тремя руками. «На нас напали!»

«Наши щиты выдерживают!»

«Что?» Лицо Никифора побледнело. «Сьельсины?»

Эдуард поспешил к колодцу, который — по указанию Сироты — изменил изображение всей системы и стал показывать только локальное пространство. «Демиург» — сначала точка, похожая на пылинку — превратился в сигару в центре проекции.

Недалеко, примерно в миллионе миль, на изображении появилась звезда. Форма, похожая на наконечник стрелы.

«Тревога: обнаружено направленное энергетическое оружие!» Это был голос самого «Демиурга», холодный и спокойный. Звонили колокола, наполняя воздух. Атака произошла со скоростью света, в тот момент, когда появился нападающий.

Они телепортировались, чтобы добраться до нас, и нанесли удар так, что их свет прибыл одновременно с атакой.

«Что происходит?» — спросила Селена.

Кассандра встала рядом со мной. «Это они», — сказала она.

Прежде чем она успела пояснить, кастрат Сироты сделал объявление. «Это Арарат!» — воскликнул он.

Я посмотрел на голограмму, на изображение «Авроры», все еще находящейся на орбите над Киноном. Это был «Арарат» позади нее? Тот черный корабль, похожий на замок? Та безкорневая гора? Это мог быть любой из кораблей Капеллы, но факт оставался фактом... этот свет был нескольких минут назад.

Пятнадцать минут? Двадцать?

Похоже, он был в двух местах одновременно.

«Есть передача!» — сказал кастрат.

И бас произнес: «Они запустили по нам атомики!»

«Не принимай передачу!» — скомандовал я. «Они натравят на нас деймона!»

«Огонь на перехват!» — произнес Эдуард. «Применить контрмеры!»

Миллион миль — это недалеко. Чуть больше пяти секунд полета фотона. Залп достигнет нас через несколько минут. Наши щиты могут ослабить удар имперских атомиков, но радиация? Ни один щит не выдержит такого воздействия.

«Мы должны улететь!» — воскликнул Сирота, озвучив мои собственные мысли.

«Но остальные!» — заволновалась Кассандра. «Твой человек, Лин! Верховный Комендант!»

Джаддианцы... Я посмотрел на Каима-Олорина. «Ты сказал своим людям бежать?»

Он кивнул. «Азхар отправил передачи».

Лориан! Лориан!

«Бассандер...» — с тоской произнес я.

«Мы должны убить их», — предложила Кассандра. «Уничтожить корабль».

Ее слова пронзили мою грудь, как свинцовые пули.

«Ответный огонь!» — приказал я Сироте. «Примени «Темный Свет».

Я снова посмотрел на голограмму, на «Аврору», поврежденную на орбите над Киноном. Она не выглядела кораблем, способным к бегству.

Бум.

Новый звон, выше и громче других, пронзительный и ужасный, как паровой свисток, раздался в сводах над головой. «Демиург» содрогнулся, как будто корабль был башней, и башня рушилась.

«Что, черт возьми, это было?» — спросил Никифор.

Нима — я забыл, что этот бедняга был здесь — пробормотал: «Nai essa azabad!»

Мы обречены!

«Докладываю», — произнес «Демиург». «Обнаружено нарушение герметичности в гелиевом резервуаре Бета-Два».

«В нас попали?» Эдуард в замешательстве посмотрел на Сироту. «Это невозможно».

Лица Сироты повернулись друг к другу, и каждый из них заговорил хриплым шепотом.

«—Щиты держатся», — сказал бас.

«—Не понимаю...»

Наступила тишина, пока они консультировались с компьютером корабля.

Я закрыл глаза, понимание пришло быстрее, чем машина могла обдумать ситуацию. Я дал Империи оружие. Одно из орудий «Темного Света».

Оно попало в руки Капеллы, или же они — с помощью своих демонических машин — создали собственное оружие. Деймоны Капеллы были детьми по сравнению с такими, как Колумбия и ее потомки. Но их, несомненно, было достаточно, чтобы проанализировать работу своих старших сородичей и построить все заново.

«Это оружие Архонтов!» — пояснил я поняв, что они по ошибке уничтожили наше субсветовое топливо. Они обнаружили топливный резервуар при гравиметрическом сканировании.

Они целились в варп-двигатель. Если они найдут запасы антиводорода, хранящиеся глубоко внутри корабля, или нападут на арсенал... они могут уничтожить нас одним выстрелом, так же легко, как я уничтожил «Брадаманте».

«Абба!» — голос Кассандры был напряжен, как пружина.

Я на мгновение растерялся. «Сделай это!» — крикнул я. «Стреляй всем!»

Рой атомных бомб будет у нас через мгновение. Всех орудий на нашем корпусе было недостаточно. И даже если мы их уничтожим, их радиация расплавит наши щиты, как воск.

Тогда произошло нечто, подобное чему я видел лишь однажды — в тот самый день.

Свет вспыхнул в окнах, свет за светом, один за другим. Все еще находясь в полумиллионе миль от нас, атомики взрывались. Не все — Сирота подтвердил уничтожение по крайней мере нескольких десятков — но многие. Возможно, большинство.

«Еще одна передача!» — крикнул кастрат Сироты, глаза его были безумными.

«Не принимай!» — зарычал я.

«Еще один корабль!» — сказал бас.

«Это «Туманный Странник»! — воскликнул кастрат.

Сердце подскочило к горлу, и я повернулся к высоким окнам, к далекому солнцу, сияющему во всем своем величии, как будто ожидал увидеть Странника, вырывающегося из космоса. «Лориан!»

Он выжил, выжил и... что? Прибыл по чистой воле провидения? Угадал план Капеллы? В тот момент я не понимал — думал, что это всего лишь небольшое чудо, первое в нашей новой эре, — но теперь я знаю лучше. Капелла была не единственной в галактике, кто разбирался в искусстве машинной войны. Так же как они отслеживали все коммуникации в системе через своего деймона, Ди, так и латарранцы отслеживали их.

Quis custodiet ipsos custodes?

Лориан. Очевидно. Он прорвался сквозь атомики Капеллы, использовав варп-оболочку своего корабля как таран, подражая флоту сьельсинов. Это было безумие. Или гениальность. Корабли-миры врага были покрыты километрами льда и камней. «Туманный Странник» был тверд только благодаря стали.

Но он выстоял и вышел в обычное пространство с зеленой вспышкой.

«Соедини его!»

Сигнал был только звуковым, и голос Верховного Коменданта заполнил мостик. «Все готово?»

«Готово!» — ответил я. «Направляйся к месту встречи!»

Голос Лориана потрескивал, сигнал был нарушен огромным объемом атомной радиации в пустоте. «Всегда пожалуйста!» — ответил он.

«Арарат» стрелял, запускал ракеты, лазеры разрезали ночь. Если их «Темный Свет» был похож на наш, то через несколько мгновений они будут готовы стрелять снова.

«Лориан!» — крикнул я. «У них есть оружие, похожее на наше. Ты должен уходить!»

Бас Сироты прогремел, заглушив даже звон колоколов. «Темный Свет» готов к стрельбе!»

«Огонь по готовности!»

«Демиург» снова задрожал, и Селена пошатнулась, прижавшись ко мне. Эдуарду пришлось удержать Кассандру, чтобы она не упала в чашу колодца. Деймон корабля объявил, что мы потеряли еще одну топливную ячейку, сообщил о сильном повреждениях задней части.

Но «Арарат»... «Арарат» сгинул.

Цель Сироты была точна. Оружие Архонтов обошло их щиты, броню и поразило варп-ядро.

«Сид Артур!» — воскликнул Лориан. «Они были полностью защищены щитами».

«Были», — согласился я. «Теперь ты должен уходить! У нас мало времени».

«Потребуется время, чтобы варп-ядро восстановилось», — возразил Лориан.

«У вас есть несколько минут», — сказал я. «Может, меньше. Лориан, я...» Я замолчал. Если «Туманный Странник» был обречен, то Лориан обрек его, чтобы спасти наши жизни. «Спасибо».

Ответ Верховного Коменданта был лаконичным. «Ты бы сделал то же самое для меня».

«Сколько времени тебе нужно?»

По связи слышались помехи. Я не расслышал его ответ.

«Повтори, пожалуйста».

«Аматорре говорит, что нам нужно сорок... сорок пять минут?» — ответил Лориан.

Это было слишком много. Я разговаривал с мертвецом.

«Вы можете ускориться до скорости света?» — спросил я. Если они смогут ускорить двигатели — досветовые двигатели — до скорости, близкой к скорости света, то еще могут спастись. Свет так или иначе настигнет их, но они могли опередить его настолько, насколько это необходимо, чтобы ядро варпа восстановилось.

«Адриан, чтобы разогнать корабль такого размера до девяноста девяти процентов скорости света, нужны дни».

Я закрыл глаза. Первоначальная радиационная волна настигнет их, что бы они ни делали.

«Тогда это прощание».

Это был снова Воргоссос, но если раньше в его голосе слышалась злость, то теперь — только боль.

«Может быть, мы еще что-то можем сделать», — сказал Лориан. «Мы, ублюдки из Красного отряда, умираем с трудом».

Я невольно улыбнулся и, вторя старику Паллино, сказав: «Мы устроили им ад».

«По крайней мере, я указал им на дверь», — сказал Лориан.

Остатки «Арарата» все еще светились вдали. Последние его атомики умирали в ночи, уничтоженные нашими орудиями или орудиями «Туманного Странника».

Следующие несколько минут прошли в тишине. Никто на мостике не смел пошевелиться. Я обнимал Селену, мои глаза перебегали от голограммы к окну и обратно. В видении все казалось мгновенным. Я отдал приказ, и мир закончился.

Реальность была другой.

Мучительное течение времени.

Молот мог обрушиться в любой момент.

«Входящее сообщение», — объявил Сирота.

«Телеграф», — сказал другой. «Буря». Они получили наше сообщение. Стратиг Лин отступает».

«Есть еще кое-что», — сказал бас. «Он говорит: «Да здравствует Император».

«Слава Возрожденному!» — сказал кастрат.

Как он узнал?

«Адриан». Голос принадлежал Лориану.

Через мгновение появилась его тень, изображение которой проецировалось орбитальной серебряной рыбкой. Он был одет в черную форму, сверкающую золотом. К левой стороне его лба был прикреплен черный шунт, от которого тянулись провода, соединяющиеся с его креслом-консолью. «Я думаю, мы...»

Он так и не закончил эту мысль.

В этот момент что-то изменилось. Что-то, что я не могу описать. Какое-то качество света. Все на мостике — от высоких резных колонн до возвышения с троном и непристойного фриза, доминирующего на задней стене — приобрело более четкие очертания, как будто художник выгравировал их более темными чертами. Но это было не все. Глубокие тени в воздухе исчезли, уступив место бледному свету. Стали золотыми.

Красными.

Голограмма исчезла, погасла в одно мгновение.

Больше всего я помню тишину. Даже больше, чем свет.

Как будто сами электроны остановились на своих орбитах, чтобы перевести дух. Я увидел лицо Селены, белое как молоко, ее глаза, расширенные от ужаса, такого же зеленого цвета, как глаза моей дочери.

Бедный Нима потерял сознание и упал, ударившись головой. Вдали зазвонили черные колокола «Демиурга», и Сирота закричал сам на себя, издавая какофонический звук, не похожий ни на один из известных мне языков. У меня было достаточно времени, чтобы повернуть голову и прикрыть лицо черным плащом Кхарна, как крылом какой-то ужасной летучей мыши, пока свет проникал сквозь стекло, сжигая все тени.

В этот момент я услышал — мы все услышали — ужасный крик, раздавшийся по всему творению.

Вопреки здравому смыслу, я сбросил плащ, чтобы своими глазами увидеть бескрайнее пространство времени и пространство за его пределами, каждый уголок мироздания, залитый светом.

Oha iyya rakashu!

Там были две фигуры, стоящие, словно тени на фоне солнца, почти рука об руку. Мне показалось, что это мужчина и женщина, хотя каждый из них был неправильным, их силуэты казались расплывчатыми, размазанными, как тени в сумерках, — как оно и было на самом деле.

Я был подобен тому, кто высовывает голову из глубоких вод, и хотя «Демиург» предложил мне некоторую защиту, я почувствовал, что в этот момент — их последний момент — они увидели меня. И они узнали меня. И они возненавидели меня.

Ana shērim ninnepish! Inu!

Мы были созданы для рассвета! Veih!

Ina sippirāti sha dāriātim annepish. Veih!

Для утра мира!

Anāku nannarumma u ishātum!

Atta emāmu arushtim! Eka Caihanar wo!

Ol esiach od ol

Ты, тварь!

Ты ничто!

Apha! Apha! Am ti apha!

Tanyr! Пылинка!

Tanyr-kih! Qed sha!

Родич! Sha! Sha! Sha!

Мы не можем умереть!

Anāku nannarumma u ishātum! Atta emāmu arushtim!

In-gu!

Abu! Lā!

Нет!

Больше нечего было сказать.

Когда-то они были прекрасны и могущественны, каждый из них был частью самого творения. Я почувствовал, как меня охватила новая волна ненависти, ярости, и мой кулак ударил по стеклу перед моим лицом. Но я плакал, плакал от боли, разрывавшей мое сердце. Та же рука, что ударила по стеклу, с болью сжала мое сердце.

Я что-то потерял.

Они потеряли все.

Anāku ul sehrūshu?

Bagga trian tia blan im noan noqotos?

Мы...

Должны...

Быть.

Их боль была очевидна, их слова бессмысленны. Они сделали свой выбор давным—давно - еще до начала времен, до того, как зажглись первые звезды, когда космос был горячим и близким. Я прижался лбом к оконному стеклу, зажмурив глаза. Но все равно видел их, их тени, поглощенные светом.

Мужчину и женщину на грани конца.

Ни мужчину, ни женщину.

Сквозь веки я видел, как свет изменился, его красный цвет сразу стал поразительным, ослепительно голубым. Корабль покачнулся под моими ногами. Мы двигались.

Все закончилось.

Все было сделано.

Только тогда — словно какие—то чары рассеялись — я упал на колени.

Я почувствовал чьи-то руки на себе, почувствовал, как они обвились вокруг моей шеи, и, чуть повернувшись, увидел прекрасное лицо Селены... так близко от моего. Она прижалась своей головой к моей и обняла меня.

«Все кончено», — произнес я. «Все кончено». Но было ли это правильно? Тень Эдуарда упала на меня, и я почувствовал его боль, его осуждение.

Когда короли Рима и его диктаторы шли в триумфальном шествии, их сопровождал — по старой традиции — раб, человек без значения, единственная причина, по которой он стоял на колеснице победителя, заключалась в том, чтобы напомнить монарху, что он всего лишь человек.

Помни, что ты умрешь, говорил раб. Ты всего лишь человек.

Судьба, или Абсолют, или Ахура Мазда, или получеловеческий бог Эдуарда поставили молодого язычника на место того римского раба.

Ты всего лишь человек.

«Хороший ли я человек?» — спросил я.

Никто не ответил. Даже мой бог.

И я заплакал.