В королевских покоях царил полумрак. Темнота и тишина. Место казалось застывшим в янтаре, как изображение прошлого, запечатленное маслом или тушью. Повсюду стояли андрогины в ливреях, их позы были безупречны.

Было легко забыть, что снаружи бушует битва. Сам воздух казался неподвижным, как будто «Аврора» затаила дыхание. Я понял — задолго до того, как увидел бледное, уставшее лицо доктора Врабеля, понял — что что-то изменилось. Звон медицинских приборов разбивал время на мелкие кусочки, каждый из которых падал осколками о пол у наших ног. Грохот орудий был подобен отдаленному грому, как будто мы попали в какой-то дворец мертвых и умирающих в дождливую ночь.

В центре комнаты было установлено герметичное ограждение, заменившее ту небольшую мебель, которая осталась. Столы, стулья, кушетки — почти все было убрано, чтобы освободить место для камеры императора. Только один диван остался у левой стены, а рядом с ним — стол. Кроме этого дивана, остался только рояль, неловко сдвинутый в сторону, за пределы ограждения.

Сам император лежал на кровати белоснежной, как медицинская одежда. Как болезнь. Как Империя. Он, казалось, не заметил нашего прихода — ни один герольд не провозгласил нашего прибытия, ни один ликтор не ударил своими фасциями по плиточному полу. Он лежал, уставившись в яркий медицинский свет на потолке, зеленые глаза прикованы к чему-то, чего никто другой не мог видеть. Кто-то накрыл императора белой простыней, завернув ее ему под правую руку и перекинув через левое плечо, так что из-под покрывала были видны только его лицо и правая рука. По тому, как висела простыня, я догадался, что Врабель отрезал ему левую руку за несколько недель, прошедших с тех пор, как я в последний раз видел Его Светлость.

«Вильгельм», — сказал я без предисловий, без представления и обращения.

Никто не возразил.

Золотая маска лежала на стальном подносе у постели больного.

Лицо, повернувшееся ко мне, было тем же, которое я видел ранее в резервуаре: покрытое струпьями, шрамами, опухшим слева и с новыми, непрекращающимися наростами. Губы его шевельнулись, но какое-то время не было слышно ни звука. Затем он улыбнулся, и улыбка стерла большую часть муки с его лица. «Кузен», — тихо сказал он. «Ты пришел».

«Сириани Дораяика мертв», — сказал я и увидел, как Цезарь с торжеством прикрыл глаза.

«Значит все кончено», — произнес он. «Орда... развалится на куски. Это... конец».

Бледные глаза доктора Врабеля были устремлены на меня. Мужчина стоял рядом с постелью императора, одетый в технический стеганый белый костюм, его лицо под шлемом, который защищал его от болезни императора, было удрученным.

«Еще нет», — сказал я, возвращая свое внимание к Его Величеству. «Еще не совсем».

Кассандра осталась стоять в нескольких шагах позади меня.

Лицо Вильгельма представляло ужасную картину — это было царство язв, мокнущих ран, гниения — воплощение Империи. Но он поднял руку, сжал пальцы — они были обнажены — в кулак, который дрожал то ли от паралича, то ли от эмоций. «Нет, кузен», — сказал он, уже более решительно. «Все кончено. Ты это сделал».

«Наблюдатели остались», — ответил я, заметив, как поникло лицо Врабеля, когда он пробормотал слово «Наблюдатели». Но время секретов давно прошло. Каждый человек в системе видел монстров собственными глазами или знал кого-то, кто это видел. Ни один из них — ни один из многих миллионов — не мог отрицать жуткую правду.

История закончилась. Началась эпоха чудес.

«Я ранил одного из них», — пояснил я. «Другого отбросил назад и выиграл для нас немного времени... но я не могу победить их. Не без «Астрофага».

Кулак Вильгельма упал на покрывало, и, казалось, утонул в подушках, как будто сила тяжести, действовавшая на него, изменилась. «Тогда пришло время», — выдохнул он наконец.

«Пришло время», — согласился я, придвигаясь как можно ближе к разделяющей нас стерильной мембране. «Вы должны увести своих людей в безопасное место. Должны подать сигнал к общему отступлению. Сьельсины...»

Рука снова поднялась, ладонью ко мне: безмолвный приказ.

Несмотря на обстоятельства — его слабое здоровье, мою силу, мои достижения — он все еще обладал достаточной силой притяжения, чтобы остановить мой язык.

«Нет».

Это слово было как свинцовый груз. Нейтроний. Падающее звездное железо.

Нет.

«Нет?» Я был так близко к мембране, что мой нос почти касался тяжелого пластика. «Вильгельм, оружие готово к запуску. Флот сьельсинов рассеян. С исчезновением Дораяики они остались без лидера. Между ними и их богами нет связи. Они не узнают, что мы сделали, пока свет не достигнет их... а к тому времени будет уже слишком поздно. Теперь этот корабль - сердце Империи. Государство нуждается в вас!»

«Государство...» — это слово зажглось смыслом, словно оголенный провод, — «нуждается... в императоре». Лицо Никифора могло бы быть тысячелетней штукатуркой. Макияж отслаивался, придавая лорду-камергеру вид, напоминающий не что иное, как самого Пророка. Его губы сжались, брови сдвинулись, когда Вильгельм сказал: «Оно не нуждается во мне».

Я повернулся к нему, поморщившись от боли, пронзившей мою руку.

Я знал, что он имел в виду, что он должен иметь в виду. «Ваше сиятельство, — сказал я наконец, вновь устанавливая между нами некоторую формальную дистанцию, — я должен отказаться».

«Ты не должен отказываться», — возразил Вильгельм. «Другого выхода нет. Александр — ставленник Капеллы. Матиас — тоже. Аврелиан мертв. Наши другие сыновья и дочери либо мертвы, либо разбросаны по миру. Наши братья стары — те, кто остался, и у них нет потомства. Наши...»

«Будет война», — сказал я, перебивая его возражения. «Они скажут, что я подкупил Селену, что я подчинил ее своей воле...»

«Селена?» Вильгельм покачал головой, подавляя приступ кашля. « С Селеной все будет в порядке. Ты будешь ее щитом». Его рука, все еще поднятая, превратилась в укоризненный перст. «Но ты должен воссесть на Солнечный трон, Адриан. Не Селена».

Тогда океан, черный, как вечность, нахлынул на меня, и челюсти вечности быстро сомкнулись вокруг моей талии. Император, подумал я, отшатываясь. Я?

Казалось, что выложенная плиткой палуба у моих ног превратилась в какую-то трясину.

Я?

Было ли это так невероятно? Я уже был Ауктором Империи, первым за тысячи лет. «Твой корабль», — сказал Император. «Ты обладаешь абсолютной властью. Властью над Капеллой. Над экстрасоларианцами. Что значат великие дома по сравнению с этим? Что такое Джадд? Содружество?» Его рука оставила коричневые и желтые пятна там, где коснулась одеял. «Ты прав. У Империи всегда было два сердца». Он поднял необходимое количество пальцев. «С уничтожением Форума осталась только Земля».

Земля.

Теневое Царство.

Царство тайных правителей Империи.

Наконец-то они займут свое место на доске: этот скрытый игрок, этот король в одеждах епископа.

Мои мысли вернулись к той иконе Судьбы в Великом Святилище, так похожей на образ Наблюдателей. Смогу ли я избавить человечество от Белой Руки сьельсинов, только чтобы отдать его в черные руки Капеллы? От прилива к башне. От пустыни к тирании камня.

«Никто не осмелится бросить тебе вызов, — сказал Вильгельм, — не после того, что мы сделаем сегодня».

Я отшатнулся. «Вы хотите, чтобы я удерживал галактику с помощью страха».

«Я хочу, чтобы ты установил прочный мир!» Слова Вильгельма были как зимний ветер, дующий сквозь голые ветви. «Единственным способом, которым можно это сделать!» Он внезапно прервался, закашлялся, притягивая Врабеля к себе. Император схватил врача за запястье, чтобы оттолкнуть его. «Я хотел довести дело до конца, понимаешь? Сьельсины. Капелла. Содружество. Все это. Мои дети... должны были унаследовать мир. Мой мир...» Он поднял глаза к небу. «Но я потерпел неудачу. После более чем тысячи лет попыток... Я...» Его челюсть напряглась. «Но ты. Ты доведешь это до конца, кузен. За нас обоих. Раз и навсегда».

Никифор подошел и встал на уровне моего плеча. Я чувствовал напряжение в евнухе. Сдерживаемый гнев. Убежденность. Никифор никогда меня не любил, никогда мне не доверял, но он был созданием своего хозяина и оставался верным до конца. «Я должен отдать тебе это», — сказал он и достал деревянную шкатулку. Она была размером примерно с полкубита и чуть больше дюйма в высоту, с изящной резьбой в виде императорского солнца на лицевой стороне. Никифор нажал на датчик отпечатков пальцев на одном из краев, и крышка открылась, обнажив восемь колец из желтого золота. Я сразу узнал их, я носил такие же в другой жизни.

Они принадлежали самому императору.

«Я велел их почистить, — сказал Вильгельм Великий, последний из династии королей, император человечества, — и подготовить для их нового хозяина».

Я засомневался, страстно желая увидеть все возможные варианты будущего. «Меня?» Моя рука скользнула по кольцам, лежащим на бархатной подушечке. Осмелюсь ли я взять их? Взять хотя бы одно?

Император.

Я снова увидел свое знамя, поднятое бунтовщиками в обреченном Катраете, и изображение Селены, искаженное, чтобы служить мне троном. Будет война, хочет того Вильгельм или нет. Его семья правила галактикой на протяжении поколений, более пятнадцати тысяч лет. То, что он предлагал, было не чем иным, как разрушением мира. Действительно, концом истории.

«Вы хотите, чтобы я занял трон?» — спросил я снова. «А не Селена?»

«Ты уже занял его», — сказал Его Величество. «Я подключил к тебе генетическую базу данных».

Земля ушла из-под ног. «Ко мне?»

«Двери откроются для тебя», — кивнул он. «Ты обладаешь властью жизни и смерти над каждой знатной семьей в Империи. Те семьи, которым ты дашь ребенка, будут жить в будущих поколениях. Те семьи, которым ты откажешь, ты уничтожишь».

Не задумываясь, я схватил первое из правых колец. Оно было тяжелым, с широким плоским ободком, украшенным сердоликом, на котором лазером был выгравирован знак имперского солнца. Жизнь и смерть...

«Великие дома не осмелятся противостоять тебе. Имея в своем распоряжении оружие Мерикании, ты сможешь подчинить себе Капеллу и ее союзников. Не будет нужды в новой войне».

«Они никогда не примут меня», — произнес я.

«Другого варианта нет», — ответил Вильгельм. «Ты должен править».

Я видел, как взошла красная звезда, слышал, как люди выкрикивали мое имя. Там был Бассандер Лин, стоящий во главе моих легионов, а у его ног на коленях пленники. Среди них я видел Альфонса Бурбона. Лин поднял пистолет и направил его в лицо принцу Бурбонов.

«Я намеревался спасать человечество, — сказал я, — а не править им». И это было не совсем правдой.

«А кто будет править, если не ты?»

«Возможно, никто, — ответил я и почувствовал безумное желание отбросить кольцо в сторону, как я отбросил кольцо, которое дал мне отец, в угол моей комнаты в замке Боросево, чтобы больше никогда его не видеть. Власть, которую предлагал мне Вильгельм, была злом. Оскорблением природы, нарушением замысла Несозданного. Мое сердце сжалось от сочувствия к Криспину, лишенному радости отцовства.

Я сразу почувствовал присутствие Кассандры. Мои глаза обратились на нее.

«Это не вариант», — сказал император. «Если ты не будешь служить, трон достанется тем, кто достаточно силен, чтобы его занять».

Я знал, что он прав, так же как знал, что только сила его характера и тщательно продуманные планы позволили ему удержать трон в своих руках на протяжении всех этих долгих веков. Он создал Экскувиторов для охраны своей персоны, усилил Специальную службу безопасности, создал АПСИДУ, чтобы тайно противостоять давлению Капеллы, натравливал своих врагов друг на друга, молчаливо соглашался с выбором Капеллы в отношении наследника до самого горького конца. С помощью Здесь Скороизменится и Сироты я вручил ему его последнюю победу. Большая часть руководства Капеллы погибла вместе с самим Гододдином, уничтоженная ударом сьельсинов по планете.

«Я отправлюсь на Землю», — сказал я.

«Ты — Бог-Император, — сказал истинный Император, - Возрожденный».

«Я не император», — возразил я, все еще держа кольцо.

«Ты должен уничтожить Капеллу», — сказал Вильгельм. Его взгляд был устремлен вдаль. «Я оставлю при себе свой двор и столько их власти, сколько смогу. Уничтожь их, когда уничтожишь сьельсинов, и путь к трону будет свободен».

Я посмотрел на него, на его изуродованное лицо, на его тело, разваливающееся так же, как тело Дораяики, пожираемое другим демоном, созданным его собратьями. «Они скажут, что я убил вас, — сказал я, — чтобы занять трон».

«Они много чего говорят», — отмахнулся Вильгельм, и это были мои собственные слова, брошенные мне в лицо.

Все мое тело задрожало.

Не имело значения, чего я хотел. Это никогда не имело значения. Имело значение то, что я подчинил свою волю необходимости. А необходимость заключалась в том, что я должен был сжечь мир. Именно для этого я был создан, для этого я встретил взгляд своего второго "я" в камне Калагаха, для этого я откликнулся на призыв Братства и прислушался к голосу на горе Анники. Пророчество дома Авентов было верно в некотором смысле, потому что я был отпрыском того же дома, самым маленьким плодом его самой маленькой ветви, но все же плодом, из которого дерево будет посажено заново, когда весь лес будет сожжен.

И я был спичкой.

И растопкой.

«И еще, — дрожащим голосом произнес император, и доктор Врабель схватил его за руку, чтобы успокоить, — Исполины... их тоже нужно учитывать». Он смотрел на меня, и я был потрясен, увидев, что его лицо улыбается. «Мы остановим их здесь, а ты... уничтожишь солнце». Улыбка его стала свирепой, и я напомнил себе, что перед мной человек, который провел большую часть своей жизни на войне.

Я сжал кольцо в кулаке.

«Я не хочу этого», — сказал я наконец.

«Какое это имеет значение?» — резко ответил Вильгельм. «Хочу — это для детей. Мы — мужчины. Мы делаем то, что от нас требуется... Ты можешь положить конец этой войне, но этого недостаточно. Ты должен заключить мир, а это означает трон».

Я мог только закрыть глаза и стоять, чувствуя отдаленный гром пушек, войну, столь близкую и в то же время столь далекую. Трон. Тогда я снова увидел это видение, увидел себя коронованным живым золотом, Селену у моих ног в платье из ярких роз — красных и белых. В этом был мир и надежда, но был и ужас. Ушара предложила мне то же, что тогда предложил Вильгельм: власть. Я видел своих сыновей от нее, великих и страшных героев. Разве это были не ложные обещания?

И все же я не мог отказаться, ибо кто мог править вместо меня?

Александр? Он был пустой оболочкой, треснувшим перегонным кубом для дистилляции будущего Капеллы. Матиас был еще хуже. Аврелиан умер, а Селена не стала бы править без меня. Реальной альтернативы не было. Бурбоны не примут Габсбургов, Габсбурги — Махидолов. Махидолы никогда не преклонятся перед Ямато, и так далее, и так далее. Только благодаря родословной Бога-императора Авенты были превыше всего.

Вот почему Вильгельм выбрал меня.

Я сделал долгий, дрожащий вдох... и надел кольцо на палец. Я поднял его, чтобы император мог его увидеть. «Я сделаю это», — сказал я и взял второе кольцо. «Я сделаю это, Вильгельм».

Он улыбнулся. «Надеюсь, ты простишь меня, — сказал он, — однажды. Селена...» В этот момент его охватил приступ кашля, и белая простыня покрылась кровавыми пятнами. Он ударил кулаком по матрасу, злясь на себя. «Она... поможет тебе, тебе... не придется быть одному. Как мне». Он закрыл глаза. «Мария... прости меня. Я...»

«Вильгельм», — перебил его Никифор.

«Ники!» Вильгельм снова закашлялся. «Кольца. Отдай ему кольца».

Я надел второе кольцо на палец, взял третье.

«Ты должен понять», — быстро заговорил Вильгельм, едва слышным шепотом. «Ники. Ты должен заставить его понять. Ключи. Ключи!»

«Я сделаю это», — пообещал Никифор.

«Возьми Ники с собой», — прошептал Вильгельм. «Он покажет тебе дорогу. Я принял меры предосторожности. Ты должен — ты должен зачать сына от Селены. Ты должен немедленно заказать его. Ты должен защитить преемственность».

«Ты был для меня братом», — произнес Вильгельм, и, подняв глаза, я увидел, что он смотрит на Никифора. Но в моих глазах все еще стояли слезы. Мне было больно видеть, как он — тот, кто затмевал само солнце — так пал.

Кольца императора давили на мои пальцы, как свинцовые гири. «Ступени. Ступени исчезли. Арка Тита. Твоя коронация... будет выглядеть иначе. Ты должен проложить свой собственный путь, кузен».

«Я всегда так делал».

«Ха!» Вильгельм посмотрел на потолок. «Аврора» задрожала. «Битва. Дела идут плохо».

«Да», — согласно кивнул я.

Рука Вильгельма коснулась лица, ощупала деформацию, которую произвел летовирус. Я мог видеть биение его сердца в опухшем наросте на лбу. «Лучше смерть в огне, чем это...» Его глаза были яркими и блестящими. «Иди и покончи с этим. Мы удержим сьельсинов и их богов — если они вернутся».

Я сжал руки в кулаки. «Я сделаю это».

«Сожги сьельсинов дотла», — сказал он. «Уничтожь их и всех наших врагов».

«Я сделаю это».

«Хорошо», — произнес он. «Енох?» Он протянул руку, ища руку Врабеля. «Помоги мне встать».

Доктор заколебался. «Ваше Величество, — сказал он, — я не уверен, что вы сможете».

«Я потомок дома Виндзоров, потомок самого Артура. Я встану, черт возьми! Еще один раз». На это раз Енох Врабель поспешил помочь своему пациенту. Вильгельм был одет в белую рубашку под бледным покрывалом. Левый рукав приколот к плечу. В тот момент он показался мне призраком.

Он встал передо мной, как раскачивающийся ночной кошмар, такой же ужасный, как тот бедняга, которого я видел за стеклом в лазарете на Ганелоне, — и еще более ужасный из-за того, что я любил его.

«Император умер», — сказал Вильгельм и снова поднял руку, в знак благословения и — на этот раз — в знак прощания. Пошатываясь, Вильгельм Великий, император человечества, император солланов, сделал то, чего я никогда не видел за всю его жизнь. Он склонил голову перед другим человеком, одной рукой крепко сжимая руку Врабеля, и низко поклонился, сказав: «Да здравствует император!»

Да здравствует император!

Получив такое указание, Никифор начал нараспев перечислять имена и титулы неизвестного: «Его Императорское Величество, император Адриан Анаксандр из дома Марло Викторианского; король Земли и Марса; Авалона, Делоса, Тиринфа, Птолемея, Несса и Марина; эрцгерцог Шекспира; герцог Ренессанса; Принц-император рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Кентавра; Великий Стратиг Легионов Солнца; Северная Звезда констелляций Палатинской крови; Защитник Детей Человеческих; и Слуга Слуг Земли».

«Да будет долгим его царствование», — сказал Вильгельм Великий, стоя и покачиваясь на месте, поддерживаемый маленьким доктором Врабелем. «Иди теперь. Сделай то, что должно... то, что должно быть...»

Мои руки сжались в кулаки, кольца ужасно давили. То, что должно быть.

Что должно быть.

Слова Никифора висели в воздухе, как ладан — как дым от выстрелов.

Император Адриан Анаксандр...

Император...

Император!

Я почувствовал, как мои плечи расправились, и боль в левом плече не остановила меня. На них опустилась невидимая мантия, яркая и тяжелая, как звезды.

«Мы должны идти», — сказал Никифор, и в тот же момент я услышал оружейный залп, который сотряс корабль. Битва, которая казалась такой далекой, стала ужасающе реальной.

Пришло время положить ей конец — положить конец всему.

Я повернулся, чтобы уйти, не зная, что еще можно сказать.

«Кузен...». Голос Вильгельма остановил меня, не успел я сделать и трех шагов. «Скажи мне: что ждет меня... после конца?»

Я остановился, на мгновение задержав взгляд на Кассандре.

«Будет ночь», — медленно произнес я. Все, что у меня было, - это обещания. Обещания и надежда. «Но после... снова наступит день».

Тогда заговорила Кассандра. «Ваши мертвые придут встретить вас у врат рая», — поведала она, удивив меня своими словами. «Постучите, и двери откроются».

Старый император улыбнулся, склонив голову, как школьник в присутствии учителей. «Тогда я увижу тебя, когда ты придешь, — сказал он, — и это не прощание».

«Я буду искать вас», — сказал я и поднял руку.

Вильгельм склонил голову.

Затем Енох Врабель — сам покойник, как и все на борту «Авроры» — поднял руку и сделал странный жест, раздвинув пальцы. «Да благословит и хранит вас Господь», — сказал он.

Я склонил голову и повернулся, чтобы уйти, а бывший император опустился на свое смертное ложе с помощью врача, с которым ему предстояло разделить погребальный костер.

Это был последний раз, когда я видел бедного Вильгельма живым.

Когда я думаю о нем, то чаще всего вспоминаю именно этот момент. Но когда я это делаю, он цельный, потому что цельным он казался мне, его дух не был затронут разрушением его плоти. По-своему он напомнил мне Радхассу, которая благородно переносила боль и несправедливость своих цепей, не теряя достоинства. Он был человеком, сильнее ужаса, не тронутым отчаянием. Человеком, каким люди хотят быть, какими бы ни были его недостатки — а я давно простил ему их. В нем была слава человека, не потускневшая, не тронутая болезнями, страданиями, но ставшая ярче от них.

Он превзошел страдания, сделав слабость своей силой.

Этой силой он правил и удерживал свою рушащуюся Империю, чтобы она просуществовала до того последнего дня... когда я приду, чтобы разрушить ее, как того хотел Абсолют.