Тут и там горели красные фонари, словно разбросанные угли давно потухшего костра. Я видел все это в свете глаз Хушансы: циклопическую каменную кладку, глубокие залы, извилистые коридоры, больше похожие на обитель какого-то насекомого, чем на дворец императора. Я почти ничего из этого не помнил, поскольку мне редко позволяли покидать пределы моей камеры.

Но я помнил тронный зал.

Грубые двери открывались долго, медленно приводимые в движение древними и непостижимо огромными механизмами. Зал был еще больше, огромный и ужасный, превосходящий самые смелые видения людей. Высокие колонны, казалось, беспорядочно возвышались по обеим сторонам, их поверхности были бугристыми и изогнутыми, как куски кости, как ребра какого-то морского чудовища, поддерживая каменное небо.

Перед нами на коленях расположилась толпа Бледных, ряд за рядом придворных в коронах и золотых одеждах, некоторые на коленях, другие простертые ниц.

Не было слышно ни звука, ни дыхания, ни движения.

Никто не двигался.

Каждый министр и секретарь, каждый солдат, каждый жрец...

...все они были мертвы.

Хушанса, казалось, не замечал их. У многих из них отвалились головы, но в помещении пахло пылью, а не разложением. Мне очень хотелось спросить, что случилось, но догадка одна была: Пророк приказал своим людям преклонить колени и не отменил этого приказа.

Первые из них стояли на коленях перед пропастью, отделявшей двор от трона. Не было ни возвышения, ни лестницы, ни балдахина. Сам трон, похожий на яйцо, наполовину вросшее в пол, был скрыт от посторонних глаз куполом из белого камня — и доступ к нему был только через одну узкую дверь.

Только один мост соединял нижний двор с пространством перед троном: полоска черного камня, едва достаточная, чтобы человек мог перейти через нее, переставляя ноги.

Тень ждала.

Хушанса шел впереди меня, неся мой шлем и меч.

Остальные отпустили мои руки. «Переходи».

Я повернулся и посмотрел на мост. Он был, наверное, длиной в полсотни локтей и не шире моей вытянутой руки.

Я сделал первый шаг и почувствовал, как ветер из преисподней подо мной взметнул волосы. Хушанса встал на обоих концах этого черного каменного моста. Купол, скрывавший трон Пророка, казался сияющим, как и море трупов Бледных в белых одеждах, которые мы оставили позади.

Наконец я добрался до другой стороны.

Дверь в куполе была открыта, сдвинута в сторону.

Я не видел ничего, кроме темноты внутри.

Хушанса встал неподвижно, отвернувшись. Его другие «я» не пересекли мост, застыв, как статуи.

«Иди ко мне», — прозвучал апокалиптический голос, сопровождаемый непрерывным шепотом на бесчисленных языках. «Выйди из света».

Я не отказался и шагнул внутрь яйца. Тьма поглотила меня целиком.

Я ничего не видел. Не было ничего.

Совершенно ничего. Только глубокая тьма, которая была до всего — бесформенная и пустая. Я почувствовал дрожь, почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом, словно наэлектризованные.

Страх — это смерть для разума, прошептал Гибсон мне на ухо, но я отмахнулся от него.

Мне не нужны были его слова.

Я не один.

Он не сможет тебе помочь.

Tia ipamis solpa am.

Ul izzibka.

Слова Миуданара заполнили пустоту. Я знал, что чудовище читало мои мысли, но даже это знание не вызывало страха, и я стоял перед ними — с руками, по-прежнему скованными за спиной, — высокий и бесстрашный, как царь людей на рассвете мира.

В час перед рассветом.

«Хорошо, что ты пришел, родич». Слова Дораяики были похожи на шуршание старого пергамента.

Слабый красный свет из тронного зала за моей спиной — который, наверное, казался бледно-серым для глаз сьельсинов — проникал через дверь позади меня двумя клиньями, рассеиваясь влево и вправо, не затрагивая трон в центре, так что там была самая глубокая тьма.

«Ты не можешь себе представить, как долго я ждал этого часа». Каменный купол собирал слова существа, так что они отражались и, казалось, исходили сразу со всех сторон. «Но я рад, что из всех созданий в этом мире — всех проклятых детей твоего бога — именно ты оказался здесь».

Я чувствовал на себе взгляд Бледного Короля — и взгляд его бога.

Temmidniāshim.

Ты присоединишься к нам.

Ahātami tahasshad.

Присоединяйся к ней...

«Ты один можешь понять мою цель», - сказало оно. Это были его зубы, мерцающие в темноте? Столько стеклянных лезвий? «Ты приблизился к истине, подошел ближе, чем кто-либо из тебе подобных. И хотя тебе не хватает проницательности, то, что я скажу, прозвучит в твоих ушах правдивее, чем в чьих-либо других...» Его голос дрогнул, и я услышал хриплый, скрежещущий звук, а затем шепот Бледного Короля. «Radhassa, tussete ioman...»

Еще крови.

Я услышал шарканье множества конечностей, лязг цепей, звяканье колец. Я догадался, что один из пленников вложил кубок в руку Дораяике.

«Это конец, родич», — сказал Дораяика. «Я знаю, что это так. Вот почему ты пришел, не так ли? Чтобы предложить себя в обмен на жизнь своей жалкой расы?»

Я не ответил.

«Ваша сила сломлена», — произнес он, шевелясь в темноте. «Ваш флот практически уничтожен. Я захватил ваш священный город, сжег дворец ваших королей, забрал его детей себе». Голос Пророка стал громче, высоким, холодным и ужасающим. «Ты думал уничтожить нас при Дану своим... ужасным оружием. Но лишь показал мне путь». Мне показалось, что я снова увидел блеск клыков. «Именно твоя атака вдохновила меня на нападение на ваш флот. Быстрее света! Быстрее мысли! Это наша победа, родич. Твоя и моя».

Все было так, как я и подозревал: сьельсины разработали свою стратегию на основе моей атаки на Дану.

«Вместе мы сделали то, что я не мог сделать в одиночку». Пророк сдвинулся с места, издавая звук, похожий на скрежет камня.

Мои глаза постепенно привыкали к полумраку, и слабое свечение индикаторов на моей броне давало немного света. Я начал различать форму перед собой, эту скрюченную массу из плоти и камня. Тонкие цепочки и старинные браслеты позвякивали, когда он двигался, поблескивая на его покрытом рогами лбу. Лицо по-прежнему было скрыто в тени, хотя рука, которую забрала Кассандра — и восстановил Миуданар — сияла глубоким, отдаленным светом.

«Мы уничтожили твой народ, ты и я», — произнес Сириани Дораяика. «Его огонь погас. Осталось только потушить угли».

«И это все?» — спросил я, впервые заговорив, подняв подбородок в человеческом вызове — в поражении сьельсина. «Было время, я помню, когда ты стремился уничтожить все. Теперь ты доволен тем, что правишь пеплом?»

Я едва мог разглядеть крошащуюся голову Пророка: его сломанные рога, украшенные серебром и сапфирами; его свисающие косы. Один глаз встретился с моим.

«Я вижу, что ошибся», — сказало оно и отвело свой глаз, скрывая то, что осталось от лица. «Ты ничего не понимаешь». Левая рука — рука из плоти — швырнула рог для питья на светлый каменный пол. Он был почти пуст, но все же оставил след. В тусклом свете я не мог сказать, была ли кровь, которую пил Пророк, красной или черной.

«Ты не можешь уничтожить все, что есть», — сказал я, отступая в сторону. «Я предупреждал тебя. На Дану. Ты можешь только сделать все мрачнее. Но не можешь полностью погрузить все во тьму».

Пока я говорил, на истертом каменном полу шевельнулась фигура, пытаясь поднять упавший рог. Увидев это, я замер, удивленно глядя на нее.

Я никогда раньше не видел ничего подобного.

Зверь — если это был зверь — полз на нескольких мохнатых конечностях. Всего их было шесть, рук и ног, вместе взятых, или восемь. Тремя из них он прижал рог Дораяики к груди.

При этом он поднял свое лицо к моему. Это лицо! Как его описать? Оно было покрыто бело-алым мехом и казалось безликим, за исключением глаз. Глаза были черными и каждый из них был величиной с мое лицо. Они были расположены не спереди, а по бокам огромной мохнатой головы существа, чтобы оно могло видеть все вокруг, не поворачивая головы. Каждый глаз был огранен, как драгоценный камень, как сложно вырезанный оникс, словно это был какой-то вид огромного насекомого. Над ними располагались длинные, свисающие уши, похожие на уши кролика, длиной не менее двух локтей. Его конечности были тонкими, как руки ребенка, с кистями, похожими на крючковатые когти, которые, казалось, были сделаны из голой кости, а плечи и узкое туловище, словно шаль, покрывал густой мех, белый как мел и ярко-красный. Он показался мне похожим на огромного мотылька, но бескрылого, и было что-то в его взгляде... торжественность, ощущение покоя, которые ранили меня так же глубоко, как взгляд зеленоглазого мальчика. Я чувствовал мудрость в этом взгляде, его боль и смешанное с ней достоинство.

И я понял, что перед мной представитель другой расы, которую сьельсины называли хакурани, хотя я так и не узнал, как они называли себя сами.

Он склонил передо мной голову и отвернулся, прижимая окровавленный рог к своей мохнатой груди. При этом я увидел цепь, прикрепленную к ошейнику на его шее, и узнал в этом ошейнике знак миносского ремесла. Мне было странно видеть его здесь — все еще живым — когда весь двор снаружи был мертв.

Тьма будет вечна.

…trian padox.

Тьма — это все, что будет вечно.

A ors i tol ar trian padox.

«Ты сам создан из света!»

«Где твой корабль?» — спросил Дораяика. «Тот, который создали ваши машины».

Я неохотно оторвал взгляд от хакурани, пораженный глубокой печалью в его нечеловеческих глазах, его красотой, его достоинством — даже в цепях.

«Как он скрыт?»

«Ты боишься», — сказал я. «Твои колдуны не смогли дать тебе ответов. Как и твои боги». Я выпрямился. «Ты начинаешь сомневаться, не так ли? В своей правде?»

Тень на троне стала темнее, а свет, озарявший его разбитое лицо и отрубленную руку, немного ярче — но отдаленным.

Pi trian blan am.

Она завладеет тобой.

…zacam am

Она сделает тебя своим.

«Твое оружие бессильно!» - сказал Пророк. «Она среди твоего народа, уничтожает ваши корабли, настраивает ваших рабов друг против друга. Твоя борьба напрасна. А теперь скажи мне: где твой корабль?»

Тьма стала еще гуще, почти осязаемой. Я почувствовал... холод, как будто огонь в моих венах был украден. Я знал, что это Наблюдатель, воплощение воли Миуданара, склонился надо мной, возвышаясь как гигант в темноте, его масса намного превосходила размеры тронного зала.

«Убей меня, если хочешь», — сказал я. «Я всего лишь посланник».

Я почувствовал, как тень ослабла, как тепло вернулось в мои конечности.

Ālikum?

Atta lillum.

Ты дурак.

Tuka qisabar…

Tia balan am. Tia badalan am.

Он использует тебя.

Tia balon pala im.

Использовал нас обоих...

«Он создал этот мир», — сказал Дораяика. «Разве ты не видишь? Он создал все это». Пророк поднял руку, черную руку, когда-то белую. Палец, похожий на изогнутые тени между галактиками, нашел мое лицо. «Тебя. Меня. Все это». На коже Пророка появились трещины. Как на старом камне. «Он создал нас такими, какие мы есть, и осуждает нас за свои провалы. Он зло, Адриан». Произносил ли Пророк когда-нибудь раньше мое имя? «Мы такие, какие мы есть. Такие, какими он нас создал».

Рабыня хакурани — Дораяика назвал ее Радхасса — молча наблюдала за происходящим, все еще сжимая чашу своего хозяина.

«Ты считаешь себя рабом», — сказал я Принцу Принцев.

«Мы все его рабы», — ответил Сириани. «Но я не останусь им. Я стану богом».

«Ваши боги — не боги!» Я бросил эти слова ему в лицо. «Они — его творения, так же как ты и я».

Темнота снова сгустилась, такая глубокая, что на мгновение я потерял из виду разбитое лицо Пророка, видел только его челюсть, зубы, похожие на осколки стекла, и мокрый подбородок, по которому стекала кровь из кубка. Слова Пророка змеей скользнули в мой мозг.

Uja rakanyi safig’gyr.

Сказали они.

Но они свободны.

Мой взгляд снова упал на хакурани, неподвижно стоявшую там.

И тут я понял.

Дораяика был искателем. Как Кхарн Сагара. Как Здесь Скороизменится. Только оно нашло свой ответ, ответ на тот последний, окончательный вопрос.

Оно нашло выход.

Наблюдатели были бесформенными. Без очертаний. Не имеющими материи или субстанции. Они единственные из всего творения могли покинуть его. Единственные могли покинуть нашу вселенную и увидеть, что находится за ее пределами.

«Иазир Кулах», — произнес я тихим голосом.

«Он существует», — сказал Дораяика. «Мир без него. Отдельный мир...» Черная и белая руки сжались в кулаки. Белая рука раскололась. «Я отправлюсь туда, когда сожгу этот мир дотла. Я пойду туда и построю новое творение». Кровь текла с его разбитого лица, как слезы. «Мир, которого твой бог никогда не коснется».

Я содрогнулся, представив, какой станет вселенная, созданная таким существом.

«Ты думаешь, я чудовище». Сириани Дораяика устремил на меня свой глаз из плоти и крови. «Насколько же более чудовищным должен быть мой создатель?»

«Ты ошибаешься», — возразил я, вспоминая качающуюся колыбель. Голос. Любовь, безграничную, как пространство между галактиками.

Если тебе нужна моя жизнь, дитя, забери ее, сказал он мне и не сопротивлялся. Она твоя.

«Я не буду его рабом!» — заявил Пророк.

«А как же твой народ?» — спросил я, стоя перед троном. «А как же сьельсины?»

«Сьельсины!» Улыбка, которая расцвела на лице Пророка, была похожа на улыбку Ушары, но шире, чернее и еще более ужасающая. «Они — прах, как и ты! Они — ничто. Они умрут, и ты умрешь — но не прежде, чем поймешь: это не я делаю это. Не Дораяика. Даже не мой бог. Это твой бог. Это он, и только он. Он мог бы остановить это, но не станет...»

Ты один.

Шепот Миуданара скользнул вдоль гладких каменных стен.

Am ti elsha.

Elsha. Elsha.

Unassa.

Один.

«Он послал тебя сюда умирать», — сказал Пророк. «Ко мне».

К нам.

Ana mahrini.

De im.

«И он использовал тебя», — сказало оно и подняло свою черную руку. Тень снова опустилась на комнату, скорчившись на троне, заглушив красный свет снаружи и бледную прозрачность самого камня. Хакурани стояла неподвижно, и на мгновение показалось, что она засияла. Затем она исчезла, и Пророк исчез, и не стало ничего.

Ничего... всего на мгновение.

Затем появился свет. Бесчисленные звезды лежали у моих ног, передо мной и над моей головой.

Я стоял без маски в вакууме космоса. Пророк исчез, а вместе с ним и его раб, и необработанный трон. В глубине, взрыв за взрывом, вспыхивал свет, и, обернувшись, я увидел, как мимо медленно проплывают обломки судна. Это был имперский военный корабль, черный клинок без рукояти с золотой каймой. Взрыв какого-то ужасного оружия разнес его вдребезги, так что из его раненого бока вылетело множество осколков.

Мимо меня, совсем рядом, проплыло тело. Это была женщина. Она плыла в перевернутом положении, на ней не было ни костюма, ни шлема, только черная офицерская форма. Ее длинное пальто неподвижно висело в вакууме, словно подвешенное на ветках, а руки походили на сломанные крылья.

Затем она исчезла, проплыв мимо меня, растворилась в ночи.

Она была не одна.

Были и другие. Бесчисленное множество других, каждого из которых несло своим собственным течением, и они падали в эту яркую тьму. Их были тысячи, как рыб, погибших в отравленном приливе.

Видишь, к чему привела тебя твоя преданность, родич?

Ma’a’ek? Ma’a’ek?

Gnae am uran?

Oleu ne

Это ты сделал.

Это был ты.

Am. Crid am.

Ты сделал так, чтобы это произошло.

«Он сделал так, чтобы это произошло». Голос Пророка звучал в моем ухе, за моей спиной. «Ему все равно, сколько из твоего вида умрет...»

…лишь бы его воля была исполнена.

Голос Миуданара затмил даже звезды.

«Он доволен тем, что натравливает своих рабов друг на друга, как на арене», — сказал Дораяика. «Это он называет правосудием».

Нет.

Я закрыл глаза, почувствовал, как тьма отступила, когда я ответил, говоря так, как говорили они: разум соприкасается с разумом.

Когда я открыл глаза, видение исчезло. На его месте был только тронный зал. Пророк. Его рабыня.

«Нет», — повторил я. «Я в это не верю».

«Этот мир...», — произнес Дораяика, его грудь вздымалась при каждом неглубоком вдохе. «Этому миру придет конец и я...»

Мы.

Im.

Seneti inek…

«- мы построим лучший мир без него».

«Ты ошибаешься», — сказал я. Подойдя к трону, я заглянул в разрушенное лицо Пророка. «Ты умираешь».

Там не было ступенек. Не было возвышения. Между мной и Пророком не было границы. Стоя, я был почти такого же роста, как он сидя. Я изучил то, во что он превратился, осмотрел разлагающуюся плоть, кожу, шелушащуюся, как штукатурка... серебристую тьму под ней.

«Это ты умрешь», — возразил Дораяика. «Этот мир... все. Останусь только я. Я присоединюсь к ним, родич. Я... стану богом».

«Нет, — упрямо повторил я, — твой бог убивает тебя».

«Хватит!» — закричал Пророк и протянул черную руку своего бога. Я почувствовал, как пальцы сомкнулись на моем горле, как рука подняла меня с пола. Я ударился о купол с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Пророк не встал с трона, все три его глаза были прикованы ко мне. «Ты должен был понять», — сказал он. «Ты видел это. Знаешь, что такое этот мир. Что он ложен. Что он не должен был быть таким! И все же, ты все еще борешься за него?»

Я был один, беззащитный, запертый в комнате с богом и существом, которое он уничтожил.

«Ты мог бы присоединиться ко мне!» — сказало оно. «Забрать ее себе. Мы могли бы вместе покинуть этот мир, сбежать из этой тюрьмы!» Рука, крепко державшая меня, задрожала, а ее сухожилия — если их можно было так назвать — становились все огромнее, когда она тряслась. «Но ты ничто! Пыль! Глина! Как и все остальные! Чтобы мы могли топтать тебя ногами!» Оно подталкивало меня все выше и выше по стене, пока я не оказался на полпути между полом и вершиной купола.

Затем поднялся Сириани Дораяика, и вместе с ним все его рушащееся величие. Он был высоким — в черной мантии, черных доспехах, увенчанный короной из белой кости и электрума — но его глаза были безумными и светились, как в лихорадке, а из расколотого лица текла кровь. «Разве я не говорил тебе? Что он будет молчать в час твоей нужды?» Пальцы его руки — руки его бога — сжались на моем горле. «Где он? Твой бог? Где Утаннаш, Величайший из Обманщиков?» Оно оскалило клыки. «Он обманул тебя. Он привел тебя сюда умирать, как и весь твой жалкий род. Вот чего он хочет от тебя: твоего повиновения! Твоей жертвы! Твоей слепой веры!»

Я задался вопросом, было ли это правильно — по крайней мере, насчет этого?

Я знал ответ.

Он хотел не меньше, чем дал — а он дал все.

Если мне суждено умереть, пусть будет так. «Астрофаг» все равно будет стрелять. Я закрыл глаза — или думал, что закрыл — мир погрузился в темноту... и последнее, что я увижу в этом разбитом мире, будет их лицо. Лицо Сириани-Миуданара: разбитое, окровавленное, рассыпающееся в прах, с оскаленными зубами, подбородком, мокрым от человеческой крови, глазами, расширенными от лихорадки, ярости и ненависти. К человечеству. К своему роду. Ко всем родам.

И к самому себе.

Тьма.

Тьма.

Тьма.

Но в этой тьме — бледно светился свет, нетронутый.

Я услышал — как будто издалека — крик! Треск! Звук, похожий на удар камня о камень!

Рука, сдавливающая мою горло, исчезла, и я начал падать. Падать в чистом воздухе. Мои колени ударились о камень, и в этот момент я возблагодарил Абсолюта за новую плоть, которую он дал мне, вспомнив старую боль в конечностях. Я упал ничком, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Странно ли сказать, что я не испытывал страха?

Мои руки все еще были связаны, грудь тяжело вздымалась, тело сотрясала дрожь, но дух мой был непоколебим. Перед глазами все плыло, но слабый свет возвращался. Мне почти показалось, что я лежу на полу камеры Уванари, в кубикуле, где я впервые очнулся на Дхаран-Туне.

Дхаран-Тун.

Я был на Дхаран-Туне, перед Принцем Принцев. Королем-Пророком.

Невестой Миуданара. Последним Повелителем всех сьельсинов.

Но трон был пуст.

Куда подевался Пророк?

Меня схватили руки, множество рук из сочлененных костей.

Хушанса! Я запаниковал, вскочил, рыча, и резко повернулся.

Это был хакурани. Существо-раб, покрытое белой и красной шерстью, длинноухое и многорукое. Оно смотрело на меня своими чудовищными фасеточными глазами, каждый из которых был размером с мое лицо.

Ты должен уйти, сказало оно, и я скорее почувствовал эти слова, чем услышал их, как отголосок в своей груди.

Я изумленно смотрела на зверя, все еще хватая ртом воздух. «Как... как?»

Это сейчас не имеет значения! Сам воздух вибрировал вокруг зверя, когда он говорил. Уходи!

Я обвел взглядом комнату и увидел черную массу, скорчившуюся у подножия трона. Она лежала ничком, на ней был черный плащ и тога с синей бахромой. Я увидел спутанные волосы, косы, похожие на тяжелые веревки, обвязанные серебром и украшенные драгоценными камнями. На полу лежали осколки белого камня, как будто мраморный бюст разбился об пол.

Голова Пророка была разбита. Торчащие рога лежали осколками. Череп и верхняя часть головы исчезли.

«Ты...» Я смотрел на раба с изумлением, не находя слов. Это было невозможно. Этого не могло быть. Сириани Дораяика... Король-Пророк, Невеста Миуданара — и его раб — не был, не мог быть...

«... мертв?»

Нет. Воздух завибрировал от нечеловеческого ответа, так что слово, казалось, исходило изнутри меня самого. Уходи! Сейчас же!

«Что?» Я не мог отвести взгляд от разбитой головы Пророка. Там не было крови. Не было мозга. Внутри не было ничего. Совсем ничего.

Ты должен уходить!

Я почувствовал, как когтистые руки существа схватили меня за руку.

Но я был как заворожен, как зачарован. Я не мог отвести взгляд. В слабом свете снаружи я увидел орудие убийства, лежащее на камне рядом с трупом Великого. Это был рог для питья. Этот полосатый фужер из белой кости и серебра. Он был вырезан из сьельсина — в этом я уверен - и украшен изящной резьбой, с выгравированными на нем рунами. Не с округлыми символами сьельсинской каллиграфии, которые они унаследовали от Наблюдателей — которые, в свою очередь, взяли эти буквы у Него, когда он их создал, и для которых они вовсе не были буквами, а древним сканирующим скриптом. Я задумался о его возрасте и предположил, что эта вещь, возможно, привезена с родной планеты сьельсинов, с давно утраченной Се Ваттаю. Часть сокровищницы Элу, давно рассеянной по свету, память о расе, которая существовала до первого из всех королей.

Воспоминание об их роде до сьельсинов, до заражения Наблюдателями.

Радхасса разбила им голову Пророка, расколов ее, как тыкву.

«Ты убила его».

Рабыня была стройной, как ивовый прутик, и обнаженной, за исключением своего снежно-красного меха. Шесть ее рук свободно свисали по бокам, и каждая заканчивалась кистями, похожими на клешни. Несмотря на ее странность — это призрачное лицо, которое казалось наполовину от насекомого, наполовину от кошки, ее легкий, но гудящий голос и тот факт, что она говорила на нашем языке — в ней была красота, благородство, которое я почти не понимал. Это была не рабыня, а королева.

«Ты убила его...» — повторил я.

Радхасса снова загудела, но слово, которое наполнило мою грудь, исходило не от нее.

Нет. Inu . . .

Appha! Veih! Veih!

Lā! Lā! Lā! In-gi!

Im tel ipamis!

Im tedol ge!

Im noqododra ge! Нет!

Нет!

Однажды, во время моего долгого изгнания на Колхиде, когда я бродил по берегам Фессы с Валкой, с Гибсоном или в одиночестве, я наткнулся на раковину. Терраническую раковину, давно заброшенную ее создателем. Находя ее красивой, я повернул ее ногой и таким образом напугал осьминога, который поселился в этой драгоценной скорлупе. Чувствуя опасность, зверь выбрался из раковины по частям, высунув сначала одно щупальце, затем другое, и еще одно, показав себя существом, во много раз превосходящим по размеру свою раковину. Он направился к прибою, разбрызгивая свою тьму в прозрачной воде, когда скользил в море.

Так было и в тот момент, когда что-то выскользнуло из трупа Пророка. Ищущая змея. Затем еще одна. И еще одна.

Пальцы руки.

За ними последовала сама рука, а затем и предплечье.

Радхасса схватила меня за руку. Уходи! Сейчас же!

Сам воздух вокруг трупа загудел, само пространство застонало, напрягаясь в родильной горячке. Огни на моем костюме померкли, свет в комнате вспыхнул и погас, а снаружи трона я услышал грохот.

Хакурани схватила меня всеми своими руками. Уходи!

«Иди со мной!» — позвал я и попытался потащить за ее крепкую хватку.

Лицо ксенобита могло быть маской. Оно не двигалось, не выражало никаких эмоций. Одна рука схватила ее оковы и загремела ими.

Я забыл о ее цепях.

Со стоном я направился к двери и, добравшись до нее, понял, что за грохот я услышал. Хушанса, Хушанса и Хушанса лежали мертвыми, все три тела были убиты тем же импульсом, что и мой костюм.

Мой меч! Он был там, лежал рядом с ближайшим трупом. Я покинул тронный зал, упал на колени и, пошарив за спиной, нащупал свое феянское оружие.

Не медли! Радхасса стояла в проеме. Иди! Иди!

Не в силах этого сделать, я встал, пнул рукоять в сторону рабыни. «Возьми его!» — сказал я. «Освободи нас!»

Рев наполнил это высокое, темное место, шум, великий и ужасный, не поддающийся описанию, так что весь Дхаран-Тун содрогнулся от его черной музыки. Мой клинок взметнулся в ночи, и через мгновение Радхасса была свободна, пошатываясь на своих странных ногах.

Она перерезала мои путы, и когда я взял свой меч, раздался еще один крик, рев, мрачный и ужасный, как буря! Но он доносился не изнутри купола, а из открытого портала сбоку от него. Я догадался, что в той стороне находились покои Пророка.

Что-то ползло к нам из этой внутренней тьмы. Что-то огромное, ужасное и величественное — огромная, содрогающаяся масса.

«Стой за мной», — сказал я, вставая между нечеловеческой рабыней и этим новым ужасом.

Огни на моем костюме замигали, восстанавливаясь после импульса, исходившего от возрожденного Наблюдателя. Мой шлем лежал на земле рядом с павшим панцирем Хушансы. Я схватил его и надел на голову.

Она идет, провозгласила Радхасса. Другая!

Я приготовил свой клинок. Мне нужно было только прожить достаточно долго, чтобы Сирота сделал свое дело.

Существо в арочном портале поползло к нам, волоча на четвереньках свое отвратительное тело. Оно снова издало свой крик и с рывком вынырнуло на свет.

Мой клинок задрожал.

Это был сьельсин, и даже больше, чем сьельсин. Не машина. Не трюк миносского искусства. Не монстр, созданный человеком. Одна только его голова была величиной с меня, его пасть была достаточно широка, чтобы проглотить меня целиком, это был ползущий безжалостный титан — с белым лицом, белыми волосами, стеклянными клыками. Он, должно быть, весил столько же, сколько самец слона. Но больше всего мое внимание привлекли его рога.

Они были короткими. Настолько короткими, что можно было сказать, что их почти нет. Они напомнили мне о... чем-то, но ужас перед существом изгнал все мысли из моей головы.

Увидев меня, он пустил слюну и издал еще один рев. Плач. Крик!

Понимание пришло как удар, как гром. Я понял, почему рога этого существа показались мне знакомыми — где я видел подобные.

Даратама.

Я понял, что это было дитя — и эта мысль разлилась кислотой по моим венам.

Младенец.

Дитя Дораяики.

Беги, Таксиарх! Беги! — крикнула Радхасса. Она толкнула меня к бездне, к узкому проходу и морю трупов по ту сторону. Существо было сильным, гораздо сильнее, чем позволяли его тонкие конечности, и я был сдвинут с места, несмотря на сопротивление. Твой путь лежит перед тобой!

Нечеловеческий голос резонировал в моей груди, как инфразвуковое чревовещание. Все мое тело сотрясалось.

Титанический младенец ревел, скулил, царапал когтями неровный камень.

Путь прямой! Сказала она, поворачиваясь ко мне спиной. Но дверь узка! Если ты не пойдешь, то потерпишь неудачу, и все будет напрасно. Иди!

Ее слова подтолкнули меня к действию, и я пошатываясь, отступил на несколько шагов, направляясь к мосту, к мертвому двору.

Иди!

Я колебался, всего на мгновение, нерешительный.

Гигантский младенец приближался, перебирая руками.

Лицо Радхассы было повернуто ко мне, ее черные глаза блестели в темноте. Это было последнее, что я видел: она стояла высокая, прямая, сияющая в темноте. Она не побежала, а повернулась и посмотрела на гиганта. Одна рука — огромная, как и сама Радхасса — сомкнулась вокруг белого ксенобита.

Кровь, прозрачная как вода, потекла между массивными пальцами.

Послушный ее последней воле, я повернулся и побежал. Я преодолел мост в три шага и, когда был уже почти на той стороне, оглянулся. Гигант остановился, схватившись руками за край пропасти по обе стороны от одинокой балки из высеченного камня.

С мечом в руке я стоял лицом к лицу с убийцей Радхассы, отродьем Пророка и его бога.

Хакурани спас мне жизнь. Но зачем?

Путь прямой, но дверь узка. Ее слова все еще звучали в моей груди.

Если ты не пойдешь, то потерпишь неудачу, и все будет напрасно.

Она знала.

Обо мне. О моей цели. О Наблюдателях...

Обо всем.

Я знал, чья рука поместила ее в тронный зал, вложила рог в ее руки.

Он доволен тем, что натравливает своих рабов друг на друга — как на арене... Слова Пророка глубоко засели в моем сердце. Радхасса сыграла свою роль — одну из миллионов. Еще одна пешка для жертвоприношения. Еще одна фигура на доске.

Но она сыграла свою роль, и сыграла ее хорошо.

Мог ли я поступить иначе?

Гигант бросился вперед.

Я взмахнул мечом и перерубил тот язык из черного камня, как сделал это со Стражами Кедрона в битве за сердце «Демиурга».

Мост рухнул в бездну, увлекая за собой мерзкое отродье Пророка. Он с криком исчез в ночи.

Мгновение я стоял один, там, на краю.

Дораяика был мертв. Убит. И не моей рукой.

Что мне было делать? Хакурани призывала меня бежать, но куда мне было бежать? Дхаран-Тун являлся змеиным логовом, и я находился один в его сердце.

Наконец я повернулся, чтобы уйти, и увидел, что она ждет меня, стоя среди трупов за моей спиной. Она была высокой и красивой, с длинными черными волосами призрачного вида. Она не сделала шагов, лишь скользнула ко мне, изгибая пространство во время движения, а тела мертвых придворных ломались у ее ног.

Ушара! Ушара! Ушара пришла.

Ее глаза были как огонь, два кольца пламени в ночи.

Не было ни спасения, ни отступления.

Мои ноги подкосились, меч опустился.

«Родич!» Это слово прозвучало с другой стороны пропасти за моей спиной, отразившись эхом от узловатых колонн и витых сводов.

Я знал этот голос, хотя это был не голос Дораяики. Он был темным, отполированным, ровным и до боли знакомым. Не обращая внимания на приход Ушары, я повернулся.

Яйцо вылупилось, и на его месте блестела тень, стоящая на краю. Но форма, которую она приняла, была человеческой. Он был бледен, как Ушара, обнажен и не стыдился этого. Волосы у него были черные, длинные, как у женщины. Но именно его лицо привлекло мое внимание и наполнило меня ужасом. Я хорошо знал этот острый нос, эти высокие скулы, эти резко очерченные брови.

Увидев их, я узнал голос и все понял.

Голос, который я слышал, был моим собственным, хотя и исходил из уст монстра.

«Давай прекратим это!» — сказал он. «Ты побежден! Разве ты не видишь? Все кончено! Тебя обманули! Вот доказательство!» Он развел руки, и я увидел на каждой по шесть пальцев. «Я преображен!»

«Дораяика?» Слово выпало, как и меч из онемевших пальцев.

«Он не бог!» — сказало существо. «Думаешь, он нуждался бы в тебе, если бы был богом? Думаешь, он посылал бы рабов выполнять его приказы? Ты нужен ему! Но он тебе не нужен».

Мой собственный голос оглушал меня, слова ударяли по мне, как камни, и пока я стоял там, весь зал качался, как будто Дхаран—Тун был кораблем, стоящим на якоре во время какого-то беспокойного прилива. Колонны, казалось, гнулись и раскачивались, как деревья на летнем ветру, когда сама пена пространства бурлила. «Возьми нашу сестру!» — призвал он меня, и его улыбка стала еще шире с одной стороны. «Мы уничтожим его, ты и я. Мы свергнем его и всю эту лживую вселенную. Мы будем богами вместе, родич! Мы будем править!»

Эти слова произнес мой собственный голос. Моя собственная рука протянулась в знак мира.

Я моргнул, и в тот же миг передо мной с протянутой рукой стояла Ушара, а не моя тень.

Давай же пойдем...

сказала она.

...ты и я.

Ее волосы были тенью и не трепетали на ветру — но в свете. Ее кожа была бела, как алебастр, как скорлупа яйца Тихого, и сияла, так что ее свет рассеивал ее тьму. Она стояла прямо передо мной, широко расставив ноги, в то время как вокруг нас обоих возник бледный свет. Я увидел серые фигуры, очертания и тени мужчин и женщин — все обнаженные — движущиеся по стенам. Один за другим они приближались, окружая нас троих: Адриана, Адриана и Ушару. Некоторые стояли так же, как она: в воздухе. Другие - на полу или по колено погруженные в твердый камень, а третьи - на потолке, висели вниз головой в прозрачном воздухе, или еще где-то по касательной.

Я вспомнил монстров, которых видел с Дораяикой во Тьме.

Другие демоны...

Наблюдатели пришли, сияющие.

Безмолвные свидетели, как на коронации...

...или на свадебном пиру.

Я стоял как завороженный, видения проносились в моей голове. Моя рука двинулась сама по себе, нашла защелку, которая освободила мой украшенный драгоценностями шлем. Он открылся, как цветок, когда она открылась мне. С открывшимся лицом я улыбнулся. Улыбнулся, потому что там — в конце всего — было так легко отказаться.

«Ты не можешь предложить мне ничего, кроме смерти», — произнес я и оттолкнул ее руку.

Ее лицо исказилось, и помещение вокруг нее раскололось, само пространство треснуло под тяжестью ее ярости. Ее белые зубы обратились в клыки, а лица всех ее сородичей стали окном в ночной кошмар. Ее ярость была подобна молнии, перемена в ней была такой внезапной, а скорость - такой огромной, что ни один простой человек не мог спастись от ее гнева.

Я был не простым человеком.

Я сделал один шаг. К ней.

Вперед.

Вниз.

Я погрузился в бездну, и в этот момент выбросил вперед руку, крепко сжимая карманный телеграф Эдуарда, и подал Сироте сигнал, которого он ждал все это время. Воздух вокруг нас замерцал и сразу же наполнился нитями чистейшего света. И я падал, падал, мчась вниз мимо стен из необработанного камня. Я поднял глаза, и время растянулось вокруг меня. Я увидел Наблюдателей, словно гигантов, взирающих вниз, не понимающих своей гибели — той гибели, которую я навлек на них.

Глаза Ушары встретились с моими.

Я улыбнулся.

Гордость.

Ошибка.

Затем темные воды времени сомкнулись над моей головой, и я почувствовал, как меня уносит течением. Я увидел вспышку на поверхности обычного пространства — свет «Создателя Пустоты».

Затем течение подхватило меня и унесло далеко-далеко.