Я почувствовал снег под ногами, услышал хруст льда под сапогами. Мир был мертв и холоден, тихий, как склеп. Далекие звезды были скрыты за вспышками и грохотом оружия, гораздо более близкого и яркого, в то время как прямо над моей головой висела планета Ивейн — ее лицо было почти полностью погружено в темноту, а края блестели, как у тусклой монеты, извлеченной из земли после тысячелетий одиночества. Она была бледно-золотой, умбровой, охристой и черной, а ее ночная сторона густо насыщена грозовым синим и бледно-белым.

Здесь не было ни ветра, ни воздуха, ни звука, кроме звука моего собственного сердца и дыхания.

Несомненно, это был Дхаран-Тун, самое сердце ада.

Я проделал путь незамеченным.

Вспышка озарила небо надо мной — яркая, как день. Я понял, что корабль погиб. Белый свет сменился красным пламенем, красное пламя - тьмой. Я увидел свою тень, длинную, как годы, протянувшуюся по снегу. Пророк вывел свой мир на орбиту вокруг этой внешней планеты, превратив его в одну из многих лун. Я мог видеть другие корабли — другие луны — невдалеке, их кратеры мерцали адским светом, каждый маленький мир напоминал череп, освещенный свечой.

Большая часть орды находилась за пределами планеты, направляясь к солнцу, к Кинону и финальной битве. Они прорвутся через марсианскую линию, как слоны через пехоту.

Если я их не остановлю.

Но я был один в пустыне, и вокруг ничего не было. Ни двери, ни кратера, ни пути в подземный мир. Я вынырнул из пространства за пределами космоса где-то на поверхности корабля-мира, на каком-то плато или равнине, покрытой ровным льдом. Я ничего не видел до самого горизонта.

Ничего, кроме белизны.

Еще одна вспышка озарила небо, и в ее свете я увидел — как далекие тени птиц — очертания человеческих кораблей, вырисовывающиеся на фоне тьмы. Огромные корабли, возможно, такие же огромные, как сам «Демиург», прокладывали свои разрушительные пути.

Это были корабли Лориана. Я сразу узнал их конструкцию, их сигарообразные очертания, вращающиеся в ночи. И там! Это мог быть сам «Туманный Странник», флагманский корабль Верховного Коменданта.

Я мог спасти его. Я мог спасти всех.

Еще одна вспышка огня. Еще один корабль уничтожен.

Я не зашел достаточно далеко... …оставалось пройти еще немного.

И тогда я сделал еще один шаг. Не через космос, а по суше.

Они скоро найдут меня. Либо ксенобиты... либо их боги.

Я чувствовал их — обоих — их пылающие глаза, словно факелы, горящие в ночи над моей головой. Они не видели, как я переходил из мира в мир.

Мои ноги оставляли красные следы на льду, синяки там, где вода смешивалась с гидратированной солью. Эпсомит. Витриол. Сам мир истекал кровью.

Свет битвы вспыхивал высоко над головой, отбрасывая тени на снег, или же полностью уничтожая тьму, так что я продвигался по ландшафту залитому чистой белизной.

Я двигался не как одинокий человек, а как вождь могучего войска, потому что мне казалось, что мои мертвые шли со мной — их ноги не оставляя следов в мире смертных. Где—то в глубине моей души зазвучал хрустальный звук трубы корницена, и герольд — грубый Паллино, я узнал его голос — воскликнул: «Пусть этот король-пророк трепещет! Полусмертный пришел!»

За моей спиной мое воинство потрясало копьями и топало — девяносто тысяч человек, — и грохот их шагов был подобен удару молота по голове Дхаран-Туна.

«Полусмертный! Полусмертный! Полусмертный!»

Их голоса могли бы поранить уши самих богов, и снова зазвучала труба. Где-то в моем сердце загремел глубокий барабан, сливаясь с шумом марширующих ног, хрустом снега под моими сапогами.

Валка взяла меня за руку — я не обернулся, чтобы посмотреть на нее, хотя почувствовал запах ее любимых духов. Она не сказала мне ни слова. Все было уже сказано раньше.

«Открывай ворота!» — проревел Паллино. «Выходи, червь! Выходи!»

«Вперед, Красный Отряд!» — крикнул кто-то другой. Карим, а может, Дюран.

Я все еще чувствовал руку Валки в своей, чувствовал другие руки на своей спине. Как те мертвые — когда—то живые — оттаскивали меня с площадки перед ступенями храма после того, как я ранил Дораяику у алтарного камня, так и те живые — тогда уже мертвые - толкали меня вперед. Я чувствовал их руки на своей спине, на своих плечах — и постоянно чувствовал руку дорогой Валки в своей.

Я не был один. Мои мертвые шли со мной.

«Смерть! Смерть!» — кричали те неслышимые голоса.

Смерть пришла в Дхаран-Тун. Смерть Бледным и всем их сородичам. Смерть их Пророку и их богам. Смерть и правосудие.

«За Землю и Империю!»

«За Красный Отряд!»

«За Полусмертного! Полусмертного!»

«Адриана Полусмертного!»

Нет, подумал я — или сказал. Скажем лучше: «За Абсолюта».

«За Абсолюта!»

«Абсолют!»

«За него! За него!»

«Ты увидишь, как это будет сделано».

Я остановился.

Передо мной лежала глубокая пропасть, канал, вырубленный во льду, его стены покраснели от соли и кислоты. Его создала природа, но нечеловеческие руки углубили его еще больше. Далеко внизу была дверь — те самые врата, о которых говорила тень Паллино. Увидев это, мои мертвые испустили крик, и с этим звуком растворились, как сон. Отсвет битвы над головой отбрасывал мою тень на стену передо мной — огромную, как у королей.

Эта тень стояла одна.

Я почувствовал что-то под своими сапогами. Далекий треск. Где-то невдалеке треснул слой льда. Раздался хруст, скрежещущий звук — слабый, как мое собственное дыхание. Я повернул голову и увидел двух сьельсинов-скахари, карабкающихся по лестнице из пропасти передо мной, уже обнажив клинки. Хотя мы стояли в вакууме, на них были только фильтрующие маски, визоры которых были такими же белыми, как и лица, которые они скрывали. Их длинные волосы и открытые рукава жестко развевались в пустоте. Они несли копья — оружие, взятое из рук павших легионеров — и целились ими мне в грудь.

Я развел руки. Я знал, что они не убьют меня. Осторожно, их лидер подошел ближе, склонив голову набок и не отнимая штыка от моего лица.

Он, должно быть, узнал меня. Моя эмблема и приметы были известны.

Затем оно медленно протянуло когтистую лапу, схватило рукоять меча у меня на поясе и быстро выдернуло оружие.

Я не оказал сопротивления.

Затем другой Бледный — которого я не слышал — грубо схватил меня сзади, заломил руки и связал запястья. Я позволил этому случиться, спокойно стоял, пока они обыскивали меня, забирали мое оружие, щит и нож. По какому-то незначительному чуду — возможно, из-за незнания — они оставили мой терминал на перчатке.

Я не произнес ни слова. Ни когда они подгоняли меня к ущелью, ни когда толкали по лестнице, ни когда пинали, когда я упал. Броня приняла на себя основное, гелевый слой затвердел, смягчая каждый удар, и когда они насытились, то не помогли мне встать, а только толкали друг друга, пораженные своей кажущейся удачей. Я лежал там некоторое время, свернувшись на площадке у подножия железной лестницы перед шлюзом. До дна каньона было еще далеко, пятьсот локтей или больше.

Не получив помощи от своих бесчеловечных похитителей, я поднялся на колени и подтянул одну ногу под себя.

Другая нога ударила меня по спине, снова повалив на поверхность. Я почувствовал, как чья-то нога надавила на мой шлем, и, подняв глаза, увидел, что воин стоит в позе, подняв свои длинные руки, а его спутники смотрят на это. Они поймали Oranganyr, защитника Утаннаша, величайшего врага своего пророка. Они не задавали вопросов, казалось, не удивлялись и не интересовались, как я оказался в этом месте.

Их боги передали меня в их руки, и этого было достаточно.

Наконец они схватили меня и подняли на ноги. Они заставили меня идти впереди них по платформе к воротам, которые я видел раньше. Узкий мост простирался над пропастью и вел к открытому шлюзу. Но один из сьельсинов опередил меня, направляясь к своим сестрам-братьям у ворот. Я высоко поднял голову — знак поражения для этих существ, знак непокорности с моей стороны — и направился к открытому порталу.

Дверь закрылась, и сразу же темное помещение наполнилось ревом и завыванием ветра. Сьельсины повернули головы, с левой стороны их дыхательных масок свисали шланги.

«Kizara-kih! Rigarn-kih! Taguttaa ba-qaishan wo!» — сказал один из них, более высокий, чем остальные.

Я стоял неподвижно, позволяя двум существам по имени Кизара и Ригарн подойти ко мне. Они хаотично тыкали в меня пальцами, пытаясь понять — найти — механизмы, которые вручную сняли бы мой шлем. Я не помогал им и не произносил ни слова. Руки Кизары становились все более нетерпеливыми, оно царапало, разочарованное конструкцией человеческого шлема. Затем набросилось на меня, ударило по лицу острым локтем. Сила удара откинула мою голову.

«Это не откроется, Uthamna-doh!»

Сержант Утамна оттолкнул своего раба-подчиненного в сторону. «Хватит, Кизара, ты ietum! Ты ее сломаешь!» Он схватил меня за плечи. «Это для Него, понимаешь? Это отправится в Дхар-Иагон, как только прибудет генерал».

«Uja vatatyr-do, yelnumba sha ti-saem-gi ne?» — спросил Ригарн, наклонив голову и бочком приблизившись.

Vatatyr? Я посмотрел сначала на меньшее существо, потом на Утамна. Вататир означало отец, воспитатель, даритель. Эта маленькая троица стражей дверей была семьей.

«Спроси ее, где ее корабль!» — сказал Утамн, схватив Кизару за один рог и повернув ко мне, что заставило Кизару взвизгнуть. «Ты знаешь ее поганые слова!»

«Rutotolo o-tajarin! Rutotta! Rutotta!» — сказал Ригарн. Спроси! Спроси!

Кизара подошло ближе, снова ударило меня без предупреждения, схватило за плечи и, встряхнув, спросило: «Где. Твой… корабль?»

«Siajeyu o-velatadiu».

Ксенобиты отшатнулись, по-видимому, шокированные тем, что их слова слетели с моих губ. Признаюсь, я почувствовал приступ веселья. Вот я: тысячелетний враг их погибающей расы — живая легенда, монстр, которого боялись их дети — и они были потрясены, обнаружив, что я говорю на их языке.

«Корабля нет», — повторил я.

Кизара ударило меня тыльной стороной кулака, снова повернув мою голову. «Iugam!» — сказало оно. Ты лжешь!

«Это Утаннаши!» — сказал Утамна, старший. «Он говорит только ложь».

«Ты не узнаешь правду, даже если услышишь ее», — произнес я и заработал еще один удар от подростка.

Разгневанный Утамна оттолкнул своего отпрыска, схватил меня и встряхнул. «Где твои союзники?»

Я ничего не сказал.

Утамна зашипел, но звук был приглушен дыхательной маской. Существо — этот низший раб Бледных — сорвало с моих плеч имперский плащ. Пальцы, вдвое длиннее человеческих, царапнули мою маску и нащупали защелки. Шлем открылся, отсоединившись от подкладки. Впервые за столько столетий я вдохнул воздух Дхаран-Туна.

Было очень холодно, и вонь от чужеродных тел наполняла шлюз, смешиваясь с другими запахами: горелой проводки, сырого железа, мокрого камня. Все еще находясь в руках моего похитителя, я закрыл глаза, чтобы сдержать слезы. Запах... Я снова оказался в своей камере, ползая по полу. Воспоминание об этом не вызывало ужаса, только печаль...

О человеке, которым я был.

О существах, которые сделали меня тем, кем я был.

«Где твои союзники?»

Утамна ударил меня по открытому лицу.

«Где твои союзники? Твои люди?» Его голос звучал глухо. «Ты не мог прийти один!»

Все еще находясь в руках существа, я улыбнулся и сказал: «Raka Utannash vaa ti-koun».

Утаннаш со мной.

Хватка Утамны ослабла, и оно отдернуло руку, как будто я обжег его. «Утаннаши!»

Грубая рука схватила меня за шиворот и сорвала с головы кофр. «Tajun’ta ti-saem-gi ne?»

Где они?

С лицом, повернутым к потолку рукой, которая держала меня за волосы, я ответил: «Никого нет».

«Лжец!»

Я не шелохнулся.

«Как ты сюда попал?» — спросил Утамна. Другой еще не отпустил мои волосы. «Где твой корабль? Сколько вас?»

Я едва расслышал его, потому что, пока он говорил, я почувствовал чье-то присутствие в комнате. Тень в моем сознании, нечто небесное, горящее туманным черным пламенем.

«Корабля нет», — сказал я, обращаясь к тени. «Я пришел пешком».

«Что она имеет в виду?» — спросило одно из младших существ.

«Ничего!» — сказал Утамна. «Iugasa Utannashi. Она хочет обмануть нас».

«Ты знаешь, что я говорю правду», — сказал я, все еще обращаясь к тени.

Думая, что я обратился к нему, Утамна приоткрыл губы, обнажив отвратительные зубы. Я понял, что в руке у него мой меч, когда он мгновение боролся со спусковыми крючками. Клинок в его руках ожил, став бело-голубым и сияющим, наполнив темное помещение светом, похожим на сияние звезд. Существа вздрогнули от внезапного появления лезвия. Страж забыл, что его хозяева хотели видеть меня в Дхар-Иагоне, забыл о своем генерале и своем боге. Он был один в своем уме, со своим потомством и ведьмой-демоном, которой я был для его вида.

Оно подняло руку, чтобы убить меня, и закричало, отпрянув, когда его рука отвалилась от плеча с фонтаном крови, похожей на чернила.

Тень переместилась, и от ее огромного тела пошла рябь по поверхности нашего мира, как от кита по воде. Трое сьельсинов, казалось, не замечали ее присутствия, но я знал...

...Пророк отрубил правую руку своему рабу.

«Vatatyr-do!» — вскричал Кизара, бросаясь к родителям. Рука Ригарна вцепилась в мои волосы и заставила меня опуститься на колени.

«Что ты наделал?» — прошипело младшее существо.

Ничего. Я не произнес этого слова, зная, что оно не будет услышано.

Утамна взвыл и выругался от боли, сорвал маску с лица единственной уцелевшей конечностью. Весь аппарат с треском упал на пол, маска все еще болталась на длинном шланге. Кровь текла из культи руки, и он опустился на колени, когда Кизара сказал: «Дай посмотреть! Мы должны остановить кровотечение».

Inu.

Это слово было похоже на тень, которую слышал разум, а не ухо.

La.

In-na.

Azot.

Ou.

Вейх!

По крайней мере, это последнее услышал сьельсин, и Кизара замер, узнав, что это был за голос: голос их короля-пророка... и их бога.

Nidin kī imât.

Taba ti tel.

Wemma ni.

сказало оно.

Пусть оно умрет.

Кизара отпрянул, прижался лицом к полу, обнажая мягкий череп за гребнем, чтобы его повелитель и бог мог наступить на него.

Все тени в комнате стали темнее, черные, как кровь, собирающаяся на полу.

Raka Utannashie ba-kousun…

Утаннаши принадлежит мне...

Утамна все еще стоял, сжимая рану свободной рукой. У него оставались считанные минуты.

«Я спасу тебя», — сказал я, не боясь ни тени, ни голоса. «Освободи мои руки».

Страж зарычал. «Ты считаешь меня дураком! Ты ничего не можешь сделать! Великий сказал свое слово! Его слово - истина!»

«Твой бог убивает тебя, чтобы спасти мою жизнь», — сказал я. «Ты все еще будешь служить ему?» Я чувствовал колебания Утамны. «Освободи мои руки, и ты проживешь еще некоторое время». Никто из нас не шелохнулся. Пальцы, вцепившиеся в мои волосы, ослабили хватку, и я понял, что ребенок обдумывает мои слова.

Он не хотел видеть смерть своего родителя, каким бы ни было слово его бога.

Но зачем я предложил им отсрочку? Они умрут через несколько часов, независимо от того, что выберут. Но выбор... они могут выбрать другой путь и таким образом пойти по другой дороге в конце своего существования. Семена были в них, как и во всем. Эволюция, возможно, превратила сьельсинов в монстров, но они не обязаны оставаться такими. Были изменения, искупление и шанс.

Утамна плюнул в меня, и в неподвижном воздухе запахло желчью. «Psaqato ni wemuri, — сказал он, — я лучше умру, чем подчинюсь Лжецу и его рабу».

«Iyadan ne?» — повторил я за обреченным зверочеловеком. «Раб? Я здесь единственный, кто свободен в своих действиях. Ты раб, Утамна-ких. Ты родился рабом, но не обязательно умирать рабом».

Медленно, с ужасным усилием, сьельсинский раб поднялся с двух колен на одно, затем встал, покачиваясь, возвысившись надо мной. «Я служу..., — произнес он напряженным голосом, медленно выговаривая слова, — живому богу».

«Нет, — сказал я, обращаясь к рабу и тени над ним, — твой бог мертв, как и ты скоро будешь». Я склонил голову к белой руке, сжимавшей раненую культю. «Если ты веришь в то, что говоришь, убери руку».

Утамна колебался.

В конце концов, он опустил руку.

«Вататир!» Кизара рванулся к Утамне и тут же был поднят с ног, как будто невидимая рука схватила его за горло. Его длинные ноги молотили по земле, руки скребли по шее, пытаясь разорвать хватку тени. Позади меня ноги Ригарна оторвались от земли, и, обернувшись, я увидел, что он тоже повис в воздухе.

Утамна смотрел широко раскрытыми и почерневшими от боли глазами на смерть своих дочерей-сыновей.

«Вейх...» — прошептал он и отступил на шаг. «Ба-Элуша... вейх...»

Оба молодых сьельсина упали на пол, мертвые.

«Видишь?» — спросил я. «Видишь правду?»

Утамна оскалил клыки. «Мы идем... — сказало оно, - в рай». Затем оно отпустило свою отрубленную руку и, покачнувшись на месте, упало.

Я остался один в комнате мертвых существ.

Наедине с тенью.

«Ты убил их», — произнес я, чувствуя, как в желудке образовалась пустота.

Я должен был убить их.

«Ты ошибаешься», — сказал я. «Оба».

В моем сознании возник образ оскаленных клыков, хищных улыбок и окровавленных губ.

Ты поэтому пришел?

Atta sha lā mimma? Kersum isikkim?

Mareruri o-koarin?

Чтобы поучить меня? — спросила тень.

«Нет», — ответил я. «Я пришел, чтобы освободить тебя».

Ни Миуданар, ни Дораяика не произнесли ни слова, но их тень осталась — давление на мой разум, как бесчисленные атмосферы. Тело Утамны лежало передо мной, кровь медленно растекалась по грубому каменному полу. Я наблюдал за этим процессом. Она неуклонно ползла к отрезанной конечности существа, чтобы соединиться с кровью, сочившейся из этого обрубка. Мой меч лежал передо мной, выпавший из безжизненных пальцев стражника.

Кровь почти достигла его.

Ты думаешь предложить себя в обмен на свою расу...

Tuka e manasie...

Awīlūtumka pāna intaqiniāshim.

Yūf.

Мясо.

Gushkin.

Золото.

Shwi.

Кровь.

Uja dein tuka ne?

Atta mutum ishtēn...

но нельзя заплатить за всех.

Настала моя очередь молчать.

Кто ты?

Deni tsuareu oyumn tuka ne?

Shuduka!

Dohanu amiran!

Это спросил не Дораяика, а бог-паразит.

Мы не можем умереть...

Im tel ipamis.

Am homtoh ipamis.

Ты не можешь убить нас.

Ты должен подчиниться.

Takammas.

Она предлагает тебе свою руку!

Qātumsha! Rēmumsha!

Возьми это!

Возьми ее!

Или умри!

Biqu o-koarin.

Im tedol.

Ты умрешь.

«Возможно», — сказал я. «Но это будет не в первый раз».

Тень отвернулась, отмахнувшись от меня, как великан от мухи. Тяжесть ее взгляда исчезла.

Я почувствовал себя одиноким и задался вопросом, был ли монстр прав.

Была ли это гордость, которая привела меня к этому? Или отчаяние? Или просто глупость?

Кровь Утамны наконец достигла моего меча.

Прошел, наверное, час, прежде чем внутренние двери открылись, и за ними показались еще три фигуры — все они были одного и того же вида — во главе группы охранников в белых доспехах и черных одеждах.

«Ты!» — сказал генерал-ваядан, Хушанса. «После стольких лет!»

«Я бы не стал гордиться этим достижением, генерал», — спокойно ответил я, все еще стоя на коленях на решетчатом металлическом полу. «Я пришел по собственной воле».

«Молить о пощаде для своего народа!» — прозвучал голос, исходящий от всех трех его металлических форм с рогами на голове. «За всю твою ничтожную расу!»

Улыбаясь, я ответил: «Я пришел ради вашего народа. Ради твоего господина — и ради тебя». Я встал, прежде чем они успели заставить меня встать. «Отведи меня к нему».

Свет в трех одиноких глазах Хушансы замерцал, когда оно зашевелилось, самое среднее из трех тел выдвинулось вперед, глядя на меня сверху вниз с недобрыми намерениями. Существо подняло руку — соединенную конструкцию из титана и адаманта, с пальцами острыми, как ножи, — и коснулось моей щеки, когда-то покрытой шрамами. «Ты думаешь, что, стерев его знак, ты сможешь изменить правду?» — спросило оно ровным, глубоким, искусственно человеческим голосом. Оно говорило на стандартном языке с экстрасоларианским акцентом. «Ты принадлежишь ему с того самого дня, как впервые появился в этом месте». Оно выпрямилось, голова повернулась со звуком сервоприводов, чтобы посмотреть на свои два других «я». «У тебя не было выбора, кроме как вернуться. Это emumete. Правильность. Справедливость. Судьба распорядилась так, что ты оказался здесь». Оно убрало руку. «Это конец».

«Да», — согласился я.

Без предупреждения рука монстра замахнулась, и прежде чем я успел отреагировать — прежде чем я успел остановить время и спасти себя — тыльная сторона ладони ваядана ударила меня по лицу. Должно быть, в последний момент оно сдержало удар, потому что тяжесть этой железной руки должна была снести мне голову целиком. Я растянулся на земле.

В ушах звенело, и мир вокруг закружился, темнея.

«Ты уже мертв!» — воскликнул генерал, голос исходил из каждого из его тел. «Животная часть тебя просто не знает этого! Ты побежден! Вот почему ты здесь!» Одна из сочлененных рук протянулась, схватила меня и подняла с пола. «Твой флот разрушен. Вати уничтожил его! Его жертва сделала его великим среди богов! Он спешит присоединиться к ним даже сейчас, а ты!» Рука сжала мою грудь. «Он будет пить кровь твоих детей из углублений твоего собственного черепа. Твоя плоть послужит пищей его рабам, когда они опустошат твой труп. Ты ничто! Ты будешь меньше, чем ничто, как и все тебе подобные!»

Я не мог ничего сказать, пока его рука выжимала жизнь из моей груди.

Но и говорить было нечего. Хушанса был рабом, не более чем придатком нечестивой воли Пророка, пальцем его Белой Руки.

Я пришел не для того, чтобы препираться с псом Пророка.

Он швырнул меня на пол, так что моя голова ударилась о камень, и в голове зазвенело.

По какому-то неслышному порыву воли генерала, его другие «я» приблизились и схватили меня за обе руки. Они подняли меня на ноги и поставили перед одноглазым взглядом генерала. «Ты хочешь увидеть Его? Ты думаешь, что это твоя воля?» Металлический палец коснулся лба между моими глазами. «Это его воля. Все — его воля».

Все три тела Хушансы заговорили в унисон, и их гармония заполнила это слабо освещенное пространство. «Теперь он бог, юкаджи».

«Он твой бог», — сказал тот, кто стоял передо мной, и подал знак. «И он ждет тебя».

По знаку Хушансы ряды солдат позади тройного генерала раздвинулись, скимитары, красные отблески которых сверкали на свету, были наготове, длинные рукояти лежали на сгибе каждой руки.

Как я, должно быть, выглядел для них в тот момент? Воплотившаяся легенда, гигантская тень, сжимающаяся, чтобы показать... что? Мы такие маленькие по сравнению с их видом. Раса уродливых карликов. Это был Защитник Утаннаша?

Тень все еще висела в воздухе, ее невидимые глаза были всегда настороже. Я ощущал ее движение, как ощущаешь движение облака высоко-высоко в небе, представлял ее как тень всемогущей руки, протянувшейся из глубин планеты.

Я чувствовал, как ее пальцы сжимаются вокруг меня, когда меня вели во внутренние помещения и по коридору из грубого холодного камня. Мое дыхание затуманивало воздух, когда мы достигли изогнутой лестницы, начав долгий и ужасный спуск вниз, в пандемониум, в самые глубины ада.

Я задавался вопросом, жив ли еще император? Был ли уничтожен Кинон? Лориан все еще сражался? А Лин?

Кассандра все еще жива?

Это был долгий спуск, по множеству лифтов и извилистым проходам. Я видел, что миносские колдуны усердно потрудились, узнавая отпечаток их труда в транспорте, который вез нас в глубины Дхаран-Туна, следуя по туннелям, которых не было, когда я в последний раз посещал это ужасное место. Не раз я слышал отдаленные крики или вой измученных машин в ночи.

Город и дворец Дхар-Иагон находились далеко под поверхностью, где корабль-мир, согреваемый притяжением различных миров, вокруг которых он вращался в течение долгих и ужасных эпох своего путешествия, был достаточно теплым, чтобы сделать жизнь в его темных катакомбах возможной, хотя и невыносимой.

Ядовитый дым ударил мне в глаза, когда мы вышли в адский свет черного города. Хушанса подгонял меня, две оболочки сопровождали меня с обеих сторон, а третья шла впереди с мечом в руке, гордая, как королева. Тела этих существ были лишь марионетками, выше и худее, чем сьельсины, каждое из них было големом, одушевленным далекой волей генерала. То, что осталось от бывшей наложницы Пророка — чуть больше, чем мозг и позвоночник — лежало в яйце из экстрасоларианской стали где-то во дворце передо мной.

Я увидел ворота, как только мы вышли из последнего лифта, возвышающиеся черные и ужасающие над земляными насыпями и каменными террасами, которые составляли основную часть самого города. Прямо над открытой дверью был парапет, с которого я когда-то свисал в муках. С болью я осознал, что наблюдал за строительством того самого лифта, на котором мы въехали в город, пока висел там, умирая от жажды. Тогда я отчетливо вспомнил орды отчаявшихся рабочих, замученных до смерти и безумия, чтобы построить подъемную башню на берегу над кипящей рекой огня. Сколько людей я видел, бросающихся в эту магму, пока я висел над ними, не в силах сделать то же самое?

Все это нечестивое место было больше, чем глубины Воргоссоса: лабиринт пещер, пропитанные влагой каменные стены. Сколько Бледных обитало там, никто не может сказать.

Должно быть, миллионы.

Несомненно, миллионы их приветствовали меня тогда. Они выстроились на каждой террасе, стояли на каждом холме, цеплялись за стены и контрфорсы, поддерживавшие свод этого похожего на пещеру пространства.

Я видел их рогатые головы, свисающие косы, лица, раскрашенные или покрытые ритуальными шрамами. Некоторые были вооружены, сжимая в руках скимитары или украденные копья, или держась за древки знамен, на которых висела эмблема Белой Руки. Их одежды были черными, белыми или голубыми, а кое-где встречались плащи цвета селадона, лазури, индиго или ультрафиолета, казавшиеся моим глазам серыми — все из шелка, сатима или иринира, характерного для их народа. Я знал, что это были не просто солдаты, а потомки двора Пророка, его родственники и соплеменники. На каждой голове блестели золотые обручи, а золотые кольца украшали их рога и обнаженные руки, так что каждый из них казался мне королем, аэтой по своему облику, если не по факту — герцогами и графами, маркизами и маркграфами, королями и президентами и принцами ада.

И, увидев красный цвет среди их одежд, я понял — еще до того, как Хушанса влил яд в мои уши — что здесь находилась трофеи Форума, богатство Империи, захваченное и разграбленное его завоевателем. Дораяика преуспел там, где Кален Гарендот только притворялся: он сделал каждого королем.

«Wemayu!» — кричали они в один голос. «Wemayu! Wemayu!»

«Смерть лжецу!»

«Смерть королю людей!»

«Смерть Великому врагу! Слуге Его!»

«Всели ужас в ее сердце!»

Но я не испугался и позволил увести себя с платформы мимо выстроившихся в шеренгу стражников по узкому мосту, перекинутому через огненную реку, в город, где обитали дьяволы.

Шаг за шагом.

Бледные обитали в углублениях, в туннелях и лабиринтах, вырубленных на террасах перед этими могучими воротами, или в пещерах поменьше за пределами этого центрального пространства. Я видел их двери, похожие на оскаленные челюсти, как пустые глазницы множества сложенных черепов. Они смотрели на меня со всех сторон, с колонн и скал, которые составляли сердце столицы Пророка, укрепленной огромными конструкциями из необработанного металла. Там были и здания — несомненно, сооруженные руками человека, — которые возвышались над насыпными террасами, как кости гниющего трупа, башни и купола из стали. В них жили главные рабы Пророка, те, у кого были свои рабы, в дворцах, построенных в насмешку над дворцами людей.

Шаг — шаг — шаг — шаг.

Хушанса не замедлял шага, три его тела двигались в идеальной синхронности. «Видишь?» — сказал тот, что слева от меня. «Ты умрешь здесь».

«Ты поступил глупо, придя сюда», — сказал дьявол справа от меня. «Но все было предначертано».

И демон слева от меня снова повторил: «Ты умрешь здесь».

«Возможно», — сказал я, не поворачиваясь ни в одну, ни в другую сторону. «Но вы умрете здесь все».

Многочисленные руки Хушансы сжали мои руки. «Лгать — это богохульство», — сказали левый и правый одновременно.

«В этом, — сказал я тройному демону, — мы согласны».

Я почувствовал, как эти руки, словно ножи, сжались, но безрезультатно.

Шаг — шаг — шаг — шаг.

Мне пришлось поспешить — три шага за раз — чтобы не дать себя тащить, но я не запнулся. И хотя мой шаг был ровным, на сердце у меня было неспокойно.

Дораяика ждал меня, ждал меня давно.

Все это — марш, убийство охранников в шлюзовом отсеке — было устроено для меня, так же как было устроено нападение на Форум, уничтожение Гододдина, первоначальный удар по нашему флоту.

Это был триумф.

Триумф Дораяики.

Впервые с тех пор, как я оставил Кассандру на шаттле, моя уверенность дала трещину, и я испытал момент страха.

Дораяика ждал меня.

Шаг — шаг — шаг — шаг.

К воротам вела длинная прямая лестница, которая проходила через вырубленную в скале террасу, поднимаясь уровень за уровнем, словно трибуны амфитеатра, где собралась толпа нелюдей. Я заметил одного, который, возможно, был ребенком, стоящего впереди, с головой, увенчанной множеством корон, грызущего отрезанную руку человека. Красная кровь стекала по его подбородку, и он не прекратил есть, когда мы приблизились. У других были красные рты, красные руки, лица, испачканные там, где они безуспешно пытались стереть кровь.

Я увидел среди них мужчин с бритыми головами, порезанными лицами, без ушей и губ. Другие стояли, уставившись слепыми глазами, склонив головы, прислушиваясь, дрожа. Были и женщины, их мучения были такими же отвратительными. В них я увидел отражение рабыни принца Аранаты, ее изуродованные руки бессильно сгибались, не в силах что-либо ухватить.

Но был там один — мальчик, как мне показалось, — который каким-то чудом стоял впереди, с удивительно чистым лицом и блестящими глазами. Они были разного цвета. Один был землисто-коричневым.

Другой — зеленым.

Увидев его, я, наконец, споткнулся. Хушанса не споткнулся, и поэтому меня протащило вверх по нескольким гладким, широким ступеням, мои ноги ударялись о камень. Мальчик не отшатнулся, когда я проходил мимо, но смотрел на меня с каменным выражением лица, в котором была печаль, более глубокая, чем может в его годы.

Пошатываясь, я поднялся на ноги, и страх, который я испытывал, исчез.

Я был не один.

Шаг—шаг—шаг—шаг.

Я достиг вершины лестницы и оказался почти прямо под тем местом, где висел в мучениях. За воротами лежал мост, пересекающий озеро огня, а за ним — туннель. Нас встретил горячий ветер, поднимающийся из озера магмы. Я почувствовал запах серы. Углерода. Горьких щелочей.

Мы пересекли огненное озеро, оставив толпу позади. Ворота Дхар-Иагона закрылись за нами с таким грохотом, словно наступил конец света. Все это время тень двигалась вместе с нами, нависая над всем, как саван.

Atta eperum.

Eza ti-jajaya belnii.

Atta lā mimma.

Ejaan! Ejaan!

Ты ничто, родич.

Голос Сириани прошептал мне на ухо. Его рука легла мне на плечо, прикосновение было легким, как тень.

Твои сородичи были животными, когда мы были королями.

Anamono ji yukajjimn ti-gau.

Он сказал.

. . . zirom ca apha capimat im lonchon irasad madriax!

Последнее было сказано Миуданаром, говорящим в одиночестве.

«Теперь ты ничто», — сказал я, обращаясь к чудовищу. «Форма без очертаний».

Zir ol?

Sha anāku?

Eka ne?

«Разве я?» — спросил он. Я почти мог видеть лицо Дораяики.

Хушанса замер при звуке голоса своего хозяина, и мы остановились.

Ekanyi.

Ge im.

Мы есть.

По обе стороны от него маячили его собратья: мерзкий Иакарам с его множеством ртов и бессердечный Нажтена. Там были Птамару и Шамаза, и Усатлам — бесформенные и проклятые. После этого появились другие боги, титаны из камня, изображения, созданные нечеловеческими руками. Там были Наблюдатели, выделявшиеся во всем своем отвратительном великолепии, слава была омрачена их болезнью.

Я понял, что у каждого из них были и другие имена. Имена, более древние и глубокие, чем Время.

Тень прошла перед нами, и когда это произошло, я почувствовал... я почувствовал...

Я с ужасом повернул голову, понимание разгоралось в моей груди, как огонь.

Tabahan, oecrimi ams bransga taniis . . .

. . . oecrimi ams niis . . .

. . . ams zacamis . . .

. . . ams geniis od arpis.

Atta Bēlum Erishtim.

Atta Sharrum Shuttatim.

Dō Aeta ba-Aetane ba-Cielcin wo!

Кто идет... О, Принц Принцев...

Tabahan ca tol Tabahan!

…netek wenek hem nechūen.

Petra pū yatay her hetepet?

…на жертвоприношение?

…на свадебный пир?

Nimahhasshu? Taba im! Taba im!

Убить его?

Nilammadshu?Aha sū!

Rech sū!

Taba im! Taba im!

Ana eperim shanam nadānamshu? Тогда отдай его ей.

Пришли Наблюдатели. Эти темные боги за пределами вечности были там, обитая в идолах. Я почувствовал их извивающиеся очертания, тени, отбрасываемые из иного мира, и отпрянул. Когда мы проходили мимо, я почувствовал, как они склоняют свои невидимые головы, меньшие тени склоняются перед одним великим.

Перед Сириани-Миуданаром. Перед Принцем Принцев, пророком, королем.

Или передо мной?

Эта мысль была как жгучий жар, как яд, как боль.

Была ли эта мысль моей? Или она была внушена мне тем, что обитало в камне по обе стороны от меня? Мои мысли вернулись к мальчику с одним зеленым глазом.

Я не один. Я встретился взглядом с изображением Иакарама.

Я почувствовал, как чудовище отступило, почувствовал, как тень становится все меньше, пока зал, в котором я стоял, не стал просто залом, а не проходом сквозь настоящую ночь.

Утаннаш пришел.