После этого я не видел свою жену несколько недель. Наше возвращение на орбиту Гододдина сопровождалось публичным обращением, в котором говорилось об открытии и распределении старого атомного арсенала. Не упоминалось ни о нашей тайной свадьбе, ни о том, что император лично провозгласил Селену наследницей. Я сам выступил с обращением по настоянию императора и лорда Никифора. Долгий переход через бункер слишком утомил императора, и он провел долгий обратный перелет из Кинона в Гододдин в резервуаре. Не в стазисе, а плавая, как палатинский младенец, питаясь через трубку в маске, которая помогала ему дышать, и общаясь субвокализацией через ту же консоль, которая помогала ему общаться, находясь в истинном стазисе.

Врабель не отходил от него ни на шаг, как и трое ученых, помогавших еврейскому врачу. Маленький человечек спал на кушетке в императорских покоях, и, казалось, почти не ел и не спал.

Я снова стал публичным лицом императора. Я сидел на его месте в совете, передавал его слова министрам и слугам, отдавал приказы его капитанам, легатам, стратигам. Амон Косис — единственный из трех триумвиров — сохранил свое положение и свободу, подтвердив свою клятву императору и Императорскому дому. Сместить его или унизить означало рискнуть вызвать неприязнь по крайней мере у части марсианской гвардии, а марсиане составляли ядро личной гвардии и армии императора. Экскувиторы, возможно, стояли ближе к нему, но их было мало, и хотя на смену погибшим в Катраете уже доставили новых, сто восемь были ничем по сравнению с четвертью миллиона марсиан, находившихся в распоряжении Косиса.

Меня послали выполнить одну задачу: вынести приговор сьельсинам с высокого престола Абсолюта. У меня были средства: «Демиург», «Астрофаг» — но с каждым днем я чувствовал себя все более скомпрометированным. Я пришел сюда не для того, чтобы увязнуть в имперской политике, ведь я отрекся от нее, когда бросил свои регалии к ногам принца Аврелиана, что теперь казалось произошедшим десять тысяч лет назад. И все же я был там, одетый в черно-белое одеяние ауктора, сидящий во главе Имперского Совета, женатый на той самой принцессе, которую всю свою жизнь отвергал, - и хотя она ничего не хотела от меня, мы были близки, как никогда.

Александр был пленником на борту «Авроры», содержался на льду рядом с Матиасом. Таркуин и его братья и сестры из Внутреннего ордена Капеллы были пойманы в ловушку на Гододдине. А Вильгельм умирал, пленник своего собственного угасающего тела.

Мог ли я бросить Империю, Императора — и Селену — в этот час величайшей нужды?

Мог ли я исполнить волю Абсолюта и не остаться?

Я не мог, и поэтому вновь посвятил себя борьбе, несмотря на предательство, несмотря на ножи, которые с каждой минутой приближались со всех сторон. Я знал, что если останусь, если займу место рядом с самым высоким престолом во всем маленьком человеческом космосе, то буду окружен врагами до конца своих дней.

Я никогда не хотел этого.

Кого мне послать? — спросил меня Тихий, говоря из своего яйца. Если не тебя?

У меня не было ответа. Была ли это воля Тихого — воля Абсолюта — чтобы я правил?

Он показал мне меня самого в роли императора, но то же самое сделала Ушара. Что мне было делать с этим фактом? Я думал, что Абсолют показал мне это видение в качестве предупреждения, но больше не был в этом уверен. Селена нуждалась во мне — это было очевидно. Империя нуждалась во мне. Сьельсины должны быть уничтожены, и не только сьельсины. Капелла... и, конечно, сама Империя. Я должен был умереть, чтобы могла зародиться новая жизнь, как лес умирает в пожаре и становится новым лесом.

Как симург. Как феникс.

Итак, я вновь посвятил себя военным усилиям. Нашим приготовлениям.

Об этих приготовлениях я больше не буду говорить. Вы хорошо понимаете, что было поставлено на карту, что еще предстояло сделать. В самом деле, я мог бы оставить в стороне все оставшиеся мелочи и перейти к тому отчету, ради которого вы начали это путешествие вместе со мной: наконец-то сьельсины с воплями вылетают из космоса, когда их корабли обрушились на человечество, чтобы покончить с мирами людей.

Финальная битва.

Но здесь я колеблюсь — в последний раз — из-за одного важного события.

«Телеметрия глубокого космоса на границах системы Тенбы зафиксировала то, что, по их мнению, является флотом сьельсинов, пересекающим систему в направлении галактического запада», — сказал я, цитируя экстренный отчет, который Стратиг Амата Ремпел передала ранее в тот же день. Нима разбудил меня ночью для экстренного совещания, вырвав из сна. Я участвовал в совещании через голограф, находясь в отсеке на борту «Авроры».

Селена ждала меня снаружи, сидя у противоположной стены под картиной, изображающей отвоевание Лондона войсками Бога-Императора.

«Как долго?» Ее глаза были прищурены, челюсть сжата. Нима стоял рядом с ней, одетый в джаддианскую дишдашу черного цвета Марло — с бритой головой и опущенными усами он выглядел почти как священник Капеллы.

«Недели», — ответил я.

«Мы не успеваем эвакуировать планету», — сказала она.

«Нет».

В императорских покоях было тихо. Нас троих окутывали золотистые тени, отбрасываемые украшенными драгоценными камнями светильниками на стенах и потолке. Редко мне доводилось слышать столь глубокую и многозначительную тишину.

Времени было даже меньше, чем мы полагали.

«Мы должны... очистить систему», — наконец сказал я. «На данный момент очистка орбитальных трасс важнее всего остального».

Селена — моя жена, моя жена — села немного прямее. Она была одета в белое. Высокий воротник ее мантии отделан горностаем с черными крапинками. «На планете все еще миллионы людей».

«До миллиарда», — кивнул я.

«Мы не можем бездействовать!»

«И не можем позволить сьельсинам застать нас врасплох!» — возразил я.

Селена встала, схватила меня за запястье, и я почувствовал, как все мои следующие замечания умерли, не успев родиться. Она смотрела на меня глазами, похожими на два малахита, твердыми и холодными. «Еще одна неделя», — сказала она. «Еще одна неделя... мы спасем столько, сколько сможем».

Должен ли я был испытывать больше ужаса? Больше отчаяния? Возможно. Но масштабность того, что я намеревался сделать — того, что должно было произойти — превосходила все попытки понять. Звезда Гододдина сияла в иллюминаторе слева от меня, такая далекая, что я мог бы заслониться от нее вытянутой рукой.

«Выбор все еще за твоим отцом», — сказал я, и образ императора на Перфугиуме вспыхнул в моем сознании подобно грому: его плечи сгорблены, руки вцепились в край голографического проектора, терпеливо ожидая последнюю волну беженцев.

Селена покачала головой. «Он сделает это, если мы его попросим».

В тот момент я снова увидел императрицу, которой она могла бы стать — императрицу, которой она могла бы быть. В ней был царственный характер, но совсем не было металла. Как и ее отец, она казалась мне воплощением камня, а не стали, воплощением долготерпения. Ее жизнь была испытанием терпения, нереализованного потенциала... и всегда останется такой. Я любил ее так, как мог бы любить поэт, как абстракцию, как символ самой любви. Она любила свой народ, хотя он насмехался над ней и унижал.

Тогда она не пользовалась пудрой. Ни углем. Ни краской. Под ее прекрасными глазами лежали темные тени, а на каждой черте ее совершенного лица читалась боль, как на изображении святого на витраже, уже разбитом ударами иконоборца.

Какая мать — если она действительно мать — не пожертвует всем ради своих детей? Разве в конечном счете она не приносит своих детей в жертву миру, разлучая их с собой? Ее империя никогда не будет существовать, не выйдет из утробы, но она все равно боролась за нее, и тень того, кем она могла бы стать, все еще ощущается в жизнях тех последних людей, которые покинули Гододдин живыми.

«Тогда мы спросим его», — сказал я наконец.

Прошло не больше трех дней, как по всему флоту раздался сигнал тревоги. Каждый корабль огласился ревом сирен, каждый холл и отсек, каждый мостик, машинное отделение и инженерный офис были залиты красным светом.

«Контакт! Контакт! Контакт!» — кричал офицер связи, когда я пробился на мостик «Авроры». «У нас варп-реверсия за орбитой Кинона».

«По оценкам телеграфного ретранслятора, расстояние составляет шесть световых часов!» — провозгласил офицер-тактик — этнический марсианин с лицом, похожим на выветренный камень. «Ориентировочное время возвращения - плюс двадцать восемь минут».

«Сьельсины?» — спросил марсианский капитан Райс, положив свой коринфский шлем на консоль перед собой.

«Есть изображение, сэр», — сказал офицер связи. «Ориентировочно десять минут на компиляцию. Обработка по пятому телеграфному каналу...» Мужчина сделал паузу, проверил различные панели дисплея на панели перед собой. «Корабль большой, класс 9, возможно 10».

Капитан Адар Райс поднялся с кресла, чтобы лучше видеть людей на мостике, его белый плащ развевался в неподвижном воздухе.

«Это не сьельсины», — сказал я.

Коммандер Ганнон, заместитель командира на борту "Авроры", повернулся ко мне. «Откуда у вас такая уверенность?»

«Сьельсины не вышли бы из варпа в гелиопаузе», — ответил я. «И кроме того, они не стали бы делать это в одиночку». Класс 10 делал корабль более чем в два раза больше самого большого имперского дредноута. Мы не рассматривали корабль-мир — что бы это ни было. Возможно, это был переоборудованный астероид или судно, состоящее из нескольких таких астероидов, скрепленных между собой. «И они появились слишком рано. Прошло менее трех дней с тех пор, как наши датчики на Тенбе зафиксировали их след».

«Тогда кто это?» — спросил Райс.

«Разведчики говорят, что это похоже на экстрасоларианский корабль», — ответил офицер-тактик.

«Они выходили на связь?» — спросил Райс.

На моем наручном терминале замигал индикатор. В ярком свете мостика его было почти не видно. Экстрасоларианский? Пророк послал своих миносских рабов?

Предполагая, что новоприбывшие послали сигнал приветствия в момент прибытия в систему, разведывательный корабль — случайно находившийся почти в тридцати световых минутах от местоположения судна и в шести световых часах от нашего — мог бы уже получить его, но прошло менее минуты с тех пор, как судно впервые появилось на датчиках. Если новоприбывшие потратили время на оценку своего положения, они могли и не посылать сигнал приветствия.

Индикатор на моем запястье продолжал мигать, но в тот момент это казалось неважным. Что бы это ни было, оно могло подождать.

«Я хочу точную идентификацию этого корабля», — обьявил Райс. «Прикажите разведчикам послать сигнал. Поднимите по тревоге подразделение Кинона, пусть готовятся к перехвату».

«Вновь прибывший по-прежнему не выходит на связь», — сообщил офицер связи.

«Разведчики смогли узнать название с корпуса?»

«Если и смогли, то не сообщили в своей передаче».

«Отправьте запрос».

«Запрашиваю».

Нервничая, я посмотрел на свое запястье. Замер.

Это был Эдуард.

В этом не было смысла. Эдуард был на борту «Демиурга».

Я отвернулся от мостика и коснулся коммуникатора за правым ухом.

«Эдуард?» Мне пришлось подождать пару секунд из-за задержки связи.

«Адриан», — прозвучал ответ. То, что он сказал дальше, поразило меня как гром среди ясного неба, и я забыл ответить. «Адриан? Адриан, ты меня слышишь?»

«Я... да, Эдуард, я слышу», — произнес я. Я поднял глаза, посмотрел на марсиан, толпившихся на мостике военного корабля, на мир за передними иллюминаторами, на «Аврору», похожую на город черных башен, увенчанных золотом. И тут меня поразило, что все люди вокруг были мне незнакомы. Селена находилась со своим отцом, а Кассандра с Нимой.

Но я был не один.

«В чем дело?» Коммандер Ганнон, должно быть, заметил эмоции на моем лице.

Шок. Восторг. Облегчение.

Он услышал меня и ответил. Ответил, хотя мог отвернуться. Я понял, что он связался с нами, как только прибыл, но не передавал сигнал по всей системе. Он появился достаточно близко, чтобы заявить о своем присутствии, но достаточно далеко, чтобы отреагировать на любую потенциальную враждебность, прежде чем она достигнет его. У него не было времени ждать, пока его сигнал разнесется по системе.

Он использовал телеграф.

В конце концов, у него был мой контакт.

«Прикажите разведчикам, чтобы они отступили».

«Что такое?» — спросил Райс. «Кто это?»

«Это...» Я с трудом смог произнести имя. «Это «Туманный Странник»», — выдавил я наконец. «Это генерал-комендант Аристид».