«Деймон мертв?» — спросил я, отвлекаясь от созерцания безжизненного мира за окном. «Вы уверены?»

Лорд Никифор стоял в центре галереи позади меня. «Мы только что получили сообщение от сэра Грея с борта «Арарата». Он сообщает, что они подвергли эвтаназии... органические компоненты этой штуки».

Органические компоненты... Эта мысль вызывала у меня тошноту, наполняя голову образами отвратительной фигуры Братства и останков ребенка, заключенного в его все еще бьющемся металлическом сердце: непостижимо старого, вечно молодого. В ближайшие дни мне предоставят отчеты, покажут, что именно Грей Райнхарт и люди из разведки Легиона нашли в сердце «Арарата». Чей именно мозг они поместили в главный компьютер, я так и не узнал. Но это существо выросло до чудовищных размеров — большое, как черепаха, — настолько большое, что его приходилось держать в жидкости, чтобы оно не развалилось, как какой-то гигантский гидрозой.

«Могла ли машина... сделать копию себя?» — спросила Кассандра, прислонившись к раме окна за моей спиной. «Она может это сделать, да?»

Я оглянулся на нее, испытывая знакомое чувство тошноты.

Лицо Кассандры помрачнело, и она склонила голову. Я послал за ней вскоре после того, как яхта императора вернулась на «Аврору», как только Его Величество объявил о своем плане пересечь систему из Гододдина, и она пришла — и пришла одна.

«Может», — сказал я после небольшого колебания, возвращая свое внимание к Никифору. Капелла наверняка сохранила своего деймона в какой-то форме. «Но если... органические части будут уничтожены...»

Никифор перебил меня. «Он не сможет возобновить функционирование на прежнем уровне...» Андрогин поднял глаза к потолку, на котором была фреска с изображением средневековых рыцарей, сражающихся с красным драконом. «Сэр Грей поставил людей Капеллы под тщательную охрану. Возможно, они еще попытаются что-нибудь натворить, но в данный момент все под контролем».

«В данный момент», — согласился я. «Но у нас снова есть связь?»

Тень промелькнула по благородному лицу камергера. «Да».

«Вечный город?»

«Его нет». Это слово было похоже на закрытие фонаря.

Его нет.

Кассандра тихо выругалась на своем родном джаддианском.

«Мы подтвердили это у генерал-губернаторов различных секторов», — продолжал Никифор. «Все они говорят одно и то же».

Это было странно. К тому времени я уже несколько недель знал о судьбе Вечного города — нам потребовался почти месяц, чтобы добраться до места назначения, — и все это время из-за пределов системы поступали сообщения.

Но мой разум все еще не мог принять всю реальность происходящего.

Всю мою жизнь Вечный Город был памятником величию человека, его империи, его триумфу над самой природой. Он был символом, вечной опорой против бесконечной тьмы. Вечный Город должен был быть вечным.

Но его не стало.

«Марло?»

«Что?» Я моргнул и посмотрел на раскрашенного андрогина.

«Я спросил, готов ли ты спуститься на планету».

«Я…» Я снова посмотрел в окно на наш пункт назначения, на это серое и изрытое шрамами лицо. «Да, я... Прости меня, Никифор». Кассандра смотрела на меня, лицо выдавало ее беспокойство. «Я был... погружен в раздумья, я…» Я замолчал на мгновение. «Все это время я думал, что сражаюсь за спасение Империи. Но что бы мы ни спасли — если мы победим — это будет не та галактика, которую мы знали».

Лорд-камергер ничего не ответил, только поджал тонкие губы.

«Не было никаких проблем?» — спросил я. «Со стороны духовенства?»

Никифор покачал лысой головой. «Пока нет, но еще рано. Не думаю, что они были готовы к твоему появлению рядом с императором».

Хотя император взял новые клятвы верности с духовенства, сопровождавшего Александра и Таркуина на их злополучной аудиенции у императора, он не восстановил свою веру в них. Все они были арестованы и заперты под Фортом Дин. Каждый из них был заложником, страховкой, гарантирующей хорошее поведение их братьев и сестер на орбите. Они уже провели недели в своих камерах строгого режима.

«Я должен поблагодарить тебя, знаешь ли», — сказал камергер. «Капелла... Вильгельм всю жизнь пытался освободиться от их влияния. Думаю, тебе это удалось». Никифор выпрямился во весь рост — он был на полголовы выше меня, почти такой же высокий, как император до своего недуга. «Я ошибся в тебе, Марло. Вильгельм был прав. Ты сумасшедший, и, возможно, шарлатан — насколько я знаю, — но ты наш шарлатан».

На мгновение я лишился дара речи. Никифор никогда не любил меня, никогда не доверял мне. «Я сделал то, что должен был сделать, — ответил я, — ради всех нас».

Лицо Никифора казалось каменным. «Иногда, — сказал он, — мне кажется, что ты единственный человек в галактике, который знает, что он чувствует». Зеленые глаза скользнули с моего лица на Кассандру. «Ты говоришь, что не хочешь трона, но я вижу, что только твоя голова так же устала, как и голова того, кто носит корону».

Взволнованный лорд-камергер разгладил свою длинную белую тунику, старательно отводя взгляд в другую сторону.

«Как он?»

«Он жив», — сказал Никифор. «Это все, что имеет значение». На его лице появилось выражение, которое я затрудняюсь описать. Это было похоже на улыбку. Мышцы лица андрогина двигались, как будто он улыбался. Но на этом лице не было никаких чувств. Только боль.

Доктор Врабель и его команда неустанно работали, чтобы сохранить жизнь Вильгельма во время путешествия, которое привело нас с Гододдина на его сестринскую планету, но я понимал, что это было нелегкой задачей. Сама по себе чума была неизлечима, но они добились некоторого успеха в лечении опухолей с помощью цитотоксинов. Секрет определенного вида гадюки, вводимый местно и в контролируемых дозах, сбалансированных с применением противоядия, с незапамятных времен использовался для лечения опухолей у палатинов в преклонном возрасте. Яд обладал эффектом ингибирования деления клеток, что наносило опухолям ущерб быстрее, чем организму хозяина. Такое лечение в сочетании с лучевой терапией могло продлить жизнь императора, но оценка Врабеля — что императору осталось жить всего несколько месяцев — с каждым днем казалась все более обоснованной.

«Почему мы здесь?» — спросила Кассандра, как всегда прямолинейная.

«Вам не сообщили?» — спросил лорд Никифор. «В Немек Патера, одном из старых имперских складов, находится тайник с оружием. Именно поэтому мы выбрали эту систему для координации наших действий в ответ на угрозу со стороны сьельсинов».

Я стоял рядом, гадая, какой из кратеров на планете внизу был Немек Патера, и был ли он вообще виден из нашего нынешнего местоположения. Во рту у меня появился горький привкус. Мне не говорили о тайнике с оружием, ни за все время моего пребывания в системе, ни за все столетия моей службы. С самого зарождения Империи лорды великих домов строили такие секретные базы. Они были необходимы во время Войны Основания, когда секретность была самым надежным щитом человека в борьбе с машинами. У каждого дома был свой запас, свой резерв оружия последнего дня.

Имперский Дом имел тысячи.

«Я понимаю это», — сказала Кассандра. «Я не понимаю, почему император приехал сам».

Глаза Никифора, казалось, следили за каждой черточкой моего лица. Вскоре он улыбнулся и жестом указал на дверь. «Возможно, Его Величество лучше сам объяснит это».

Кинон.

Брат Гододдина был так же непохож на Гододдин, как две планеты могут быть непохожими, несмотря на почти одинаковый размер. Сестра Земли, Венера — как я слышал — была такой же сестрой-близнецом: шаром из расплавленной породы и удушливого газа. Но если Венера была огнем, то Кинон - льдом. Если Гододдин был зеленым, то Кинон - бледно-серым. Если Гододдин славился постоянным ветром и солнечным климатом, то Кинон был безвоздушным и холодным. На небе Гододдина не было луны. У Кинона - четыре луны, каждая похожая на другую, как нитка пестрых жемчужин, переплетенных друг с другом.

Без воздуха, рассеивающего дневной свет, я ясно видел «Аврору», когда мы падали, черно-позолоченный клинок, рассекающий небеса. Ее сопровождали другие корабли, их корпуса сияли в свете моего солнца, как фаланга сверкающих копий.

Внизу лежала мертвая земля: пустыня из скал и угрюмого камня. Лицо планеты рассказывало свою историю, историю ударов и далеких времен. Приливные нагрузки, оказываемые ее четырьмя лунами, создали огромные горные хребты, которые не разрушили ни ветер, ни вода, и каждый удар, каждый кратер остался четко запечатленным, как памятник огромной и бездумной механике Вселенной.

«Что?» Я мог видеть ее лицо, не поворачиваясь, знал, что глаза ее прищурены, брови нахмурены.

Я не отрывал взгляда от мира под нами. «Миру не суждено было погибнуть», — сказал я. «Звезды гаснут, потому что Наблюдатели покинули свои посты. Функции, которые они должны были поддерживать, перестают работать. Энергия теряется...» Мы пролетали над горным хребтом, похожим на сломанные зубы бога. «Орбиты разрушаются по той же причине, — пояснил я, — потому что теряется энергия». Я мог видеть только три спутника планеты высоко над нами. «Были бы вообще метеоритные удары, если бы не Наблюдатели?»

Она ничего мне не ответила, и на мгновение я почувствовал себя дураком.

«Собиралась сказать..., — осмелилась Кассандра, — что я считаю это прекрасным».

«Это так», — согласился я. «Ужасно. И прекрасно».

«Экипаж, приготовиться к посадке», — раздался голос командира экипажа, марсианина по имени Ганнон.

Оглянувшись, я оглядел людей на мостике, каждый из которых был погружен в свою работу. Все марсиане были мужчинами, все в шрамах, все с бритыми головами и лицами, высеченными из одного и того же мрамора тупыми инструментами. Они выглядели странно, подумал я, в своих украшенных драгоценными камнями и эмалью нарядах, как обезьяны, играющие в лордов.

Отвернувшись от окна, я прошел между консолями, приблизившись к Ганнону, который стоял у голограммы, изображающей поверхность внизу в лазерном свете. «Сколько времени?» — спросил я.

Ганнон на мгновение посмотрел на меня. «Двадцать минут», — ответил он.

Немек Патера — кратер, наша цель — появился на голограмме передо мной. Это был ни самый большой, ни самый глубокий кратер на планете. Место было выбрано из-за его стабильности. Оно находилось как можно дальше от многочисленных разломов планеты и было настолько защищено от приливных сил четырех лун, как и любое другое место на Киноне. Строители выбрали это место из-за его постоянства.

Его постоянства и его неизвестности.

На Киноне не было ничего, кроме нескольких заброшенных горнодобывающих аванпостов, когда-то многообещающие запасы лития на планете давно иссякли.

«Абба!» Кассандра помахала рукой. «Иди посмотри!»

Я отошел от голограммы и вернулся к окну.

Мы начали спуск в кратер. Я почувствовал, как дрожат репульсоры яхты, увидел, как приближается поверхность, как поднимаются над нами стены кратера. Диаметр Немек Патера не мог превышать двадцати миль, но место было глубоким, шесть миль в самой глубокой точке.

Наконец-то я увидел это: крепостные стены из белого камня. Я попытался представить себе конструкцию: огромные блоки углеродного бетона, опущенные на место судами, более огромными, чем то, на котором мы летели, команды людей на земле, похожие на насекомых, выполняющих свою работу. Десятилетия, которые, должно быть, ушли на то, чтобы взорвать, пробурить и выдолбить стену и дно пропасти, чтобы освободить место для скрытой крепости.

«Это похоже на Воргоссос», — сказала Кассандра.

Действительно, это было так. Воргоссос — форт Гриссом — был для Американского Доминиона тем же, чем это место было для Империи: оплотом, убежищем, пристанищем и оружием последней надежды.

Местом для Армагеддона.

Тишина.

Темнота.

День.

Кинон едва поворачивался вокруг своей оси, совершая один оборот каждые девятьсот семнадцать стандартных дней, так что солнце поднималось и садилось там более года. Тогда я этого не знал, но это был последний день, который когда-либо увидел этот мертвый мир. Его солнце взорвалось огнем, прежде чем зашло.

Марсиане опередили нас, выстроившись шеренгами на посадочной площадке. Над нами и перед нами возвышался величественный облик имперской крепости, ее башни, похожие на пилястры, примыкали к самой стене Немек Патера.

«Не совсем скрыто, да?» — фыркнула Кассандра по частной связи.

«Тише», — улыбнулся я.

Во время спуска Ганнон объяснил мне, что бетон был смешан с минералами, взятыми из почвы Кинона, тщательно сбалансированными в соответствии с альбедо местной породы, чтобы лучше скрыть конструкцию от датчиков дальнего действия. Это было прекрасно видно человеческому глазу, но машины, на которые эти глаза полагались, могли никогда не найти крепость.

В моих ушах зазвучал перезвон, передаваемый по общему каналу, за которым последовали первые знакомые ноты имперского гимна. Марсиане выпрямились, сначала повернув свои коринфские шлемы, а затем тела в сторону рампы, подняв копья в знак приветствия. Их белые плащи странно двигались в безвоздушном пространстве, жестко, безжизненно, как мертвые паруса. Я накинул свой на себя.

Я хотел бы не носить плащ и не иметь титула, но не смел отказаться. Покровительство императора было моим единственным щитом от сомнений и мести тех, кто все еще поддерживал Александра или верил его лжи. Итак, я снова надел бело-черную одежду Лорда Теней, хотя и бросил свой плащ к ногам принца Аврелиана.

Но, возможно, это был не чистый прагматизм.

Вильгельм не был Аврелианом, и, несмотря на его постоянные утверждения... он не был Империей.

Кем он был, стало ясно для меня в тот момент, когда я увидел его на вершине трапа, который только что покинул, в сопровождении его экскувиторов, с Никифором и принцессой Селеной по бокам.

Он был моим другом.

Его Императорское Величество, Вильгельм Двадцать Третий из Дома Авентов; Первенец Земли; Хранитель Солнечной системы; Король Авалона; Повелитель Королевства Виндзоров в изгнании; Принц-Император Рукавов Ориона, Стрельца, Персея и Центавра; Верховный Повелитель Городов Форума; Путеводная звезда Констелляций Палатинской крови; Защитник Детей Человеческих; и Слуга Слуг Земли, стоял на вершине трапа.

Стоял.

Марсиане возликовали. Они затрясли копьями, ноги застучали по бетону в странной тишине, так что единственным реальным звуком был человеческий рев, издаваемый сотнями глоток. При виде этого зрелища техники упали на колени, повернув лица к посадочной площадке. Только мы с Кассандрой стояли неподвижно: она в имперском белом одеянии, поверх которого была надета мандия, я в плаще Лорда Тени — черном сверху, белом снизу.

Император шел, пошатываясь, движения усиливались сервоприводами в его костюме. Одежда была сильно модифицирована, чтобы приспособиться к его мутации, его сгорбленным плечам и неравным ногам. Но больше всего мое внимание привлекала левая рука. Доктор Врабель и его команда разработали своего рода скобу. Она выглядела как огромная железная маника, как цилиндр из почерневшего металла, который держал мутировавшую конечность у бока Императора, без учета локтя или кисти. Она свисала далеко за его колено, так что почти казалась третьей ногой, опорой, на которую он мог опереться, если бы захотел.

Его лицо было золотой маской под алым капюшоном, и хотя он шатался, хромал при каждом шаге — хотя механизмы в его костюме несли его вес и вес его протеза, хотя правой рукой он опирался на костыль и на Никифора — он стоял.

Музыка затихла, и Его Величество ответил на приветствия и восхваления своих подданных вялым кивком. Он подошел к Кассандре и ко мне. Сколько раз я видел его таким? Сидящим на троне? Несомым солдатами или его андрогинами?

Как уместно было, что в конце — в последний день, который когда-либо увидел этот мир, в закате его Империи — он стоял на своих ногах.

Когда он поравнялся с нами, марсиане, как один, повернулись лицом к нам, образовав две группы людей вокруг этой скалы Империи. Они снова двинулись в кажущейся тишине, придавая всему происходящему сходство со сном. На мгновение наши взгляды встретились, и Император устало кивнул — почти поклонился.

Я ответил на его жест.

Вильгельм споткнулся. Я бросился вперед и вместе с Никифором подхватил его.

Экскувиторы не сделали ничего, чтобы остановить мое продвижение. Я увидел, как Селена смотрит на меня, положив руку на протез, поддерживающий опухшую руку ее отца.

Император уронил трость и положил руку на мою.

«Еще немного», — сказал он. Он не догадался переключить свой коммуникатор на частный канал и вместо этого обратился ко всем присутствующим. «Все почти закончено».

Я опустился на колени и поднял трость, которую уронил Вильгельм Великий — Уильям Хромой, Уильям Лазарь. Его пальцы были похожи на пальцы марионетки, когда он взял у меня костыль. Я ощутил, как сервоприводы в его перчатке взвыли, когда взяли на себя вес.

Шаг за шагом я следовал за ними, а Кассандра шла рядом со мной. Селена и Никифор не давали императору споткнуться, хотя он еще дважды падал, тяжело приземляясь на протез Врабеля, который, по-видимому, был специально разработан, чтобы удержать человека от падения. Нам оставалось пройти недалеко — несколько сотен кубитов от подножия посадочной рампы до ворот крепости, — но для императора это, должно быть, казалось многими парсеками.

Я поймал себя на том, что вспоминаю другой поход, другое испытание, и на мгновение мне показалось, что мертвая скала Кинона огласилась резкими криками: «Король! Король! Король!».

Мое сердце сжалось от жалости к императору.

Но там, где я оступался, где моим испытанием было унижение, он торжествовал, потому что, хотя возраст и болезнь сгибали его, он не сломался, и с каждым шагом он попирал свой позор своими позолоченными каблуками.

Таким образом, он добрался до внешних ворот, и по знаку марсиане, которые уже успели проникнуть внутрь через потайной ход, скрытый дальше к югу вдоль стены кратера, открыли их. Ворота были шириной более двухсот локтей и высотой, возможно, в четверть этой длины. Они медленно поднимались, как гильотина, открывая ночь внутри.

Оказавшись внутри, мы спустились на древнем лифте. При нашем появлении тысячелетние лампы вспыхнули, открывая взору унылые залы из светлого камня и тяжелые металлические двери. Наш проход привел нас под сам кратер, в бухту, где спали призраки великой эпохи имперских открытий.

«Оружие в этом месте предназначалось для войны с варварами, которые заселили миры Центавра», — пояснил Вильгельм. «Оно было создано, чтобы убивать людей». Золотая маска повернулась ко мне, а ее владелец покачивался на месте. «Теперь оно спасет человечество».

Перед нами простиралась пустота, почти такая же обширная, как арсенал на борту «Демиурга», безвоздушная пустота, столь же тихая, сколь и темная. Там были огни, медленно разгорающиеся в случайной последовательности, когда старинная станция, питаемая геотермальными источниками, погруженными глубоко в кору Кинона, с треском возвращалась к жизни. Мы находились под Немек Патера. Крыша над нашими головами была люком, предназначенным для вывода погребенных запасов на поверхность.

Двое андрогинов, сопровождавших Его Величество с императорской яхты, нашли старый консольный табурет, на котором император мог отдохнуть. Он так и сделал, передав свою трость Никифору, конец протеза проскреб по земле, когда он садился.

«Сколько их?» — спросил я.

Ответил Никифор, освободив место, чтобы Врабель и его техники — одетые в стеганые защитные костюмы — могли осмотреть Цезаря, сидящего у поручней с видом на склад оружия.

«Сорок одна тысяча четыреста семьдесят два».

Ближайшая стойка только что осветилась. Стоя у поручня и глядя вниз, я находился почти на одном уровне с основанием боеголовки - черным колпаком на вершине ракеты с белым корпусом высотой более ста локтей.

На корпусе каждой ракеты был нарисован символ, который я видел только в учебниках истории: на нем были изображены Земля и Солнце, частично перекрывающие друг друга, расположенные вертикально, так что Земля была вверху, а солнце - внизу. Черный геральдический орел с распростертыми крыльями стоял на северном полюсе Земли. Рядом с ним буквами, каждая высотой в человеческий рост, колонной по всей длине оружия была сделана надпись на английском языке.

ИМПЕРИЯ ЗЕМЛИ И СОЛНЦА.

«Когда было построено это место?»

«В восьмом тысячелетии», — ответил император. «До того, как Сигмунд II принял Красное Солнце в качестве своего знамени».

Сигмунд II был императором в середине десятого тысячелетия, в течение которого Империя впервые возобновила контакты с народами Лотриады. Его правление определило буферную зону вдоль пояса Расана, помогло нормализовать отношения с джаддианцами и — что наиболее важно — привело к изменению официального названия Империи. Из соображений дружбы с другими народами галактики он удалил Мать-Землю со своих знамен, взяв красное солнце в качестве своего символа, и заново освятил свои владения во имя одного только солнца Земли.

Солланская Империя.

« Восьмое тысячелетие...» Ракеты были почти десятитысячелетней давности.

Кассандра издала удивленный возглас. «Оружие не может до сих пор работать!»

«Ты недооцениваешь имперскую инженерную мысль», — ответил Цезарь.

На норманской границе существовала старая поговорка, которую я впервые услышал из уст космолетчика, списанного на Эмеше. «Норманы могут строить дешево и быстро, но только Империя строит навечно».

Я почти услышал улыбку в голосе Вильгельма, когда он кашлянул под маской и сказал: «Это верно...» Он вытянул шею и сел немного прямее. «Это оружие будет распределено по всей армаде. Мы будем использовать его, чтобы разбить более крупные корабли-миры сьельсинов. Те, чьи запасы топлива слишком велики даже для кинетического оружия». Он хмыкнул, и кончик железного гроба, сковывающего его мутировавшую руку, со звоном ударился о пол.

«Это из-за них мы здесь?» — спросила Кассандра. Без почетных титулов, без соблюдения приличий. «На Гододдине?»

Золотое лицо повернулось и посмотрело на мою дочь.

Стоявшая за его спиной Селена поджала губы и приподняла брови.

«Ты дочь своего отца, не так ли?» — спросил император.

«Больше матери».

Кассандра имела достаточно такта, чтобы опустить голову.

Император посмотрел вниз на освещенные ракеты, которые блестели в своих отсеках, выстроенные в ряды, как колонны гипостильного зала. Марсиане уже приступили к работе, спеша по мосткам и железным лестницам вместе с инспекционной группой.

«Разведка Легиона подтвердила, что сьельсины идут», — сказал он наконец, не глядя на нас. «Они обнаружили следы их варпа на траектории между системой Форума и этим местом».

Я уже знал об этом, догадался по словам Сириани, когда мы встретились в темноте.

«Как долго?» — спросил я.

«Капелла стоила нам времени», — сказал Вильгельм. «Притворяясь, что ничего не произошло...» Он поправил протез здоровой рукой, со стоном пошевелив поврежденным плечом, что заставило Врабеля повернуться. «Чуть больше года, может быть? Их корабли намного быстрее наших, но разница...»

«Им придется перегруппироваться где-то поблизости, — подумал я, — подождать более медленные корабли».

Его Светлость устало кивнул. «Мы должны быть готовы. Нам надо начать атаку первыми».

Я покачал головой. «Мы никогда их не найдем. Они могут перегруппироваться где угодно в пределах ста световых лет от системы».

«У нас есть их телеграфы», — сказал император.

Я покачал головой и прислонился спиной к поручням. «А если нет?» Я не мог заставить себя рассказать о своей встрече с Дораяикой в пустоте, о его убеждении, что миносцы сообщили о его передвижениях нам. «У нас есть некоторые доказательства того, что сьельсины знают, что их телеграфная сеть скомпрометирована».

«Тогда мы встретим их здесь...» — прозвучал имперский ответ, голос слабый, как шепот, усиленный динамиками моего костюма до чего-то более внятного.

«Хорошо», — сказал я, удивленный легкостью этого слова и быстротой, с которой оно сорвалось с моих губ. «Хорошо. Так лучше... Я... Я могу остановить их здесь».

«Остановить их?» — недоверчиво спросил Никифор. «Как ты остановил их у Дану?»

«Как я остановил лорда Дору у Воргоссоса», — сказал я, гневно посмотрев на андрогина. Я вернул свое внимание к полу.

Затем судорожно вздохнул.

Пришло время.

«На борту «Демиурга» есть оружие, — сказал я, — способное уничтожить солнце Гододдина».

«Что?» Селена была в ужасе.

Но император остался спокоен. «Ты предлагаешь использовать его».

«Если сьельсины приведут сюда основную часть своего флота, — сказал я, — на Гододдин. Да».

Затем наступила тишина. Свет и тьма.

Доктор Врабель смотрел на меня, бледный, застывший.

«Как оно работает?» Голос императора был спокоен, холоден. Золотая маска смотрела на мое лицо, ее глаза были черными дырами.

«Я не знаю, как оно работает», — сказал я. «Оно создает внутри себя сингулярность, складывая пространство».

«Вы испытали это оружие?» — спросил император.

«Нет», — ответил я. «Оно самоуничтожится при использовании».

«Как удобно», — фыркнул Никифор.

«А как же люди?» — спросила Селена. «На планете?»

В животе у меня завязался старый знакомый узел. «Мы должны продолжать эвакуацию», — произнес я. «Но мы не спасем всех».

Принцесса отступила на шаг. «Вот почему ты так настаивал на эвакуации», — сказала она. «Ты... планировал это».

Я кивнул. «Во всей армаде более полутора тысяч кораблей-миров сьельсинов...» На меня нахлынули воспоминания о Дану, о небе, заполненном кораблями пришельцев, огромными, как луны. «Если весь их флот прибудет сюда, Гододдин погибнет, что бы ни случилось. Если хотя бы один из их кораблей сойдет с орбиты, планете конец. Если мы уничтожим один из их кораблей слишком близко к Гододдину, планете конец». Я посмотрел на Селену, на ее отца. «Мы должны считать, что Гододдин уже потерян».

Его Императорское Величество устало кивнул. «Я видел отчеты из Дану», — сказал он. Один из кораблей-миров, которые мы уничтожили в ходе боевых действий, уже сошел со своей орбиты к тому времени, когда наши разведчики прибыли посмотреть на последствия.

Планета превратилась в шлак, расплавленную массу, удерживаемую собственной гравитацией.

И все же мы не могли ничего не сделать, потому что ничто, несомненно, не было большим злом, чем то, что мы сделали...

…того, что я сделаю.

Должен сделать.

«Вот почему ты пытался заманить их сюда», — произнес император. «Почему ты выдал наше местонахождение». Я посмотрел на сложенные ядерные боеприпасы, каждый из которых был как огромное копье в стойке. «Ты сможешь это сделать?»

Мне не нужно было отвечать «да». Не нужно было ничего говорить.

«Внешний корпус оружия — это своего рода высшая материя», — пояснил я. «Он может долго выдерживать солнечное тепло и давление. Как только корпус разрушается, сингулярность высвобождается. Поглощенная ею звездная масса стабилизирует сингулярность, прежде чем она может раствориться. После этого изменение локальной плотности приводит к коллапсу ядра — это лишь вопрос времени».

«Сверхновая», — тихо произнес Император.

Никифор прочистил горло. «А Исполины?»

Было облегчением наконец-то говорить свободно после стольких месяцев — и даже лет, проведенных в окружении людей Александра и Капеллы. Но там, в недрах мира, на далеком Киноне, мы наконец-то были одни. Так глубоко под землей, что не было ни малейшего шанса, что наш сигнал перехватят.

«Они будут уничтожены».

Здоровая правая рука императора сжала колено. Он склонил голову. В тот момент он показался мне Атласом, обреченным титаном, навсегда приговоренным поддерживать мир. «Тогда мы должны это сделать», — произнес он наконец.

«Есть еще кое-что», — сказал я. «Часть флота должна остаться. Мы должны дать Наблюдателям и Сьельсинам как можно меньше времени на подготовку».

Никифор выругался. «Ты хочешь... пожертвовать армадой?»

«Частью ее», — ответил я. «Наши корабли меньше, они быстрее переходят в варп. Но если мы покинем систему слишком рано, дадим им время...»

«Они могут обнаружить, что мы сделали», — докончил император.

«Дораяика может сбежать», — сказал я. «Оно... теперь один из них, или почти такой же».

Золотая маска повернулась ко мне. «Один из Исполинов?»

Я кивнул и отвернулся. «Если он выживет, то соберет всех своих людей, которые не погибнут в огненной буре. Если он узнает, что телеграфы скомпрометированы, сьельсины исчезнут. Все до единого». Мои руки схватились за поручень, и я сжал его так, что, казалось, металл должен деформироваться под моими пальцами. «Это наш шанс, Вильгельм. Наш единственный шанс».

Я не слышал, как он встал, но почувствовал руку на своем плече.

«Тогда мы им воспользуемся», — сказал он.

Он стоял прямо за мной. Селена держала его за скованную руку.

«Твоя дочь спросила меня, зачем я привел вас сюда», — сказал он, поворачивая голову, чтобы отметить стоическое присутствие Кассандры. «Не для того, чтобы увидеть это оружие — хотя, конечно, мы здесь, на Гододдине, отчасти из-за него...» Он покачнулся на месте. «Есть кое-что, что я должен тебе показать...»