«Ты уверен, что сможешь это сделать?» — спросила Кассандра.

«Я сделал это на Дану», — ответил я, просунув правую руку в перчатку, поданую ящиком, в котором лежала моя броня. Шарнирные пластины перчатки и наруча поднялись по моей руке, соединяясь с магнитными точками крепления в подкладке, прежде чем, наконец, прикрепиться к моему нагруднику на плече. Сегментированный наплечник расширялся сверху, завершая процесс.

«То было другое», — сказала она, глядя на дверь. «Дораяика был там».

Я не ответил ей сразу. Мои глаза нашли на полу тяжелую черную холщовую сумку, в которой лежал мозг мертвого самозванного бога. Для него не будет новой вселенной, не будет космоса внутреннего света, не будет сотворения, не будет вечной жизни, плавающей в бескрайнем море. Все, что ему осталось, - это хранилище данных: живое доказательство.

«Абба?»

Я встряхнулся, осознав, что долго смотрел на сумку.

Я постарался улыбнуться. «Твой дед — я никогда не называл его так, лорд Алистер всегда был для меня отцом, — твой дед хотел, чтобы я стал священником, знаешь? Поэтому я ушел из дома, поэтому сбежал». Я указал на мертвого карлика в банке. «Я просто подумал... если бы все оказалось по-другому... там мог бы быть я».

Моя дочь покачала головой. «Ты бы никогда не сделал такого с собой».

«Я так сильно отличаюсь?» — спросил я, протянув руку ладонью вверх, чтобы показать на свое преображенное тело.

«Да», — сказала она, пристально глядя на меня. «То, что у тебя есть, — это дар. А он сам это с собой сделал». Моя улыбка увяла, когда она сказала: «Если бы я хотела вернуть свою руку, я могла бы это сделать...»

«Анарьян, я...»

«Но это была бы не моя рука. Только Абсолют может вернуть мне руку», — сказала она. «Так же, как он вернул тебя мне».

«Кассандра...»

«Ты знаешь это», — произнесла она, встретив мой взгляд. «Я знаю это». Она посмотрела на сумку, в которой лежал немертвый монстр. «Ты не похож на него».

Я положил руку ей на плечо, привлек к себе и обнял. «Спасибо». Но она ошибалась. Херевард Мот родился во тьме, в семье языческих жрецов, в мире, погрязшем во зле. Я представил себе мальчика, растущего в тени пирамид Мерикании, подумал о девушке, которую его отец поймал для него, чтобы он мог охотиться на нее в садах на Авентинском холме. Представляя отца мальчика, я видел своего собственного отца и дьявола нашего дома.

Я тоже родился во тьме, но был призван к свету. Всю свою жизнь я боролся, чтобы избавиться от этого знака, этого проклятого знамени. Я родился дьяволом — как и все мы, страдающие невоздержанностью, похожие на обезьян, — но сбросил свои рога и стал кем-то совершенно другим.

Наконец я почувствовал жалость — рожденную именно тем родством, которое Кассандра отрицала. Я высвободился из ее объятий. «Если я не вернусь, — сказал я, — если все пойдет не так... ты выведешь всех с этого корабля, понимаешь? Сирота говорит, что не может совершить прыжок в варп с поврежденным компьютером, так что ты должна спасти наших людей. Особенно дануанцев. Капелла будет проводить на них эксперименты. Забери их и беги, понимаешь?»

«Абба…»

«Понимаешь?» Я взял ее за плечи обеими руками и заглянул ей в лицо. «Отправляйся на Джадд, если сможешь — если Олорин сейчас не настроен против нас - или скрывайся. Покинь галактику, если понадобится. Беги. Никогда не останавливайся».

«Но, Абба, Бледные!»

«Они — проблема Империи», — ответил я. «Они заслуживают друг друга». Я отступил и, повернувшись, опустился на колени, чтобы взвалить мешок на плечо. Гроб карлика был из титана и алюмостекла, совсем не тяжелый. «Ты не должна допустить, чтобы этот корабль попал в их руки. Обещай мне, Анарьян».

Кассандра сглотнула и кивнула. «Да, Абба».

«Хорошо», — кивнул я. «А теперь пойдем».

Башня возвышалась над поверхностью гиганта, перпендикулярно оси тяги, так что, глядя из ее высоких узких окон, можно было видеть судно, простиравшееся на многие мили. Это место находилось почти на максимальном удалении от сердца «Демиурга», более чем в двух милях над внешним корпусом. Мне нужно было, чтобы оно было как можно дальше от запутанной геометрии корабля, чтобы я сам не оказался в ловушке.

«Мой принц, — сказал Рамантану, — позволь нам пойти с тобой».

«Я не уверен, что вы сможете», — ответил я, глядя то на однорогого капитана, то на Отомно, то на Анназа, то на Эдуарда и Кассандру. Я сам не был уверен, что смогу это сделать. Когда я использовал свою силу у компьютерного ядра, то был ограничен одним помещением, так же как я был ограничен одной улицей во время беспорядков в Катраете в день пожертвования Селены. На Дану я следовал по пути, проложенному Дораяикой-Миуданаром, коридором в космосе, над космосом.

Здесь я проложу свой собственный путь.

Я повернулся к другому делоссцу, моему соотечественнику, положил руку ему на плечо, посмотрел на Кассандру и попросил: «Присмотри за ней, ладно? Ради меня?»

«Я присмотрю за ним», — сказала она, ответив первой.

«Я в этом не сомневался», — улыбнулся я и ударил себя в грудь. Мой шлем открылся, развернувшись с фланца вокруг шеи. Я уже надел кофр и на мгновение погрузился в темноту, когда шлем защелкнулся на моей голове. Затем мир расцвел новым светом, и я снова увидел лица своих людей. Свою семью. Своих друзей. Я почувствовал, что должен что-то сказать — если это действительно было прощание.

Слова не шли, поэтому я взвалил труп Возвышенного капитана на плечо и задержался на мгновение, оглядываясь на остальных. Комната была ничем, одним из многих пустых мест, созданных искусственным интеллектом, который спроектировал этот невозможный корабль: круглая комната со стеклянными стенами, без мебели и функций, доступная только по винтовой лестнице, которая спускалась в лифтовый холл на сто футов ниже.

«Что будет дальше?» — спросил Эдуард. «Как это работает?»

Я протянул руку, ладонью параллельно полу. «Наш мир... похож на поверхность моря». Я посмотрел на Кассандру и улыбнулся сквозь маску. «Есть глубины, места, куда человек не может попасть — в обычных условиях».

«Но ты можешь?» — спросил Эдуард.

Я кивнул. «Вот как я делаю то, что делаю. Абсолют... изменил меня».

«Ты говоришь о других измерениях», — прояснил Эдуард. «Гиперпространстве?»

Я снова кивнул. «На Дану, когда Дораяика появился перед нами, он пришел из Дхаран-Туна. Прямо из Дхаран-Туна. Она не прошел через пространство между ними. Когда мы сражались, я сделал то же самое. Я побывал там, всего на мгновение. Я был на Дхаран-Туне». Лицо Эдуарда стало очень бледным.

«Ты пойдешь к этому другому кораблю?» — спросил Рамантану, возвышаясь сзади. «Через землю богов?»

Я склонил голову, что по—сьельсински означало демонстрацию превосходства. «Пойду».

«Yaiya toh», — произнес Бледный, и его напарник присоединился к нему, их глаза расширились от веры.

«Yaiya toh».

«Гиперпространство...» Эдуард покачал головой. «Есть теории... но нет доказательств, что это реально».

Я положил руку ему на плечо. «Я — доказательство», — ответил я и посмотрел в окно. Это должно было быть простой задачей — перейти из одного места в другое, так же легко, как перейти с одной лодки, качающейся на якоре, на другую. Но я никогда раньше этого не делал, по крайней мере, не самостоятельно.

Не дай мне потерпеть неудачу, — подумал я, крепко зажмурившись.

Один неверный шаг, и я останусь один в черной пустоте космоса, кружась вокруг Гододдина.

Я боялся. Не того, что собирался сделать, не океана за пределами времени, а того, что произойдет, если я провалюсь.

«Отойдите», — сказал я. «Все».

Они отступили.

Я поднял руку и замер с ней в воздухе — как будто для равновесия, как будто на прощание.

Не смею даже представить, как я выглядел в их глазах в тот момент. Возможно, я размылся, раздвоился, преломился, как тело бедного доктора Манна, лежавшее преломленным на трех койках в морге в Фанамхаре. Я повернул голову и посмотрел не влево и не вправо, а вдаль, сквозь бесконечное пространство времени. Я увидел самого себя, смотрящего на меня в ответ. Если вы когда-нибудь стояли между двумя зеркалами, то поймете, что я испытал в тот момент: бесконечная процессия, бесчисленные лица, смотрящие на меня, повторения, растянутые до бесконечности во всех направлениях.

Не дай мне потерпеть неудачу.

Тогда я почувствовал, как будто в ответ: словно палуба под моими ногами закачалась, подброшенная каким-то мягким, но огромным приливом.

В детстве слуги замка часто сопровождали нас с Криспином на пляжи, раскинувшиеся у подножия нашего акрополя, где под бдительным присмотром отцовской стражи мы играли в прибое. Я простаивал там минутами, поражаясь огромности воды. Каждая волна, разбивающаяся о мои лодыжки, о мои колени, приносила с собой ощущение смещения, головокружения, потери контроля. Море, мир, космос были такими безграничными, непостижимыми, а я был таким маленьким.

Тогда я снова почувствовал это ощущение, почувствовал, как прилив времени обрушивается на мои ноги, где набегает и где отходит. Мои ступни погружались, словно в глубокий песок, и, посмотрев вниз, я увидел, что они полностью прошли сквозь черный металл палубы.

«Абба!» Кассандра рванулась вперед, и я обернулся, вскинув руку.

Я нашел воды времени. Их течения уже влекли меня, маня вниз, наружу, вперед. Высший мир ждал, более глубокий, более темный и более дальний.

Кассандра попыталась схватить меня за руку, но ее пальцы прошли сквозь мои, как сквозь туман. Я увидел потрясение на ее лице, и ужас, и улыбнулся.

«Я люблю тебя», — сказал я.

Великий океан времени — пространство за пределами времени — поднялся передо мной, как волна, его невидимое течение едва ощутимо для нас, существ из плоти и крови. Мне оставалось только броситься в прибой, броситься в это море. Для этого мне нужно было только поднять ногу... и сделать один-единственный шаг.

Я сделал этот шаг, почувствовал, как мой желудок сжался, когда я ринулся в эту безграничную тьму.

Корабль вокруг меня: та башенная комната. Лица моих товарищей. Моей дочери. Вид на Гододдин из высоких окон... Все исчезло в одно мгновение. Я почувствовал — по-настоящему почувствовал — как будто погрузился в глубокую воду, и, оглянувшись назад — в направлении, которое я считал верхом, — увидел смешение форм: черные башни и шпили, сверкающие окна, арочные колоннады, тяжелые пушки, колоссальные фигуры борющихся мужчин и женщин, богов и монстров.

«Демиург».

И все же это был не тот «Демиург», который я знал, не тот «Демиург», который я когда-либо видел. Мой переход в высший мир сгладил его, раскрыл и развернул, так что он стал похож на свое собственное изображение. По мере того как я удалялся от него, он менялся, как изображения в калейдоскопе. В один момент я видел сквозь него, в следующий — ничего, кроме черноты. Когда я снова мельком увидел его через мгновение, он полностью изменился, так что башня, в которой все еще стояла моя дочь, исчезла.

Затем он исчез, скрывшись от меня на таком небольшом расстоянии, и я понял, почему даже Наблюдатели с трудом находили его, так искусно он был скрыт.

Я падал. Свет моей вселенной скользил мимо меня золотыми лучами, похожими на лучи прожекторов. Я не мог вернуться. Не мог плыть. Глядя вниз, я видел только бесконечную черноту и знал, что эта чернота была тем, чем была: Ревущей Тьмой.

Что-то было не так. Когда я преследовал Дораяику в этом царстве раньше, мои ноги словно стояли на земле. Я шел по тайным путям между звездами, следовал по тропам, пока не оказался перед троном Пророка. Но здесь не было места, где можно было бы стоять, не было места, куда можно было бы пойти, и хотя я тянулся к свету, но так и не мог его достичь. Я тонул, проваливался во тьму, как будто черные руки какой-то давно погасшей звезды держали меня в своих тисках. Я мог видеть... все, все творение, раскрывшееся над моей головой. Там был Гододдин и корабль Императора. Я видел, как он уменьшался, скручивался, уходил прочь.

Я потерпел неудачу. Просчитался. Неправильно понял.

Я умру в темноте. Или я уже мертв? Я посмотрел вниз, в черноту. Проснусь ли я снова в Колодце Нахамана в конце времен? Найду ли я Рагаму, ожидающего меня?

Не так... подумал я. Не здесь...

Марсиане захватят «Демиург». Александр займет трон. Капелла снова придет к власти. А Вильгельм даже не узнает об этом. Мои люди будут заморожены навсегда или расстреляны. Мои сьельсины будут вырезаны. Мои Ирчтани брошены и преданы. Дануанцы подвергнуты тщательному изучению. Эдуард будет повешен как предатель, а Кассандра?

Кассандру предадут мечу.

Одной рукой я все еще держался за ремень, привязывавший к моему телу труп Скороизменится, а другой напрягался, лягая ногами, как будто плавая, в поисках какого-нибудь уступа, какой-нибудь поверхности, от которой можно было бы оттолкнуться или на которую можно было бы встать.

Но ничего не было.

Я потерпел неудачу, подумал я. Дочь, прости меня.

Увижу ли я Валку снова? Погружусь ли я так глубоко в эту абсолютную тьму, что достигну серой страны, которую она нашла? Будет ли это та же тьма?

Я был глупцом, думая, что смогу это сделать. Что смогу выйти наружу.

Как Рамантану назвал это место, прямо перед моим уходом?

Землей богов.

«Помоги мне», — попросил я, желая, чтобы Абсолют услышал. «Помоги мне, пожалуйста».

Я открыл глаза. Помощь не пришла. Ни слова, ни знака.

Я кричал, выл в ночь, бросал проклятия, как камни. Я все еще тонул. Свет моей вселенной был далеко, казался не более чем звездами, бесконечно далекими. Я подумал об Икаре, чьи крылья превратились в пепел. Я не должен был сюда приходить. Вокруг меня простиралось море ночи, эта тьма за пределами времени.

Но я не отчаивался. Мне мешали моя ярость и моя вера.

«Ты не дашь мне умереть», — крикнул я, думая о горе на Аннике, где он наколдовал воздух, чтобы спасти меня. Был выход. Выход есть всегда. Убедившись, что сумка с телом Скороизменится, мозг которого был мертв, надежно закреплен, я положил руки на шлем, готовый сорвать печать.

Чья-то рука сомкнулась на моем запястье, и я вздрогнул, оглянувшись.

Если вы когда-нибудь висели в воздушном шлюзе и ощущали внезапное возвращение гравитации, вы поймете, что я почувствовал в тот момент. Ощущение невесомости и свободного падения исчезло, когда я повернул голову. Под моими ногами была земля, невидимая, но ощутимая.

И там был он.

Там был я.

Его рука на моем запястье была как огонь. На нем не было шлема, и струящиеся волосы обрамляли лицо, черные, как ночь, окружавшая нас обоих. Его лицо было таким, каким его дал мне Абсолют: совершенным, прямым, но доспехи были другими. Руки и нагрудник украшал узор из крыльев, такой же черный, как и все остальное, но, казалось, светящийся собственным светом.

Его глаза были зелеными.

Он поднял руку, указывая на огни, горевшие где-то далеко вверху.

«Я не могу», — сказал я. «Я не знаю, как».

Его рука не опустилась.

«Ты не... ты не я, правда?» Я отдернул руку.

Другой стоял там, лицом ко мне. Я отступил, одна рука все еще держалась за ремень, который привязывал тело капитана к моему. Я тут же почувствовал, как начинаю тонуть.

«Кто ты?» Другая моя рука лежала на мече.

Словно в ответ, в глубине вспыхнул огонь, и мы оба, я и он, обратили свои взоры на него. Я сразу почувствовал, как на меня смотрят, почувствовал, как волосы на голове встают дыбом.

Наблюдатели нашли меня. Я увидел, как их огромные глаза, бесчисленные, как звезды, один за другим раскрываются в ночи. И я увидел их такими, какими они были на самом деле, какими Тихий показал их в моем видении на вершине горы. Не прекрасные, а ужасные, грозные и великие. Я видел крылья, огромные, как континенты, когти, способные сокрушать миры.

Другой снова схватил меня за руку и потащил за собой. Невидимая земля под нашими ногами была твердая, как камень, и хотя мы бежали по ровной поверхности, мне казалось, что огни приближаются. Мы поднимались. Я снова мог видеть нашу вселенную, сжатую до размеров, доступных моему взору. Я видел бесчисленные звезды, миры и народы. Все это вздымалось перед нами подобно волне, завесе света. Мы мчались по ней, преодолевая световые годы за один шаг.

«Почему ты убегаешь?»

Мы были в нескольких десятках шагов от света, когда нас настиг голос — высокий, холодный и ужасно знакомый.

Sha lā puqqum.

Raka vaayu ti-taadyr.

«Это безнадежно!» — произнес Принц Принцев.

Я наконец повернулся к нему лицом, отпустив руку. В тот же миг я почувствовал, что начинаю тонуть, но тот, другой, положил руку мне на плечо.

Он стоял там, то, что осталось от его тела, как памятник из необработанного камня, его лицо напоминало скалистые руины, удерживаемые вместе злобой и чистой волей. Его черная броня сверкала в свете нашего космоса, черная тога с лазурной бахромой развевалась на ветру, которого здесь не было.

«Зачем ты сражаешься?» — спросил Сириани Дораяика. «Твой Вечный Город сгорел! Какая у тебя надежда на победу?»

Это было правдой... Я отвернулся, поджав подбородок, чтобы скрыть свою боль. В тот момент мне пришло в голову, что этот жест был угрозой среди Бледных, и я долго стоял в таком положении. Рука, которая держала ремень, удерживающий труп Здесь Скороизменится, напряглась. Я не мог сражаться с таким грузом, но и не смел отбросить его останки, боясь, что они будут потеряны навсегда, унесены невидимыми потоками гиперпространства.

«Ничего не осталось!»

Я закрыл глаза и снова увидел тот сияющий город, его башни из мрамора и золота, возвышающиеся на многие мили в облака. Я хорошо помнил позолоченные купола, белые знамена, развевающиеся на солнце! Я снова почувствовал ветер, дующий сквозь деревья Королевского леса, где стоял с Селеной перед Аркой Тита. Больше не будет цвести дерево Галат во дворе перед Перонинским Дворцом, никогда больше не будет слышен звон стали в Великом Колизее, и дым жертвоприношений не будет подниматься через окулус Великого Святилища Матери-Земли, Жемчужины Небес.

Все исчезло. Все.

Исчезло...

«Это благодаря тебе!» — сказал Пророк. «Когда ты рассказал мне о местонахождении Императора, я решил, что большая часть вашей армады находится с ним. Империя людей пала!»

«Возможно, — сказал я, хотя и не верил в это, — но люди не пали! Разве я не говорил тебе: ты никогда не сломишь нас. Не всех нас».

Лицо Сириани растрескалось в улыбке, каменные осколки осыпались, как старая краска. «Я вырезал твое сердце!»

В ответ я ударил себя в грудь. «Мое сердце здесь! Прямо здесь!» Я снова ударил себя в грудь, ощущая, что другой, словно тень, маячит у меня за спиной. «Ты знаешь, где я, родич! Приди и посмотри мне в глаза! Давай проверим, чей бог сильнее — твой или мой!»

Улыбка чудовища стала шире. Его лицо раскололось, куски плоти, похожие на камни, падали, как слезы.

Mahārka?

Adoian am?

Adiqa o-okarin ne?

«Посмотреть в глаза?» Дораяика поднял правую руку, ту самую белую руку, которую дал ему Миуданар, и коснулся своего потрескавшегося лица. Ее глаза — все три — смотрели мимо меня на свет, поднимающийся из нашего пространства-времени на более высокий план. «Ты собрал всю свою силу — большую часть того, что осталось... для чего?»

Я не ответил.

Сьельсин выдохнул, и прикрыл свое разбитое лицо рукой, украшенной драгоценными камнями. «Конечно... ты хотел напасть на нас. Но ты опоздал. К тому времени, как ты собрал свои силы, мы уже ушли...» Дораяика посмотрел на меня одним черным глазом. «Ты знал, что мы заправляемся. Как?»

Оно не знало.

Вся эта мощь. Эта проницательность. Эта дальновидность... и оно не знало.

Секрет Сагары был в безопасности.

«Маги...», — сказало оно, имея в виду миносских чародеев. «Виноваты маги. Они сказали тебе, не так ли?»

Затем из—за спины Дораяики вырвался свет, похожий на зеленую вспышку восходящего солнца, и вот она появилась, обнаженная, как рассвет, высокая, как башни: ужасная, прекрасная, непостижимо древняя. Ушара пришла и положила руку на плечо Пророка, ее волосы были прозрачными, как вуаль.

Рука на моем плече дернула меня, выражая намерение. Я повернулся, чтобы посмотреть на него, и вспомнил, где нахожусь и что здесь делаю. Пусть старый монстр думает, что колдуны МИНОСа предали его. Так будет лучше.

«Я должен был убить их давно», — сказал Дораяика. «Они уже сделали свое дело». Он повернулся своим разбитым лицом к Ушаре, которая смотрела на него горящими глазами. Пророк поднял правую руку — руку, которую ему дал Миуданар, руку самого Миуданара — и положил ее на грудь Ушары. «Они привели тебя ко мне, не так ли?»

Я отвернулся, почувствовав, как другой снова дернул меня за плечо. Я чувствовал его нетерпение, но не страх. Когда я засомневался, он указал назад, через мое плечо, в сторону Пророка и его богов.

Приближались другие - фигуры, огромные и отвратительные, или неописуемо прекрасные. Гиганты. Ужасы. Создания ночи. Я видел их бесчисленные руки. Крылья, словно континенты. Лица, похожие на бронзовые маски мертвецов. Видел одного, похожего на человека, едущего на верблюде, другого - на льва с коронованной головой человека, еще одного - на дракона с двумя головами, каждая из которых хватала другую. Я почувствовал, как мое сердце похолодело. Кровь застыла в жилах. Рука потянулась к мечу, но рука другого удержала меня.

Зеленые глаза встретились с фиолетовыми. Я чувствовал огонь в его руке, даже через перчатку, и в тот момент понял, что именно его я видел в скале Калагаха много лет назад. Он улыбнулся, и я почувствовал, как покой и уверенность наполнили меня, как летний дождь.

А другой повернул голову к свету и сказал мне: «Иди».

Его голос был как глубокая музыка.

«Я не знаю дороги!»

«Иди!» — повторил он и указал рукой.

Там, перед стеной света, был вход в туннель. Идеально круглый и черный, как ночь.

Тогда он толкнул меня, подгоняя вперед. Я обнаружил, что могу стоять.

«Иди со мной!» — крикнул я другому.

В ответ тот другой Адриан протянул руку, указал пальцем на туннель, на мое сердце и на свое собственное. Я подумал, что понял, и склонил голову. «Спасибо». Я повернулся и побежал, чувствуя под ногами землю твердую, как камень. Когда я достиг входа в туннель, то обернулся и увидел, как мое другое «я» окружено врагами, увидел, как Дораяика, Ушара и другие приближаются. Он вытащил меч, и, о чудо! Его лезвие запылало красным огнем! Его плащ развернулся за спиной, как крылья, когда я приблизился ко входу в туннель.

Но он ускользал, и Дораяика вместе с ним. Все они ускользали. Вся пустота двигалась, извиваясь и уходя по спирали навсегда, подчиняясь законам, которые ни один смертный человек не мог понять — и не должен понимать.

Я повернулся к туннелю впереди и крикнул: «Эй!»

Мой собственный голос вернулся ко мне, бесконечно отражаясь. Эй! Эй! Эй! Эй?

Я оглянулся назад, в темноту, и увидел только чистый камень.

Был только один путь, по которому можно было идти, и я пошел по нему, включив лампы в своем костюме. Свет освещал только черный камень, на стенах были начертаны круглые знаки, которые были характерной особенностью конструкций Тихого. Другой Адриан открыл дверь, впустил меня в эту огромную, похожую на лабиринт машину.

Был только один путь. Только один путь вперед.

Вперед.

Ни влево. Ни вправо.

Я пошел по нему, продолжал идти. Я не знаю, как далеко я шел и как долго.

Со временем стены начали тускнеть, превращаясь почти в стекло. Сначала было трудно сказать наверняка. Снаружи была только тьма, но со временем появились звезды, заглядывающие внутрь, как глаза Наблюдателей. Я остановился, посмотрел наружу, все еще держась одной рукой за стену. В звездах не было злобы.

«Спасибо», — сказал я тьме. Другому. Абсолюту, который послал его.

Я взвалил на плечи сумку, почувствовал вес корпуса капитана.

Стены продолжали исчезать, пока я шел, превращаясь из стекла в дым... в ничто. Я снова почувствовал, как прилив времени тянет меня за лодыжки, и, повернув голову, увидел не стены хрустального туннеля, а себя, бесконечно отраженного. Меня вернуло к берегам обычного времени.

Я сделал шаг, другой, наблюдая, как целые сонмы других Адрианов исчезают с каждым шагом, а на их место приходит новое, свежее воинство.

Под ногами была твердая земля. Твердый металл. Я слышал звон своих шагов, видел призрачные стены из черного металла и золота. Мой следующий шаг привел меня к такой стене. Я еще не совсем вернулся. Я увидел марсиан на их постах и понял, что нахожусь там, где хотел быть, — там, где мне суждено было быть.

И тогда я услышал это: всхлипывание, бормотание, печальные звуки. Подобно призраку, я прошел через кубит из титана, обшитого эбеновым деревом и золотом, войдя во внутреннюю комнату. Меня встретили ковры, толстые как опавшие листья, и позолоченная мебель с подушками из красного бархата. Источником звука была кровать с балдахином, которая доминировала во внутренней комнате, с занавесками из красного самита, вышитыми золотой нитью. Я подошел ближе. На кровати лежала женщина лицом вниз, ее белое одеяние запуталось вокруг голых ног, волосы были спутаны.

Она плакала.

«Селена», — сказал я тихо.

Она не показала, что услышала, все еще рыдая в подушку.

«Селена?»

«... избавь нас...», — задыхаясь, прошептала она. «О Мать, избавь нас».

Она молилась, молилась той самой фальшивой богине, Земле, жрецы которой пытались уничтожить меня.

«От воли всемогущего, о Мать, избавь нас». Ее плечи дрожали при каждом слове.

«Селена...» — снова попытался я, стоя почти над ней.

Она не слышала меня.

«От сетей лжеца, о Мать, избавь нас», — произнесла она. «Избавь его».

Я замер.

«Он не мог этого сделать», — прошептала она, дрожа. «Он бы не стал. Он не мог, он... он хороший человек. Я знаю, что он такой. А отец... нет. Нет, нет, нет. Нет...» Она изогнулась, зарываясь головой в подушки. Один кулак поднялся, опустился, ударил по подушке, и она закричала. «Нет!»

«Селена!» — крикнул я.

Она села, оглядываясь, ее глаза были широко раскрыты, красные и опухшие. Угольно-черные, как чернила, слезы текли по ее щекам, размазываясь там, где она прижималась лицом к матрасу. Но она смотрела прямо сквозь меня на дверь.

Принцесса опустилась обратно на кровать, свернулась калачиком, подтянув колени к груди. «Всю свою жизнь...» — зарыдала она, повернувшись ко мне спиной. «Всю свою жизнь... я ждала. Ждала. Я делала все, что просил меня отец... все эти годы... и для чего? Для этого?»

«Селена...» Мой голос стал тише, мягче. Я протянул руку, чтобы коснуться ее бока.

«Всю свою жизнь!» Она дрожала, раскачиваясь на месте.

Моя рука прошла сквозь нее.

«Я страдала из-за тебя», — говорила она, и я знал, что она обращается ко мне, хотя не знала, что я могу ее слышать. «Всю мою жизнь... они прятали меня. Запирали в ящик. Снова и снова. Все для того, чтобы они могли сберечь меня для тебя. А теперь это...» Одна рука яростно теребила нитку, торчащую из подушки. «Ты убил их...»

«Я не убивал их, Селена», — произнес я. «Это сделал твой брат. Ваши жрецы...» Но она не слышала меня.

Теперь я понимаю, ее боль была предвкушением той муки, которая должна была наступить: приступов, которые разорвут галактику на части вслед за тем, что еще предстояло.

Я снова потянулся к ней, намереваясь коснуться ее плеча.

«Я любила тебя», — прошептала она, обращаясь к призраку, которого вызвала в моем образе и по моему имени. «Я люблю тебя... Я...»

Они сделали это с ней. Александр и Таркуин, Косис и Йод. И Вильгельм, с болью осознал я. Он и Никифор сыграли свою роль, заставив бедную девушку сыграть свою. Неудивительно, что она сбежала из Форума с Нимой и Кассандрой после моей смерти, неудивительно, что она заставила Веруса доставить ее на борт «Аскалона». Я сам был заперт в золотой клетке, и не один раз. Власть не является привилегией праведных — а она была очень хорошим человеком.

Я убрал руку, помедлив мгновение.

Времени было в обрез.