Прошел первый год, а за ним и второй, а флот сьельсинов так и не появился. С каждым днем Гододдин пустел, хотя каждый день все больше и больше людей прибывали из глубинки, из небольших городов и фермерских деревень, покрывавших поверхность планеты, так что город, казалось, разрастался, как будто сам был поражен чумой, а лагеря вырастали, как опухоли из тела некогда здоровой цивилизации.

Каждый день происходили убийства.

Каждый день происходили изнасилования.

Каждый день Амон Косис и его марсиане были вынуждены казнить преступников.

И никаких признаков сьельсинов.

Не в первый раз за свою долгую жизнь я задумывался о тиране Дамокле, который, выразив желание занять трон своего повелителя, получил на время королевскую власть на условии, что над его головой будет висеть обнаженный меч, привязанный одним конским волосом, всегда готовый упасть.

«Они должны быть здесь...»

Начались шепотки.

«... сказал, что они недалеко».

«Великий флот, сказал он!»

«Величайший флот!»

«Где они?»

«Где император?»

«Он солгал. Марло солгал».

«— хочет трон, говорят. Принцесса...»

«У него принцесса, я слышал. Имел ее, имел ее, имел ее...»

С каждым днем петля затягивалась, с каждым днем волос, удерживавший меч, истончался. Еще чуть-чуть. Я различал голос Капеллы в каждом шепоте, чувствовал руку Капеллы в каждом повороте ножа. Хотя в день моего прибытия я вырвал клыки Таркуина, у Левиафана были не только зубы, но и когти.

И не только одна голова.

«Они должны быть здесь», — произнес я, наблюдая за парой утров, которые карабкались по внешней оболочке ядра машины.

Глядя на эту конструкцию — огромную сферу, висящую в центре еще большей пустоты в сердце «Демиурга», — я вспомнил святилище, посвященное черепу Миуданара.

«Если они ушли сразу за нами, то уже должны были прибыть». Я схватился за черный железный поручень и посмотрел вниз, где трое меньших утров, похожих на крабов, бегали по лонжерону. «Где они, как ты думаешь?»

Шаги зверя за моей спиной были неровными.

Шаг. Шарканье... Шаг.

«Не могу сказать», — проговорил владелец этих ног голосом, глухим как гром.

И ярким как звездный свет, он повторил: «Не можем сказать».

«Возможно, они задержались».

Я не обернулся, чтобы посмотреть в его сторону. Зверь был совсем близко, и от него несло мускусом и немытым телом.

«Не было ничего...»

«...никаких признаков...»

«...в телеграфе, которые бы указывали на их текущее местонахождение?»

Я почувствовал как отчаяние, словно камень, давит на меня. «Со времен Дану - нет. Дораяика должно быть, знает, что они были раскрыты».

«Или они в пути», — предположил Сирота.

«В пути куда?» — нахмурился я.

Один из утров достиг внешнего корпуса ядра машины и начал уверенно карабкаться по гладкой поверхности стали.

«Они должны уже быть здесь, Сирота», — сказал я после долгого молчания. «Почему их здесь нет?»

Массивная рука — с бледной кожей, покрытой пятнами и шишками — обхватила поручень справа от меня. Это была левая рука существа. За ней последовала другая левая; каждый длинный палец был украшен наградами Воргоссоса — его наследством. Когда он не заговорил сразу, я повернулся, вглядываясь в скрытые тенью лица монстра. Сирота поднял глубокий капюшон своей черной мантии, так что его головы утопали в тени, более глубокой, чем вездесущий мрак «Демиурга».

«Возможно...», — сказал один.

«Возможно, они задержались», — легкомысленно закончил другой.

«Задержались?», — переспросил я.

Существо ответило своим голосом кастрата: «Я ничего не знаю, хозяин».

«Ничего, — сказал другой, — кроме того, что их здесь нет».

Не в силах больше выносить пристальный взгляд монстра, я отвернулся и посмотрел вниз, где рой ползучих рук двигался, как стая крыс, по полу далеко-далеко внизу.

Сирота издал кашляющий, захлебывающийся звук — глубоко в одном горле. Должно быть, это был бас, потому что кастрат одновременно сказал: «Возможно, они просто пытаются перегруппироваться перед нападением».

«Это может занять годы», — добавил бас, все еще задыхаясь.

«Возможно, у нас впереди еще годы», — согласился высокий голос.

Я стоял, сжимая поручень, костяшки пальцев побелели в тусклом свете, сухожилия на тыльной стороне рук скрипели от напряжения. Я не мог избавиться от ползучего ощущения, что происходит что-то еще. Что-то худшее.

«Это Дораяика», — наконец сказал я. «Ты не знаешь Дораяику».

Я почувствовал на себе взгляд четырех глаз Сироты и, обернувшись, обнаружил, что дьявол смотрит на меня сверху вниз. Бледные глаза кастрата светились в глубине его капюшона. «Знаю», — сказал он.

«Мы знаем», — ответил другой голос. «Мы знаем то, что знала наша мать, а она знала».

«Это пришло в Воргоссос», — сказал другой. «Дораяика пришел. Давным-давно».

Конечно. Принц принцев построил двигатели Кхарна Сагары, превратил Воргоссос в имитацию Дхаран-Туна, создал дом Вечного по образу этого города демонов.

«Мать была первой», — сказал он.

«Первой. Первой, кто прервал их речь. Первой, кто заговорил с ними».

Я представил себе тот другой мир, мир во тьме. Мир Экстров, Воргоссоса, МИНОСа и остальных. Именно они первыми вступили в контакт со Сьельсинами. Я мог ясно представить себе это: молодой Дораяика, стоящий перед троном Вечного, окруженный своими пальцами — своими наложницами и защитниками, чья плоть еще не стала стальной.

«Именно от нас ваш вид получил средства для понимания их речи», — сказал Сирота.

«Это от моей матери».

«Моей матери!»

Я прищурился. Я знал столько же, сколько и любой другой человек из ныне живущих, об истории человечества, связанной с языком сьельсинов. Я знал имена ученых и переводчиков, которые работали со сьельсинскими пленниками на “Ехидне» после победы Пауэрса при Крессгарде, чтобы понять основы их речи. Их достижение было одним из величайших в истории человечества. Умалять его, утверждать, что это ложь...

…но так ли это было?

Даже если Сирота ошибался, и Империя не просто унаследовала знание языка сьельсинов от Воргоссоса... разве Капелла не могла использовать деймона собственного создания? Может быть, в этой истории было больше, чем я осмеливался подозревать?

Имело ли это значение?

«Ты не знаешь Дораяику», — повторил я, качая головой. «Не так, как я».

Это была улыбка на правом лице существа?

«Возможно», — ответило оно.

«А может, и нет».

Сирота повернулся, держась обеими руками за поручень, и захромал к открытой арке, к сердцу и мозгу своего корабля — моего корабля. Его плечи ссутулились, когда он, пошатываясь, двинулся вперед, прихрамывая на каждом шагу.

Шаг. Шарканье... Шаг. Шарканье...

«Дораяика хитер, хитрее любого другого принца», — сказал я. «У меня плохое предчувствие по поводу всего этого».

Одна из двух голов Сироты оглянулась через его округлое плечо. «Чего ты боишься?»

«Еще одного заговора?»

Я мог только покачать головой. «Если бы флот был сосредоточен в другом месте, мы бы увидели их на телеграфе».

«Если только они не вывели телеграф из строя», — предположил Сирота.

И добавил другим ртом: «Если только они не уничтожили его...»

«...разоблачили обман Сагары».

«Они знают, что мы здесь. Должно быть, знают. Дораяика теперь один из них. Если он смог пересечь пустоту, чтобы встретиться со мной на Дану, то он может прийти на Гододдин, когда захочет. Насколько мы знаем, он мог приходить сюда сотни раз. Если это так, то он знает нашу силу, наши слабости... все».

К тому времени мы достигли внутренней части ядра деймона и стояли под живыми завесами мозговой ткани. «Если они путешествуют с помощью варпа...» Центиман провел согнутым пальцем по свисающей мембране, следуя прохождению вены.

«Тогда даже Наблюдатели не могут нас увидеть, да», — резко ответил я. «Я знаю».

Наблюдатели будут отрезаны от большого космоса, пока флот сьельсинов находится в варпе.

«Предполагая, конечно...»

«...что Наблюдатели находятся со флотом сьельсинов».

Сирота опустил руку, приподнял подол своей мантии, когда мимо пробежал один из утров. «Повреждения устранены», — сказал он высоким, задыхающимся голосом. «Но раны, которые мы получили, никогда по-настоящему не заживут».

«В чем разница?» — спросил я, не понимая, о чем речь, и на мгновение обрадовавшись смене темы.

«Были воспоминания...» Сирота посмотрел вверх, и в этот момент свет ламп осветил его лица. Он протянул свою сильную правую руку, коснулся ближайшего занавеса — словно винодел, гордящийся своими виноградниками и заботящийся о них. «Мысли, которые никогда не вернуть. Ты думаешь об этом корабле как о машине...»

«—и это так!» — вмешался низкий голос, заставив собеседника с упреком посмотреть на другую голову.

«Но это нечто большее. Он живой, а живые существа не заживают сразу».

«Есть... шрамы», — объяснило черноволосое лицо, глядя на меня глазами, темными, как беззвездная ночь. «И потери».

«Потери данных».

Сирота подошел к центральной консоли, поднял глаза, чтобы полюбоваться адскими занавесями, которые образовывали псевдосознание, составляющее ядро корабельного компьютера. «Плоть заживает», — сказал он. «Машины нужно ремонтировать. Но то, что потеряно в машине, часто можно восстановить, в то время как то, что потеряно для плоти...»

«Что мы потеряли?» — спросил я.

Беловолосый гигант повернулся, чтобы посмотреть на своего спутника. «Он спрашивает о том, что было потеряно».

«Я слышал его», — сказал другой. «Слишком много».

«Сколько?» — спросил я.

«Ты не можешь себе представить...» Сирота снова протянул руку и погладил ближайшую завесу, как будто это был бок любимого животного. «Форт Гриссом был последним остатком Американского Доминиона. Самым последним. Богатство...»

«...настоящее богатство...»

«...Воргоссоса было не то, что ты видишь, отец». Левой рукой Сирота потряс одно из тысяч ожерелий, которые носил, — тяжелое золотое кольцо. «Не золото. Не кровь. Не коллекции Сагары. Даже не дар вечной жизни...» Глаза, бледные, как звезды, смотрели на меня из-под расшитого золотом капюшона. «Это данные».

«Знание».

Знание.

Я попытался представить себе это. Океаны знаний, которые, должно быть, хранились в памяти Воргоссоса. В Братстве, которое было и Шайенн, и Дэниелом, и всеми бедными глупцами, которые были привиты к нему, как ветви какого-то гибридного дерева.

«Были резервные копии?» — спросил я. «Здесь, на корабле?»

«Да», — кивнул Сирота, все еще лаская пульсирующую светящуюся мембрану, составлявшую часть разума титана. «Теперь то, что было утрачено...»

«...если оно где-то осталось...»

«...находится во мне».

«Во мне».

Это была улыбка на беловолосом лице? «Я разговариваю с ним, иногда. Когда могу».

«Когда мы можем».

Кастрат разрешил эту поправку едва заметным кивком и продолжил говорить: «Я пытаюсь помочь ему... вспомнить».

«Помочь ему вспомнить?» Я искоса взглянул на слои нервной ткани, расположенные под тончайшей, бледнейшей кожей. Мне показалось, что я чувствую биение какого-то огромного, далекого сердца машины, спрятанного глубоко в сердцевине машинного ядра.

Я отдернул руку.

«Часть того, что было утрачено, может быть восстановлено», — сказал Сирота. «Со временем». Он снова провел узловатыми, унизанными кольцами пальцами по поверхности, осторожно царапая острыми ногтями поверхность живой машины. Они были родственниками. Потомки Братства, от Шайенн и Колумбии, оба — побеги дерева, посаженного Фелсенбургом, привитые к человеческому роду.

«Но ты помнишь все», — сказал я. «Все? Все, что он знал... раньше?»

«Я?» Сирота покачал одной головой.

«Мы?» Он покачал другой. «Благослови нас, нет. Нет, отец. Нет».

«Не называй меня так», — произнес я резко, холодно. «Я не твой отец».

Совершенно не смущенный, Сирота поднял свои три руки, похожие на клешни, и спросил: «Ты знаешь, сколько квадратных кубитов нервной мембраны в этой машине?»

«Более сорока тысяч», — ответило царственное лицо. «У нас только шесть». Оно показало шесть пальцев на правой руке.

«Ни один человек не может знать всего, отец», — сказал кастрат. «Даже мы».

«Я сказал, не называй меня так!» — сказал я, еще более решительно, чем раньше. «Я не твой отец, ты понимаешь?»

Сирота моргнул — сначала одним лицом, потом другим. «Мать создала меня...»

«... нас...»

«... для тебя».

«...чтобы служить».

«Что такое отец, как не причина сотворения?» — спросил Сирота. «Твоя воля, твои действия произвели меня на свет...»

«...так же, как твое семя привело к рождению девочки. Мы похожи в этом — она и я — и в других вещах».

«Обе наши матери мертвы...»

«Хватит!» — отрезал я.

Сирота отвернулся от меня. «Прости меня...» — сказал он, и его глубокий голос внезапно стал тихим. «Я знаю, что я...»

«...мы...»

Я поднял руку, почти коснулся одного из искривленных плеч. Но отдернул ее, не дотянувшись до монстра. «Прости».

«Мы не просили, чтобы нас создали». Черноволосая голова повернулась ко мне, глаза были жесткими и обиженными. «Служить...»

«Но мы будем служить», — сказал другой.

«Должны служить». Огромная шестипалая правая рука существа выскользнула из-под черно-золотой парчи и схватила вышитый край одежды. «Но мы не знаем всего».

Я накинул на себя свой плащ, сразу почувствовав пронизывающий холод. Могла ли машина его почувствовать?

«Ты знаешь больше, чем я», — произнес я наконец. «У тебя есть воспоминания твоей матери. Ее... знания. У тебя должно быть какое-то понимание».

Именно поэтому я покинул Гододдин и отправился в путешествие обратно н «Демиург» — двухдневное путешествие, осложненное тремя отдельными проверками на заражение. Чтобы я мог вести этот разговор, не будучи наблюдаемым и подслушиваемым триумвирами и их шпионами.

Выше шепота, вне досягаемости змеиных колец.

«Понимание?» — спросил Сирота. «Возможно...»

Я чувствовал его уныние и понимал, что сильно ранил существо, отвергнув его притязания на родство. Где-то в бесконечных глубинах моего сознания я ощущал, как змеиные кольца сжимаются еще сильнее. Левиафан держал меня в своих тисках даже здесь.

Я создал и его тоже. По крайней мере, часть его. Так же, как я создал чудовище, стоящее передо мной.

«Прости, Сирота», — сказал я, притягивая четыре глаза монстра. «Прости меня».

Одно лицо повернулось к другому, как будто какая-то неслышимая беседа прошла от одной доли его великого разума к другой. Вскоре белая голова склонилась. Черная подняла подбородок.

«Тебе не нужно моего прощения», — сказал глубокий голос, поправляя корону шестипалой рукой. «Ты мой создатель...»

«...наш создатель».

«Всем, что у меня есть, я обязан тебе».

«Как мы можем тебя винить?» — спросило лицо с бледными глазами. «Даже за твою жестокость?»

«Отец». Черноволосая голова вонзила это слово, как иглу.

Я закрыл глаза и таким образом стер всю комнату. «Если ты знаешь Дораяику, — сказал я, — скажи мне: что он сделает?»

Сирота был создан по образу и подобию своей матери, машины, в свою очередь созданной по образу и подобию человека, но все же это была машина, способная к вычислениям — к образу мышления, намного превосходящим способности любого обычного человека, даже величайшего схоласта. Центиман был живым компьютером, точно так же как мозг корабля, на котором мы находились.

«Оно атакует в другом месте», — сказал черный король.

Беловолосый согласился. «Где оно ударит, мы не можем сказать. Но здесь оно не ударит».

«Форум?» — спросил я. «Авалон? Земля?» Это были основные цели.

«Каждая из них возможна», — согласился Сирота.

«Все возможны».

Я открыл глаза. Простой факт, что Дораяика может атаковать более одной из этих критических целей, не приходил мне в голову.

«Оно знает, что мы здесь», — сказал пилот. «Ты дал ему это место...»

«...если бы оно было среди нас. Если оно знает нашу силу...»

«Тогда оно знает, насколько распылены наши силы».

«Оно нанесет удар там, где захочет».

«Оно вызовет нас на ответный удар». Глаза беловолосого лица закатились. Его левые руки начали дрожать, а другая голова — та, что была увенчана грубой золотой короной — повернулась к своей второй половине, и на бледном, искаженном лице отразилось беспокойство.

Я стоял молча, едва осмеливаясь пошевелиться. Что-то изменилось в существе. Его осанка напряглась. Черноволосая голова все еще была повернута к своей второй половине, чьи глаза оставались устремленными внутрь, а лицо исказила судорога. Сирота указал, что обладает слабым проблеском зрения своей матери. Это существо, Братство, обладало чем-то похожим на мою способность воспринимать серую безграничность времени.

Существо произнесло пророчество. Видение.

«Оно будет дразнить тебя. Мучить тебя. Оно будет подстрекать других», — прошептало белое лицо. «Солдат. Священников. Принца...» Обе левые руки схватили подол тяжелой черной мантии и задрожали. «Принц... принц... он постарается вызвать тебя на ответ. Ты не должен позволять ему». Правая рука метнулась вперед и схватила меня за запястье. Бледные глаза — цвета воды — сосредоточились на мне. Оракул, овладевший живой машиной, уходил. «Ты не должен клюнуть на приманку. Каким бы ни был вызов. Какой бы ни была цена. Ты должен ждать. Ждать! Ждать!»

Их глаза метнулись от моего лица к чему-то, что могли видеть только они.

«Ты не должен отчаиваться», — произнес Сирота. «Именно отчаяние почти убило твою дочь. Только отчаяния он не может простить. Только отчаяние делает тебя недосягаемым для него. Скажи, что понимаешь».

«Он понимает!» — сказал черноволосый король.

«Понимаю», — ответил я, не понимая, какое это имеет значение. Не тогда.

«Они сожгут все», — продолжил Сирота. «И ты ничего не сделаешь. Ты не должен ничего делать. Они должны прийти сюда. Должен быть свет! Будет свет! Пусть будет свет! Свет! Свет!»

Свет.

«Понимаю!»

Рука Сироты ослабла.

Я отступил назад и наблюдал, как хрупкость, овладевшая этим существом, рассеялась, и оно снова стало самим собой. Четыре глаза уставились на меня.

«Понимаю».

Я все еще был на пути.

Мне оставалось только держаться курса.

Что бы ни случилось.