«Этого будет недостаточно». Я прислонился к стальным перилам, с которых открывался вид на нижние террасы Форта Дин и раковую опухоль лагерей, где те громоздились вдоль ограждений по периметру, как обломки множества разбитых кораблей.

Должно было пройти несколько секунд, прежде чем ответ Эдуарда придет с орбиты, и поэтому я лениво разглядывал линию башен, поднимающихся с поверхности планеты, удаленных от города достаточно далеко, чтобы их шествие выявляло кривизну планеты по изменению угла наклона их тросов — тонких, как волоски, — которые поднимались вверх в темноту за пределами дневного света.

«Знаю», — наконец прозвучал ответ Эдуарда, через четыре-пять секунд.

«Демиург» кружил над Гододдином на большом расстоянии. За орбитальными станциями, за спутниками обороны. За кораблями имперского флота.

«Прошло уже четыре месяца», — вздохнул я, бросив взгляд на четверых экскувиторов, стоящих на страже у балкона, неподвижных, как статуи. «Их слишком много, Эдуард. Слишком много людей... даже если мы сможем задействовать все корабли, башни и пусковые установки для эвакуации...»

Я замолчал.

Прошло пять секунд, прежде чем Эдуард смог закончить мою мысль за меня.

«Времени не хватит».

«Они должны были эвакуироваться отсюда сто лет назад», — снова вздохнул я.

«Возможно, — ответил Эдуард, — но они не могли знать, что мы начнем здесь сражение».

«Чепуха», — возразил я. «Им следовало лучше подготовиться. Армада находится здесь уже несколько десятилетий, как и Его Величество. Только секретность так долго защищала это место».

Когда человек из АПСИДЫ ответил не сразу, я понял, что прав, но радости от этого не испытал. Ветер гулял по зубчатым стенам, поднимая бесчисленные флаги империи, украшавшие крепость, — белые и красные — словно стаю птиц, над серыми зданиями.

«Они все еще не понимают, что их ждет», — сказал он наконец.

«Я показал им!» — ответил я, как только сообщение Эдуарда поступило на мой коммуникатор. «Ушару! Битву!»

«Вы сделали все, что могли, милорд», — сказал он. «Мы сделаем все, что в наших силах».

Настала моя очередь замолчать, наблюдая за непрекращающимся движением вокруг. Шестерни и рычаги этой машины под названием «война» вечно вращались, приближая то будущее, о котором я молился, чтобы оно никогда не наступило.

«Этого недостаточно», — повторил я. «Все, кто останется здесь, умрут, Эдуард».

Тишина.

На мгновение я испугался какого-нибудь сбоя в системе связи, какого-нибудь вторжения со стороны Таркуина, Йода или их людей. Мы не часто говорили об «Астрофаге», вечно боясь, что нас обнаружат. Передача была зашифрована, но она транслировалась, а не передавалась узким лучом моего костюма на черный корабль, находящийся так далеко. Ее можно было перехватить. Я снова обернулся, осмотрел крепостные стены башни, почти ожидая увидеть Йода, скорчившегося там, среди зубцов, словно отвратительную горгулью, с рукой, прижатой к уху.

«Должен быть способ получше», — последовал ответ человека из АПСИДЫ.

«Нет», — возразил я. «Ты знаешь, с чем мы имеем дело. Что поставлено на карту».

Тишина. Еще одна пауза.

«А если сьельсины просто пройдут мимо нас?» — предположил Эдуард. «Если они направятся к Форуму? Или к Старой Земле? Что тогда?»

У меня в шлеме воняло йодом от противовирусных препаратов.

«Они не станут этого делать», — возразил я.

«Ты в этом уверен?»

У меня не было уверенности. Я вполне мог поверить, что Дораяика все же пройдет мимо нас. Форум был для него слишком заманчивой целью, и зная, что император и большая часть флота находятся в другом месте... было возможно, что Пророк вместо этого нанесет удар в самое сердце владений человека, прежде чем повернется и нацелится на нас. Но, сделав это, он ослабит свои силы. Даже если бы он одержал победу в битве на Форуме или на Земле, это не обошлось бы ему даром.

«Они могут думать, что я мертв», — сказал я, глядя в бесцветное небо. «Ушара, возможно, все еще думает, что убила меня. А Кассандра, я...» Я запнулся. Возможно, Наблюдатели знали больше, возможно, они были среди нас. «Если они это сделают... возможно, они слишком самоуверенны».

Эдуард не ответил сразу. Я представил себе, как он стоит на мостике «Демиурга», скрестив руки на груди, опустив плечи и вертя в пальцах маленькое распятие, которое всегда носил.

«Если ты ошибаешься, — сказал он, — Вечный город сгорит».

«Он может сгореть в любом случае».

«А император?»

«От него не было никаких известий уже несколько недель», — объяснил я. «Его врачи говорят, что процесс имитации сознания может привести к повреждению нервной ткани. Они стараются свести его использование к минимуму...» Я посмотрел на своих экскувиторов: сэра Аулуса, сэра Маркуса, сэра Гая, сэра Антония.

Моих экскувиторов.

Это было безумие. Все это.

«Врабель сказал мне, что им придется оперировать его, как только он очнется», — продолжил я. «У него в груди опухоль, которая давит на легкие». Фрегат проплывал над нами, как грозовая туча, его тень простиралась над миром.

«Черт бы их побрал!» — выругался он. «Эти экстры — черт бы их побрал! Они должны сражаться как мужчины, а не как... кто бы они ни были. Не так».

Я сам видел больных, посещал лазареты, где сотни людей лежали на узких кроватях, их руки были длинными, как змеи, изогнутыми и скрученными, с множеством суставов, как когда-то руки Братства. Физики и техники двигались между рядами в мягких белых костюмах, их лица были скрыты за стеклянными шлемами, пока они ухаживали за мертвыми и умирающими, их тихие голоса едва были слышны над писком приборов.

Миносская чума не убивала быстро — она не была для этого предназначена. Сначала она изменяла пораженных, давая о себе знать болями, подобными болям в период полового созревания, ломоте при растяжении костей. Первый рост был быстрым, так что за несколько дней одна конечность могла вырасти на несколько дюймов, или голова могла опухнуть, как у Вильгельма. Затем следовала быстрая потеря веса, поскольку организм перерабатывал здоровые ткани, чтобы стимулировать новый рост. Затем начинали расти большие муцинозные опухоли, увеличиваясь в размерах на пять, восемь, десять фунтов в неделю, пока рост не становился парализующим, и пораженный уже не мог двигаться. У несчастного могли вырасти новые пальцы на руках и ногах. Новообразованные конечности могли начать развиваться вдоль зон роста, кости неловко прорастали из костей, в то время как в других местах новые кости могли развиваться внутри мышечных волокон, так что пораженный постепенно оказывался заключенным в клетке из собственных костей. Со временем больной больше не мог двигаться, не мог есть или дышать без посторонней помощи. Он умирал, задыхаясь, пленник собственной плоти, раздавленный весом своей опухоли, если не умирал сначала от голода.

Наблюдая за врачами, проходящими вдоль рядов проклятых, я представил себе пирамиды на древней Земле, солдат Бога-Императора, вырезающих двери плазменными дугами, чтобы обнаружить ползающий внутри порядок. Деймоны заботливо ухаживали за своими человеческими подопечными, поддерживали их жизнь, подрезали их, как фруктовые деревья, чтобы в их мозгу могли разместиться сами машины — и чтобы их хозяева могли жить вечно.

Миносцы, напротив, сеяли смерть без разбора.

«Как дела на корабле?» — спросил я.

Ответ Эдуарда занял обычные несколько секунд. «Тихо». Я представил, как он поворачивается, глядя на, вероятно, пустой мостик. «По-прежнему никаких признаков проблем со стороны наших друзей в черном».

«В прошлый раз они проникли на борт незаметно для нас, — напомнил я, — а сейчас у нас гораздо меньше людей».

Тишина. Легкий ветер поднял мой плащ, воздух был насыщен вирусом, унесшим столько жизней. Его присутствие резко усилило ощущение сковывающей меня брони. Герметичные шлюзы на каждом здании, запах йода.

«Я поручил Рамантану охранять компьютерный центр», — наконец сказал А2. «Сирота говорит, что... мозг полностью восстановлен». Я слышал, как он пробормотал что-то на латыни или на своем таинственном французском, прежде чем спросить: «Ты уверен, что мы должны использовать эту штуку?»

«Оружие?» — спросил я.

Тишина.

«Корабль», — ответил Эдуард. «Это не... правильно».

Тишина.

«У тебя есть какие-то другие предложения?» — спросил я.

Тишина.

Я понимал его колебания. Сердце и разум «Демиурга» были созданы из человеческих клеток. Хотя он не был по-настоящему разумным, полностью живым, но был близок к этому, не так уж отличаясь от гомункулов, которых разводили для рабства даже в Империи. Какие тайные мысли проносились в его ограниченном мозгу? Были ли они вообще?

«Просто будь бдителен. Не забывай, что здесь присутствует кантор — по крайней мере, один».

«Если они поднимутся на борт, мы об этом узнаем», — сказал Эдуард. «Рамантану и Отомно дежурят по очереди, и с ними мои люди. Они почти не нуждаются во сне, знаешь ли».

«Я заметил», — сказал я. «А ребенок?»

«Какой ребенок?» — рассмеялся он. «Он уже почти взрослый».

Потомство Отомно сделало свои первые шаги, как только закончило свой первый прием пищи, и к концу первого года — еще до того, как мы достигли Гододдина — оно было почти такого же роста, как Виктор и другие дети Дану. Но оно не могло говорить, только несколько слов. Бледные быстро взрослели, что было логично. Они были охотниками, хищниками и нуждались в глазах и когтях. Но воля, казалось, приходила медленно. Я вспомнил это существо, стоящее со своими... родителями, когда Кассандра и я спускались на поверхность. Даже тогда оно было почти на голову ниже Рамантану, но худым, ужасно худым, зверем из костей и жил, с рогами, только начавшими появляться, и тонкими волосами, свисающими на плечи.

Дверь позади меня открылась, и на пороге появилась еще одна фигура в маске и костюме.

«Мне нужно идти», — сообщил я. «Князь здесь».

Наступила тишина.

«Понятно», — сказал Эдуард. «Передай привет Кассандре».

«Передам», — ответил я и отключил связь.

Князь Каим дю Отранто стоял в дверном проеме, одетый в черное с золотом, его джаддианские доспехи были украшены замысловатыми узорами, с сочлененными керамическими пластинами, исписанными джаддианским шрифтом, призывающим защиту Ахура Мазды. Вместо красно-золотой мандии на нем было королевское одеяние, расшитое павлиньими перьями цвета морской волны и лазури. Они затрепетали на ветру, когда он вышел, а три позолоченные рукояти мечей сияли на поясе, как звезды.

«Смотришь на лифты?» — спросил он, приближаясь к перилам с грацией пантеры.

«Как ты догадался?»

«Я делаю то же самое, — сказал он, — всякий раз, когда оказываюсь здесь, внизу. Неважно, сколько их я вижу — они никогда не кажутся мне вполне реальными». Он покачал головой в шлеме. «Ничто столь высокое не должно стоять».

Я понимал, что он имел в виду. Строго говоря, лифтовые башни не стояли — по крайней мере, выше первой половины мили. Тяжелые грузы на каждой анкерной станции держали тросы в натянутом состоянии. Без них каждый трос башни — тысячи миль наноуглеродного волокна — скрутился бы и упал на землю. Тем не менее башни были слишком высокими, слишком тонкими — как черные трещины в небе, в самой реальности, тросы тянулись казалось, до бесконечности. Они напоминали мне «Артемизион», то, как его черный заряд рассекал само пространство.

«В них есть что-то очень необычное», — наконец признал я. «Они действительно выглядят невозможными. Это странно…» Мой голос дрогнул. «Такое достижение, а их все равно не хватает».

«Поэтому я и здесь», — кивнул Олорин. “Мы предложили три наших крупнейших корабля для оказания помощи, но, судя по тому, как идут дела…»

«Девять подъемных башен». Я наклонил голову, скрестив руки на груди. «Две тысячи пассажиров на лифт. Три дня на один переезд — вверх и вниз. Это тридцать шесть тысяч человек в неделю — при условии, что все эти башни сосредоточены на беженцах, а это не так». Я повернулся, чтобы посмотреть на своего друга с Джадда. «На этой планете два миллиарда человек — не считая легионеров, которых мы привезли из других миров. Два миллиарда человек, Олорин».

Князь Джадда просто стоял рядом, его присутствие было ощутимым. «В лагерях каждый день рождаются дети. Наши усилия по обеспечению их безопасности не могут идти в ногу с природой, не так ли? Мы могли бы играть в эту игру целую вечность и все равно проиграть».

«Я и так пробыл здесь слишком долго», — сказал я. «Четыре месяца. Сьельсины скоро прибудут. Готов поспорить, что у нас меньше года».

«Так мало?» Маска на его шлеме отличалась от той, которую он носил при дворе. Она не двигалась и скрывала его глаза за черными зеркалами, мало отличающимися от моих. Действительно, тогда мы могли бы показаться братьями, оба в черных доспехах: я - в солланском стиле, он - в джаддианском, с нагрудником, украшенным круглыми ламеллярными пластинами, напоминающими темную луну, которая была его личным знаком. Я пришел сказать тебе, что ваш флот не дает моим кораблям пришвартоваться у якорных станций».

«Блокирует их?»

«У меня есть флот госпитальных барж, готовых принять и обработать людей с поверхности», — пояснил он. «Есть три транспортных корабля, готовых отвезти беженцев на Тенбу, Птолемей или куда-нибудь еще. Каждый из них может перевезти около... восьмидесяти тысяч? Девяноста? Но они не дают нам пришвартоваться».

«Почему?»

«Их собственные корабли пришвартованы», — пожал плечами Олорин, глядя в небо. «Говорят, что принимают грузы, только вот они не двигаются уже несколько дней».

Я пристально посмотрел на собеседника. «Ты думаешь, они тянут время?»

Князь ничего не сказал.

«Зачем им это делать?»

Помимо спасения жителей планеты, башни требовались еще и для других целей. А именно: для обеспечения продовольствием. На орбите над Гододдином находилось почти столько же людей, сколько на его поверхности.

Им нужно было есть.

«Думаешь, это делается специально?»

«Не знаю, — ответил князь, — но помощи нет».

«Эти проклятые дураки...», — прорычал я, сжимая пальцами перила перед собой. «Иногда я завидую сьельсинам. У них есть единство целей, которого у нас никогда не будет». Олорин стоял рядом со мной, и я краем глаза видел его тень. Внизу военная машина двигалась, постоянно в движении.

Как внизу, так и наверху.

Я посмотрел в небо, где наши корабли проплывали, как тени рыб по глади воды. «Каждый из них, плывущий в эту систему, желает нам смерти, Олорин, а мы даже не можем решить, хотим ли спастись».

«Мы можем обойти башни», — предложил Олорин. «Посадить госпитали на поверхности».

«Возможно, придется это сделать», — кивнул я, изучая поле за лагерями. «Но не раньше, чем мы усилим посадочную площадку. Любые корабли, которые приземлятся, будут задержаны. Люди Александра уже усилили охрану башен. И есть еще проблема сдерживания».

Олорин тяжело оперся на перила, перья его плаща взъерошились. «Мы готовы к появлению вируса».

«Тем не менее», — возразил я. «Мы хотим избежать беспорядков. Эта планета — пороховая бочка, мой друг. Посадить эти корабли на взлетно-посадочную полосу - все равно что облить их жидким водородом. Нам нужен план получше». Взволнованный, я отошел от перил и упер руки в бока. «Если бы ты сказал мне... много лет назад, на Эмеше... если бы ты сказал мне, что мы оба будем здесь…» Я покачал головой. «Я бы отказался идти».

Другой мужчина повернулся и посмотрел на меня, его лицо скрывалось за маской.

«Ты действительно так думаешь?» — спросил он. «Ты?»

Я отвернулся и увидел, что все экскувиторы стоят лицом ко мне. Аулус. Маркус. Гай. Антоний. Каждый из них - императорское зеркало, отражающее мой собственный мрачный облик. Я стал тем образом, который видел в Воющей Тьме, одетый в черное доспехи. Лицо под этой маской было лицом, которое я видел в своих видениях, лицом человека, вновь ставшего молодым благодаря огню Тихого. Было ли это судьбой?

Разбей яйцо...

«Что ты знаешь о fravashi, Адриан?» — спросил Олорин.

«О душе?»

«Нет, нет, нет». Олорин махнул рукой. «Фраваши — это не душа, это распространенная имперская ошибка». Он поднял палец и указал на небо. «Это дух, та часть духа, которая всегда остается с Богом, даже когда мы приходим в этот мир».

«Ты знаешь, что я не верю...»

«Мне все равно, во что ты веришь», — перебил Каим-Олорин. «Я говорю тебе то, что знаю наверняка, мм? Твой дух выбрал это. Для тебя. Для самого себя. Бог выбрал для тебя цель, и ты принял ее. Ты дал ему клятву. «Я здесь, — сказал ты. — Я пойду». Я знаю это, потому что ты здесь. Потому что, если бы ты отказался, он бы тебя не послал. Именно Темный говорит о том, что нужно отказаться от призыва, служить только себе. Я знаю тебя всю твою жизнь. Ты бы не отказался».

«Ты думаешь, что мы существуем до нашего рождения?» — спросил я.

«Разве Бог не Ya Abadah, Ya Abi-anjam?» — спросил он, цитируя два имени древнего божества.

Без начала, без конца.

«Разве он не вечен?» — продолжил Олорин. «Разве он не знает каждую секунду времени до начала времени? Разве он не знает, кто ответит «да», а кто «нет»? Разве ты не существовал в его уме еще до того, как очнулся в резервуаре своего отца?»

Разбей яйцо...

Голос шептал глубоко в моей душе, воспоминание о том невозможном дне, о том времени в конце времени.

Мистики и маги, теологи и глупцы - все они пытались примирить эти две вещи с самого зарождения человеческой мысли: что бог может быть всеведущим, а человек по-прежнему свободен в выборе. Я знал ответ, не так ли? Я, который видел, как просторы времени расстилаются передо мной, как одеяло, как ковер, приветствующий завоевателя в доме. Видеть все - значит видеть не только то, что произойдет, но и то, чего не произойдет. Сколько раз я приходил к этой колыбели? Сколько раз я мог разбить яйцо? Он видел их все, знал их все и все равно выбрал меня, зная, что я могу потерпеть неудачу. Потому что, хотя и могло быть бесконечное множество выборов, эти выборы все же были ограничены моей волей. Я мог бы подойти к этой колыбели десять триллионов раз и ни разу не пощадить божественное дитя в яйце.

Но меня выбрали для этой роли, потому что он знал, что я не разобью его.

«Это не совсем так», — сказал я, не глядя на него. «Но я понимаю, к чему ты клонишь».

Была ли какая-то разница между духом, существовавшим до зачатия тела, и мыслью, существующей в уме Абсолюта? Бог Олорина не был Абсолютом, но он был идеей, подобной Абсолюту, его образом, маленькой иконой, созданной человеческими руками по подобию того, кто есть. Возможно, Абсолют явил себя Заратустре давным-давно, так же как он явил себя Богу-Императору в лице Скрытого.

Наконец я посмотрел на Олорина. Он был так близок к истине, но не постиг ее. Тем не менее, его вера привела его близко к цели. Достаточно близко, чтобы мы могли идти вместе, стоять бок о бок, как братья.

«Я...» Мои пальцы коснулись предмета на поясе, нашли там что-то, о чем я забыл. Отстегнув его, я сказал: «У меня есть кое-что для тебя». Я протянул руку, пальцы сразу онемели от... чего? Не от страха.

От печали?

От стыда?

Олорин посмотрел на то, что я ему предложил. Его меч. Ее мастерство было честным и чистым, рукоять обернута кожей такого красного цвета, что казалась почти черной, набалдашник и фурнитура из посеребренного металла, с единственным углублением для пальца на эмиттере возле отверстия, откуда выскакивал зарождающийся клинок. Его тяжесть была как проклятие, как будто тяжелый камень висел на веревках, обмотанных вокруг моего запястья. Тем не менее, я протянул его ему, чтобы он взял.

«Madha esna ta?» — спросил он, перейдя на свой родной язык.

«Ты дал мне это, чтобы заключить мир. Я потерпел неудачу». Я продолжал настойчиво протягивать руку. «Возьми его».

«Ты сказал, что потерял его», — удивился он. «Что Дораяика забрал его».

«Я вернул его».

«Madha?» Олорин отступил. «Как? Когда?»

«Это неважно», — ответил я и, подумав о Лориане, добавил: «Я расскажу тебе в другой раз».

Я представил, как глаза собеседника сузились от любопытства. Он мог быть моим другом, но Каим-Олорин все же был князем Джадда и змеем в человеческом обличье. «В другой раз», — сказал он и, подняв руку, принудил мою опуститься. «Это был подарок, mi sadji».

Я возразил: «Нет никакого мира. Не с Наблюдателями».

“Владыка Мудрости не заключает мира с Ариманом. Он уничтожает его», — назидательно ответил Каим-Олорин и положил руку мне на плечо. «Я дал тебе меч, не так ли?» Его рука опустилась, и он отвернулся, глядя на крепость под бесцветным небом. «Я знал, что до этого может дойти, хотя и не представлял, как это может случиться...» Ветер развевал его плащ с павлиньими перьями. «Когда человек так долго живет с верой, чтобы она подтвердилась...»

«Твой бог — это мечта, Олорин», — сказал я, перебивая его. «Абсолют — это не твой Ахура Мазда, как бы тебе этого ни хотелось».

Олорин покачал головой, пожал плечами и поднял руки. «У меня есть свои откровения. У тебя — свои».

«Это не одно и то же!» — возразил я. «Мы не одинаковы! Я видел его, Олорин! Своими собственными глазами! Я разговаривал с ним! Он не твой бог. Он не бог Эдуарда и не бог Земли, которому поклоняется Церковь! Ты понимаешь?»

Князь медленно опустил руки.

«Мне жаль».

«Ты этого не видишь?» — сказал он. «То, что ты сделал? Адриан, ты ответил на самые важные вопросы, которые когда-либо задавали себе люди. Ты видел жизнь после смерти! Ты разговаривал с Богом!»

«Это не твой бог», — сказал я.

«Gah!» Олорин всплеснул руками. «Ты не слушаешь! Он наш Бог, разве нет? Разве он не сражается за нас?»

«Он послал меня», — ответил я.

Князь пристально посмотрел на меня своими зеркальными глазами. «Тогда хорошо, что я дал тебе меч», — сказал он. «Боюсь, он тебе скоро понадобится».

Повернувшись ко мне спиной, он снова ухватился за перила и посмотрел на крепость и лагеря, туда, где высились лифтовые башни, черные трещины на фоне дня. «Мы не можем сидеть сложа руки и ничего не делать для этих людей».

Я поравнялся с ним. «На моем корабле три тысячи беженцев из Дану», — сообщил я. «Я обещал им защиту, но здесь я не могу их защитить».

«Ты не можешь отправить их вместе с остальными?»

«Они были свидетелями сражения на Дану», — ответил я, внимательно разглядывая крепость внизу, понимая, что мои слова были безумием. «Жертвы психической атаки Наблюдателя. Они ничего не знают. Они ни для кого не представляют ценности, но если я передам их Империи, их заберет Капелла».

«Ты хочешь, чтобы я их забрал?» — спросил он.

«Я...» Я не ожидал, что он предложит это. Будет ли жизнь на Джадде лучше? «Нет».

Они станут пешками. Фишками в какой-нибудь политической игре. А джаддианцы могут провести эксперименты над бедными жителями. Олорин был честным человеком, и старый Алдия тоже, но среди князей Джадда были и другие — менее честные. И были еще Яхмази, о ком не следовало забывать. Разведка Джаддианцев. Джаддианцы значительно отставали от Империи в вопросах сверхъестественного... Чего бы они не сделали, чтобы сократить это отставание?

Тьма вокруг меня сгущалась, круг сжимался, как кольца змеи, как петля на моей шее.

Я один, подумал я.

«Нет, Олорин, спасибо, я... я не знаю, что делать».

«Если моим кораблям разрешат приземлиться...»

«Да», - сказал я. «Да, мы должны это сделать».

Змея свернулась еще туже.

Спасения не было.