Ребенок. Мой разум все еще был в смятении. Ребенок Сьельсинов.

Я знал, что не смогу убить их. Что бы они ни сделали, ребенок в этом не был виноват. Он был невинен. Невинен. Я мог бы смягчить их приговор, подождать, пока ребенок родится. Но смог бы я вырастить его без них? Я слишком мало знал об их образе жизни, об их биологии. Как ухаживать за ребенком Бледных? Кормить? Учить его? Нет, нет, я не мог убить родителей. Я мог убить только Рамантану, но мне нужен был один, чтобы контролировать другого. Отомно не доверял мне, и без своего хозяина — своего любовника, своего akrana — мне пришлось бы вскоре убить Отомно.

Но справедливость требовала мира, как я и сказал ирчтани, а мир требовал удовлетворения. Ирчтани было нанесено оскорбление. Мои слуги обидели их. Моя левая рука враждовала с правой, мой дом был разделен. Я не мог обеспечить ирчтани справедливость, которой они добивались, которой заслуживали.

Заслуживали ли они этого?

Мог ли я дать им мир?

К тому времени, когда Кассандра и я вернулись в трюм, птиц уже не было, но Марно привел нас в место, куда они их увели: длинный пустой зал, в дальней стене которого преобладали окна, выходившие на одну из рыбных ферм «Демиурга». Там двигались какие-то темные тени, похожие на водоросли и рыб.

Увидев меня, птицелюди, которые до этого сидели, сбившись в кучу, перешептываясь или дремля, поднялись и заерзали на негнущихся ногах. Охранявшие их люди зашевелились, потревоженные движением ирчтани, как водоросли тревожатся от проплывающей мимо рыбы.

Я увидел Анназа, стоявшего среди их толпы. Он прыгнул вперед, его перья встали дыбом.

Но он не заговорил.

Говорить должен был я.

Что я мог сказать? Ирчтани хотели мести. Кровь за кровь. Они заслуживали этого, потому что Отомно и Рамантану напали на них, казалось бы, без всякой причины. Но с точки зрения сьельсинов, они были спровоцированы. На них напали.

Обе стороны были виновны, и ни одна из них не понимала своего преступления.

Как же тогда осуществить правосудие?

Мне казалось, я знаю ответ.

«Я принял решение», — сказал я, почувствовав напряжение, волну, прошедшую по пернатым ксенобитам. «Я не буду убивать унаани».

Анназ издал низкий каркающий звук, щелкнув клювом. «Почему?»

«Есть еще один», — сказал я. «Отомно ждет ребенка. Унаани вынашивают своих детей в себе, как и мы. Ребенок не виновен».

«Но он их!» — воскликнул Анназ, подняв лапу и растопырив три когтистых пальца. «Были взяты трое. Должны быть взяты трое. Судьба такова, что должны заплатить трое».

«Трое — это все, что у них есть», — возразил я.

«Какое это имеет значение?»

«Должны ли они заплатить за вашу потерю всем, что у них есть?» — спросил я.

Один из ирчтани издал пронзительный крик, и сразу же бесчисленные огромные крылья забили по воздуху, наполнив зал порывами ветра, от которого взметнулись мои волосы и плащ. Рядом со мной Кассандра вздрогнула, не выпуская из рук незажженный меч.

«Haakaash! Haakaash!» — кричали воины, и «Suujos! Suujos!»

Смерть и справедливость.

«Инамакс мертв!» — воскликнул Анназ, прыгая вперед. «Бледные убили его. Убили Анаака и Бахаамуза. Они хотят справедливости!»

«Они ее получат», — ответил я, раскинув руки перед собой. «Я убил Удакса Вааншакрила за то, что он со мной сделал?» — спросил я, надвигаясь на птицелюдей. «А должен был?»

Анназ в волнении дернулся, перенеся вес с одной когтистой ноги на другую.

«Моя милость пощадила его жизнь и жизни вашего народа. Благодаря этой милости ваш народ стал моим». Я стоял перед Анназом, а остальные окружали нас. Я был в кольце клювов и когтей. «Рамантану и Отомно — мои, и их ребенок — мой. Я привел их сюда как я привел вас. Я несу за них ответственность, как и за вас. Это моя вина, что так случилось». Я опустил руки. «Если вам нужна кровь, возьмите мою. Вы не получите их кровь».

«Абба!» — воскликнула потрясенная Кассандра.

Я проигнорировал ее.

Я изучал каждое покрытое тонкими перьями лицо. Зеленые. Черные. Бронзовые.

На них не было тени Наблюдателя.

Их гнев был искренним.

Анназ сделал шаг вперед. Каким же маленьким он был, почти ребенок, ростом не выше моих ребер. Но его клюв был злобным, жестоким и загнутым. Его когти были как ножи. Он мог разорвать меня на куски, выпотрошить, как орел Прометея.

«Почему ты отказываешь нам в нашем праве?» — спросил он.

«Вашем праве?» — повторил я, гневно глядя на него. «Ты считаешь меня глупцом, Китуун?»

«Башанда?» Глаза птицечеловека были большие, как яйца, черные, как смола.

«Нас мало», — произнес я. «Осталось так мало тех, кому я могу доверять. Мне нужны Рамантану и Отомно. Мне нужны ты и твои люди. Мы возвращаемся на Гододдин, где нас окружат враги. Мне нужен каждый из вас».

В трюме воцарилась полная тишина. Двигались только рыбы и водоросли за окнами. Птицелюди замерли, в их глазах-бусинках застыло удивление. Не понимая их потрясения, я продолжил: «Вы получите справедливость для Инамакса, но она придет со временем, вместе с возмещением, которое я должен вашему народу за Удакса и других представителей вашей расы, погибших, служа мне». Я снова сосредоточился на хилиархе. «Ты думаешь, я забыл свою клятву?»

«Башанда...», — произнес китуун, открыв клюв. «Как это возможно?»

Из его горла вырвались птичьи трели, а не человеческие слова.

Но я понял его ясно.

«Он говорит на нашем языке...», — сказал другой.

«Я его понимаю!»

«Он поет!» — воскликнул третий. «Он поет!»

Ни один человек не может говорить на языке ирчтани. Или неправильно. Не хорошо. Потому что, в то время как мы, люди, обладаем только одним набором голосовых связок, ирчтани обладают двумя — точно так же, как их ложные кузены, наши птицы. При разговоре один набор формировал слова, а другой производил прекрасную музыку, ноты и тональные изменения которой передавали смысл сказанного.

Я не смог бы имитировать это. Ни один человек не смог бы.

И все же в последующие дни все присутствующие ирчтани утверждали, что слышали в моем голосе музыку своего дома, Иммуз Ирчтани. Ирчтани в изумлении отпрянули, широко раскрыв глаза. Многие наклонились в пояснице, так как, не имея колен, не могли преклонить их.

«Башан Исени...», — сказал Анназ, кланяясь. «Bashan-za’an-Bash».

Высшее Существо. Выше Высшего.

Я коснулся его плеча, и он вздрогнул от прикосновения. «Тебе не нужно кланяться, — сказал я, — просто доверься мне. Ты получишь свою награду».

Я имел в виду каждое слово. Каждое. Но то, что я обещал им тогда, больше не в моей власти дать — это было в моей власти лишь на краткий миг, как исполины измеряют время. Люди Иммуза, эти повелители всего, что летает на крыльях, еще не унаследовали свой мир, не присоединились к сынам Земли как братья в звездном море.

Возможно, однажды.

«Я не знаю, почему ты это делаешь». Кассандра сердито посмотрела на меня. «Почему ты защищаешь этих существ».

«Рамантану и Отомно верно служили мне...»

«Они — сьельсины, Абба», — прорычала Кассандра, стукнув меня в грудь. «Нам нужны ирчтани — их сотни. Noyn jitat! Нам не нужны Бледные! Ты забыл Сабрату?»

«Я ничего не забыл».

«Тогда почему они живы?» Она подняла руку, чтобы снова стукнуть меня в грудь. Я схватил ее за запястье.

Я отвел ее обратно на «Аскалон», в ее каюту на маленьком корабле — мягкое, но наглядное напоминание о том, что она все еще находится под наблюдением. Ушара не проявляла никаких признаков проявления, но еще рано судить. Это было максимально уединенное место для этой конфронтации.

«Потому что, — сказал я, не отпуская ее, — они другие. Они новые».

Она не могла знать, никогда не смогла бы понять, как упорно я боролся, чтобы преодолеть пропасть между нашими видами. Она знала лишь немного о поисках Воргоссоса, о мире, который я пытался установить, о мире, который разрушили Тит Хауптманн, Бассандер Лин и Араната Отиоло. От которого я отказался. В Рамантану — в меньшей степени, в Отомно — и в их ребенке эта надежда на мир зажила заново.

«Какими бы они ни были, они не стоят ирчтани», — возразила Кассандра.

«Я не потерял Ирчтани».

«Пока что!» — ответила она. «Но, Абба, они убили троих из них, а ты бездействуешь!»

«Я не бездействую».

«Да, бездействуешь!» — парировала она. «Ты платишь им обещаниями, а они принимают их, потому что любят тебя».

Она была права. И все же я не мог свернуть с пути. Мне нужны были Анназ и его люди. Мне нужен был Рамантану. «Дело в ребенке… — сказал я наконец, — в их ребенке. Я должен надеяться...»

Кассандра сжала свое плечо. «Ты хочешь, чтобы они были теми, кем они не являются».

«Да», — сказал я, не моргнув глазом. Это было то, чего я хотел. Именно этого.

«Ты не сможешь их приручить».

«Я не пытаюсь их приручить», — возразил я, настала моя очередь хмуриться. «Я пытаюсь их освободить».

В тот момент в воздухе можно было почувствовать напряжение. Сухое потрескивание. Легкий привкус озона.

«Освободить...» Кассандра отвернулась и опустилась на край кровати.

«Ты видела, что Наблюдатели сделали с нами», — сказал я. «С дануанцами».

«Ты имеешь в виду со мной?» Она не смотрела на меня. «Абба, я почти убила тебя. Я почти... Я хотела...»

«Хватит», — отрезал я.

«Она заставила меня...»

«Знаю», — сказал я. «Но теперь ты тоже свободна». Я улыбнулся, но она по-прежнему не смотрела на меня. «Их раса находилась под властью Наблюдателей десятки тысяч лет. Это сделало их такими, какие они есть. Века совместной эволюции. Они так долго не делали выбора, что забыли, как это делается».

Глаза Кассандры были прикованы к какой-то точке на матово-черной стене, к какому-то дефекту или царапине, которую видела только она, — или ни к чему. Ее глаза были глазами наркоманки, трупа, пустыми и невероятно далекими. «Я выбрала», — сказала она и облизнула губы.

«Знаю», — ответил я.

«Я хотела этого, я...» Она сидела так неподвижно, что, казалось, даже губы у нее не шевелились. «Я была так зла».

Я подошел к ней, но остановился в двух шагах. По ее хрупкой осанке я понял, что подойти к ней было бы ошибкой. «Я ненавидел их», — сказал я. «Я имею в виду сьельсинов. Я долго их ненавидел. Большую часть своей жизни... но теперь я их жалею».

«Ты жалеешь меня?» Ее слова ударились о стену, как капли дождя, пролетели мимо и разбились.

Лампа на потолке отбрасывала мою тень на ноги. «Ты не нуждаешься в жалости», — возразил я. «Тебе нужен отдых».

Кассандра встряхнулась, напоминая курильщика джубалы, который вдруг осознал, что время уходит. «Ты прав», — сказала она и приложила руку к груди. «Я ненавижу, когда ты прав».

«Нет, не ненавидишь», — сказал я.

«Перестань». Она улыбнулась.

Я тоже улыбнулся.

«Ты все еще не понимаешь», — сказала она. «Я позволила ей завладеть мной». Ее рука сжалась сильнее, и я вспомнил руку ее матери, червя Урбейна, ползущего в сознании Валки. «Я не знала. Не знала, что... что произойдет».

«Анарьян». Я стоял над ней, прямо под лампой.

Звук ее имени вернул ее к реальности, и ее глаза медленно скользнули по моему лицу. В последний раз, когда она так смотрела на меня, в ее зеленых глазах был другой свет — как лихорадка. Я удерживал ее взгляд, пока она мне позволяла. Затем положил руку на ее и почувствовал, как она вздрогнула.

«Я понимаю».

«Как ты можешь?» — сказала она. «Я должна была умереть».

Я улыбнулся ей.

«Перестань», — повторила она, осознав, что только что сказала и кому.

«Она ушла, Анарьян», — сказал я. «Ты свободна».

Кассандра подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и, наконец, закрыла глаза.

«Ты права», — сказал я наконец. «Я должен Ирчтани больше, чем могу им отдать. Но я не могу убить Сьельсинов за то, что они сделали. Они только сейчас узнают, что значит быть свободными».

«Это не оправдывает убийство».

«Нет», — согласился я. «Но чтобы это было убийством, убийца должен понимать, что то, что он делает, — неправильно. Ушара держала тебя в плену менее часа. Сьельсины развивались в их тени, жили с ними более тысячи поколений. Можешь себе это представить?» Я чувствовал ее критику, ее презрение, как удар молнии в воздухе. «Ты считаешь меня глупцом».

«Да».

«Возможно, ты права», — сказал я. «Мы плывем на Гододдин, дочь моя. До самого конца. Я не знаю, что будет, когда мы туда доберемся. Но я сделаю то, что намеревался сделать. То, что он приказал мне сделать. Я использую Пожирателя Солнца. Уничтожу Наблюдателей. И Дораяику. Всех их. Но я не уничтожу Рамантану и Отомно. Не ради этого. Если это глупость, то я глупец. Но есть те, кто посоветовал бы мне уничтожить тебя».

Кассандра сидела, свернувшись калачиком на кровати, с широко раскрытыми глазами, не мигая. «Может, тебе и стоит». Она улыбнулась, но это была всего лишь улыбка, хотя безрадостная и холодная. «Она все еще может быть во мне».

«Нет, Анарьян», — ответил я и моргнул, сдерживая слезы. «Здесь нет никого, кроме нас».