Где-то вдали различался слабый перезвон, похожий на звон колоколов — высокий и чистый, как кристалл. Я был невесомым и обнаженным, плыл в бесконечном море глубокой воды, ни холодной, ни теплой. Моя рука вытянулась и пальцы наткнулись на стекло. Лица смотрели на меня. Я помню тонкие усы Нимы, усталые глаза Селены. Эдуард сидел на стуле неподалеку, сжимая в руках четки. Сирота смотрел на меня, два лица, ужасные для взора, хотя свет в их глазах — темных и светлых — был добрым.

На лице ощущалась маска. Дыхательная трубка. Из шунта в моей руке выходило несколько трубок, одна из них для крови.

Я находился в резервуаре, то приходя в сознание, то теряя его.

Воспоминания приходили медленно. О Дану. О нашем спуске. О деревне. О Дораяике. О Миуданаре. Об Ушаре. О резне на фрегате. О «Демиурге». О лице Гошала.

Лице Кассандры.

Я, наверное, плакал, но все слезы терялись в окружающем меня океане, уносимые фильтрами и течениями, которые я не мог почувствовать.

Она не подходила к моему окну, и я понял, что она мертва.

«Анарьян».

Старый, знакомый голос, звонкий, острый, как бритва.

Женщина стояла за стеклом, опустив глаза. Она выглядела точно такой, какой я ее помнил, такой, какой она была всегда. Ее заплетенные волосы свисали через одно плечо. Руки на бедрах. Рубашка оставляла обнаженными руки и живот, так что ее сайлаш сиял, как мокрые чернила.

Валка.

Я не мог говорить.

Я почувствовал, как меня наполняет покой. Уверенность. Она прижала руку к стеклу. Я потянулся и сделал то же самое, переплел бы наши пальцы, если бы мог. Но завеса между нами не исчезла и не растворилась, так что стекло моего резервуара стало занавесом между жизнью и смертью.

Тем не менее, я жаждал ее прикосновения всем сердцем, тихого слова.

Я получил улыбку, ее темные губы раскрылись, изогнулись.

«Последний бой», — произнесла она и подняла на меня глаза.

Это были глаза Кассандры.

Сон оборвался. Звон, который вернул меня к жизни, остался — это оказался лишь слабый писк медицинских приборов. Я все еще был обнажен и лежал под белым покрывалом. Капельница осталась, вливая свое лекарство в вены, прикрепленная к высокой стойке слева от меня.

«Валка», — произнес я, почти молясь. «Кассандра...»

Затем я слишком остро вспомнил выражение ее лица в последний момент: ее закатившиеся глаза, высунутый язык. Безнадежность и похоть — каждое уродство, каждое унижение.

Пусть все закончится.

Но теофания Тихого высказалась ясно.

«Ты проснулся».

Голос, раздавшийся слева от меня, был не тем, который я ожидал, не тем, который мне хотелось услышать. Это был мужской голос. Грубый. Лаконичный. Усталый.

«Они сказали, что ты скоро очнешься. Я хотел быть здесь».

Бассандер Лин сидел, прислонившись к переборке слева от меня, его изрезанное морщинами лицо выглядело измученным. Несмотря на слова и их подтекст, он выглядел как человек, который пробыл здесь долго. Его обычно уложенные волосы торчали в разные стороны, а легионерская шинель наполовину укрывала его, широкий вышитый воротник поднят почти до подбородка. Он явно спал в ней. Эта мысль вызвала во мне странную привязанность. Лин и я никогда не были друзьями...

...но война сделала нас братьями.

«Кассандра», — удалось мне произнести еще раз. Во рту было очень сухо. «Где... она? Она... в безопасности?»

«Она здесь», — сказал Лин, с осунувшимся и серым лицом. Старый солдат провел рукой по лицу, пригладил бороду. «С ней все будет хорошо, как и с тобой. Ей было хуже. Клинок порезал ее еще сильнее — бедная девочка. Думаю, корабль... восстановил вас обоих».

Меня охватила волна облегчения, сладкая и мучительная, и я закрыл глаза. Бессчетные слезы беззвучно потекли по моему лицу. Я задрожал, изо всех сил пытаясь восстановить дыхание.

«Она была мертва», — пояснил Лин, подаваясь вперед. «Около пятнадцати минут, как сказал... тот монстр. До того, как ее поместили в резервуар. Были... повреждения».

«Повреждения?» У меня кровь застыла в жилах.

«Она все еще в резервуаре», — сообщил Лин. «Я попросил своих людей посмотреть сканы. Доктор Фарра считает, что она полностью выздоровеет, но сказать точно сложно. Ей было хуже, чем тебе. От ее сердца ничего не осталось, а левое легкое было изрезано на куски». Он помолчал. «Что случилось, Марло?»

Я долго и пристально посмотрел на него.

Лин был верующим, хотя и верующим — как Олорин, как Эдуард, как сам император — в неправильные вещи. Олорин и Эдуард оба верили в своих старых, мертвых богов. В Ахура Мазду и в Яхве. Император верил в Абсолюта — это было так — но он не знал его, а верил в ту его версию, которую поколения имперской культовой традиции создали вокруг его предка. Лин мало чем отличался. Он верил, что я — Возрожденный, Бог-Император, вернувшийся снова. Он не видел меня по-настоящему и не осознавал расстояния между мной и его представлением обо мне.

«А что с дануанцами?» — спросил я.

Лин сглотнул. «Теми, кто выжил? Я отправил их в фугу. Они на борту «Бури».

«Хорошо», — сказал я. «Есть вода?» Стратиг достал питьевую бутылку. Я присосался к ней, дал воде побыть на языке. Наконец сказал: «Это был Наблюдатель, Лин».

Лицо Лина было нечитаемым.

«Он захватил их умы», — пояснил я.

«Они вели себя как... как сьельсины», — задумчиво произнес Лин. «Я сам спустился туда, после того как мы достигли места встречи. У твоего агента Альбе не было достаточно людей, чтобы... чтобы...»

«Чтобы навести порядок», — нашел я слова.

«Я видел... вещи», — продолжил Лин, поглаживая бороду. «Ужасные вещи, Марло, я знаю, что ты тоже видел. Но это...» Он выглядел как человек, отчаянно нуждающийся в выпивке, любви, долгом, забывчивом сне. «Как будто они больше не были людьми».

Я долго молчал. Единственным звуком в космосе было слабое пиканье медицинских систем. «Ты их видел?» — спросил я. «Они все еще...?»

«Невменяемы?»

«Одержимы».

«Одержимы...» Настала очередь Лина молчать. «Как демонами?»

«Именно», — кивнул я.

«Но мы их осмотрели», — заметил Лин. «Каждого из них. Ни у одного из них нет следов механизмов».

«Знаю», — сказал я.

Это была не та медика, возможно, это была даже не та часть этого всемогущего корабля, где Кхарн Сагара держал меня, пока его машины создавали мою новую руку много лет назад. Но я обнаружил, что не могу смотреть на это место, не видя лиц. Старого дракона, которого я встретил впервые, дремлющего в своей сокровищнице. Двоих детей. Сузуху и Рена. Калена Гарендота. Старую ведьму. Небет Хат. Золотого великана, который едва не убил Кассандру.

Короля с десятью тысячами глаз.

Злодея с тысячей лиц.

«Кхарн Сагара однажды сказал мне, что он верит во все это, — я указал на комнату, — что все мы — лишь сны какой-то машины. Если это так, то легко понять, как это было сделано».

Лин прищурил глаза. «Я в это не верю».

«Я тоже», — ответил я. «Но, может быть, так оно и есть. Наблюдатели не имеют тел, Лин. Они забирают все, что у нас есть».

Когда он заговорил, его голос звучал так, будто доносился из дальнего конца длинного темного зала. «Они убивали своих собственных детей, Марло. Выкалывали им глаза. Они ели друг друга».

«Я знаю».

«И это были не только дануанцы», — продолжил Лин. «Это были наши собственные люди».

«Я сказал, что знаю». В моей голове всплыло лицо Кассандры. Лихорадка в ее глазах. Плотоядная улыбка.

Лин сложил руки на набалдашнике трости и прижался к ним лбом. Когда он поднял глаза, они сияли, как луны над далеким горизонтом. «Что произойдет, когда Бледные доставят эту... штуку на планету?»

«Ты знаешь ответ на этот вопрос», — сказал я. «И это еще не все, на что они способны».

«Мы столкнулись с этим. В бою».

«Вы столкнулись с этим?» Я почувствовал, как мои брови нахмурились.

«Оно появилось на орбите. Вынырнуло из ниоткуда. Оно было похоже на корабль, Марло. Больше на корабль, чем на живое существо. Все эти кольца вращались вокруг пылающего сердца. Оно ворвалось во флот — я понятия не имею, как мы спаслись. Были молнии. Это было как...» Он покачал головой.

«Как что?»

«Как гигантские руки», — сказал он, заставив себя произнести эти слова. «Оно разбило наши корабли своими руками. Наши и тавроси. Гранд-адмирал Кулл мертв».

Я опустил голову, позволив этой новости проникнуть в меня.

Лин еще не закончил. «Мы ушли, как только ваша группа улетела. Мы потеряли около четверти моего флота и почти все корабли тавроси — они были прямо под этой штукой, когда она появилась на орбите. Только трем из них удалось уйти».

«Только трем?» — спросил я.

Во флоте тавроси были десятки кораблей.

«Так много...» — произнес я, закрыв глаза. «И все зря».

«Не зря», — ответил Лин. «Мы уничтожили девять их кораблей-миров».

Девять. Я едва мог говорить. Это была ошеломляющая цифра. Самая большая победа, которую человечество когда-либо одерживало над Бледными.

«Девять». Я поднял глаза на потолок; на темных ребристых сводах виднелись цветочные узоры, черные на черном. «Но Дхаран-Тун не был одним из них».

«Его там не было», — кивнул Лин. «Разведка Латарры подвела нас».

«Я так не думаю», — сказал я. «Дораяика знал, что я приду. Это была ловушка с самого начала».

Лин выпрямился. «Это невозможно».

«Он был там, Лин», — сказал я. «На планете. Он пришел за мной».

«Это невозможно», — повторил он, и тень молодого офицера, которого я знал, промелькнула на его лице. Я просто смотрел на него, и старик вновь взял верх. «Как?»

«Так же, как оно пришло за мной на Воргоссосе», — ответил я и сделал неопределенный жест. «Через пустоту».

Лин прижал лоб к рукам, все еще сложенным на набалдашнике трости. Не поднимая глаз, он спросил: «Если эти существа могут появляться где угодно и когда угодно... что помешает им добраться до Гододдина раньше нас?»

«Ничего», — ответил я, снова устремив взгляд в потолок. «Совершенно ничего».

Я сказал название планеты Кассандре, произнес его перед Дораяикой, надеясь спровоцировать Короля-Пророка на нападение, если наша атака на Дану провалится. Несомненно, Король Бледных уже обратил свой взор на Гододдин. Несомненно, он, а также Миуданар и Ушара изучили наши силы, проникли в наши ряды.

Правильно ли я поступил?

Я выбрал поле сражения, назвал место.

Выбор часа выпал на долю Дораяики.

«Я умирал?» — спросил я.

«Нет», — ответил Лин. «Ты потерял сознание, но держался, так сказал Альбе. Клинок лишь слегка задел твое сердце. Тебе повезло».

«Удача здесь ни при чем», — произнес я. Это была воля Абсолюта.

«Возможно», — ответил Лин.

«Я хочу увидеть ее».

Это было легче сказать, чем сделать. Даже я — чье тело было восстановлено самим посланником Абсолюта — не мог просто отмахнуться от того, что со мной произошло. Клинок Дораяики разорвал мои кишки, а клинок Кассандры ранил сердце. Двигаться было больно, и, по словам доктора, будет больно еще несколько дней. Резервуар, в который Сирота поместил меня, обладал восстанавливающими свойствами. Десять триллионов крошечных машин — каждая размером не больше микроорганизма — обитали в его водах. Они залечивали мои раны, проникая в плоть, проникая в каждую клетку, и таким образом выполняли свою работу. Когда Кассандра была в резервуаре раньше — после кровавой битвы с коммандером Стражей Кедроном — Сирота заверил меня, что эти машины совершенно безвредны.

«У них нет воли, как у нас», — сказал монстр. «Они лишь выполняют свое предназначение».

Центиман заверил меня, что машины умрут, когда выполнят свою задачу, и распадутся на составляющие их белки. Но я не мог избавиться от ползущего ужаса при этой мысли.

Я едва мог стоять, поэтому мне нашли кресло-платформу. Вместе с ним прибыл Нима, суетливый, как всегда. «Вы не должны так быстро вставать с постели, Доми», — переживал он. «Это... ужасное существо сказало, что вам нужно еще несколько дней отдыхать. Молодая госпожа в любом случае без сознания. Она не узнает о вашем присутствии».

«Дело не в том, что она узнает, что я рядом», — возразил я. «Дело в том, чтобы быть рядом, Нима».

«Это неразумно», — фыркнул маленький человек. «И как, по-вашему, я узнаю, если у вас откроется кровотечение? Ваши раны затянулись. Все кровотечения будут внутренними! Я не врач!»

«Я думаю, ты узнаешь», — устало ответил я, позволяя себя везти.

«А если нет?» — спросил немрутти. «Полагаю, вы даже сейчас истекаете кровью, и все потому, что не захотели прислушаться к голосу разума!»

«Я в порядке, Нима», — отмахнулся я.

«Простите меня, Доми», — сказал слуга. «Просто... это уже второй раз, когда я чуть не потерял вас. Вас, а теперь и юную госпожу! О! Эта мысль была... Бог Огня! Это было больше, чем я мог вынести».

Я вытянул шею, чтобы посмотреть на маленького человека. Джаддианский гомункул улыбнулся, его круглое лицо было добрым. Протянув руку, я похлопал старика по руке. «Я не скажу Кассандре, что ты беспокоился о ней».

«Пожалуйста, не говорите!» — нахмурился Нима и выругался. «Повелитель Мудрости знает, ее подначкам не было бы конца».

Операционный зал был такого же темного дизайна, как и коридор снаружи, но ярко освещен. В центре возвышался автохирург, его бесчисленные металлические рычаги свисали вниз. За ним находились резервуары. Их было пять, все, кроме центрального, пустые, с открытыми крышками, ожидающие пациентов, которые, возможно, никогда не придут. Они стояли на направляющих и при использовании поворачивались, чтобы пациенты находились в растворе в вертикальном положении.

Она плавала в центре — мертвая, спящая — с короткими волосами, обрамляющими голову темным ореолом. Она могла бы казаться спящей, если бы не маска, интубатор и кислородные трубки, которые поддерживали ее дыхание, поили и кормили. Были и другие трубки. Кровоносная трубка, катетер.

«Я заходил посидеть с ней», — пояснил Нима. «И за вами, конечно, тоже приглядывал. Я был бы рядом, когда вы проснулись, но стратиг настоял, что сменит меня — наверное, считал, что именно тогда вы очнетесь». Слуга недовольно фыркнул. «Они говорят, что она нас слышит, но не знают, сколько времени пройдет, прежде чем она проснется».

Я едва его слышал. В его словах не было ничего, чего мне уже не сказали Лин или врачи.

Я вспоминал другой резервуар, другое время, другой мир.

Руки в том резервуаре — а их тогда было две — были меньше кончика моего большого пальца, наполовину сформированные, но уже совершенные. С амнионом аппарата ее соединял только один шнур, багрово-кровавый. Ее маленькое личико повернулось и невидяще уставилось на меня, и я заплакал, коснувшись того стекла.

«Это... существо пыталось отнять ее у меня, Нима», — произнес я, не отрывая от нее глаз.

«Я хотел... спросить об этом, Доми», — неуверенно сказал он. «Они сказали... бедная девочка, она... что это она сделала это?»

«Да», — ответил я, нервно теребя пальцами магниты, которыми был застегнут мой халат.

«Я не могу этого понять», — сказал он. «Ничего из этого. Я слышал, что произошло с жителями деревни. Эта штука... штука из Сабраты. Она забрала и молодую хозяйку?»

«Да», — ответил я.

Кассандра поднесла руку к лицу, поджав ноги — совсем как ребенок в моих воспоминаниях.

Но она уже давно не была ребенком, с того самого дня, как поднялась на край вулкана и заглянула внутрь. Как легко было мне — помнящему каждый день ее детства — забыть, кем она была, кем стала. Взрослой женщиной, воительницей, которая много страдала…

...страдала из-за меня.

«Мне не следовало брать ее с собой», — сказал я, не отрывая глаз от ее спящего тела. Я не мог перестать видеть ее лицо, не мог перестать видеть Ушару под ее личиной. «Мне не следовало брать с собой никого из вас, Нима. Прости меня».

Маленький человечек фыркнул и хлопнул по спинке моего кресла. «Вы говорите так, будто могли бы остановить ее... или меня. Я бы запаковал себя в ваш багаж, сэр, а девочка прижалась бы к корпусу вашего корабля и дышала бы вакуумом, чем позволила себе остаться».

«Это говорит твоя программа», — возразил я. Он был Немрутти. Гомункул. «Ты создан для верности».

Нима вздрогнул. «Возможно, Доми». Ему не нравилось, когда ему об этом напоминали. «Но я могу бороться со своей природой, как и любой другой человек. Я не скажу ей ни слова — она отвратительная девчонка, эта юная мисс, — но я люблю вас обоих. А любовь — это выбор».

«Я так не считаю», — сказал я.

«Это потому, что вы принимаете решения быстрее, чем успеваете подумать, прошу прощения, сэр».

Я рассмеялся — и, смеясь, почувствовал, как частичка моей души откалывается в обратную сторону, как камни Анники встают на свои места. «Ты видишь меня насквозь, не так ли, Нима?»

«Вы, Марло, простые существа», — заметил он.

«Может, и так», — ответил я, все еще поигрывая магнитами.

Моя дочь плавала без снов в тускло освещенном резервуаре. Она была так похожа на свою мать. Те же высокие скулы, тот же аккуратный нос. Я отмечал на ней следы войны, проклятые отметины Вечно Быстротечного Времени. Исчезли ее длинные струящиеся волосы, исчезли ее левая кисть и предплечье, а аккуратный белый шрам на груди навсегда останется напоминанием о смерти, которую она познала.

Я грустно улыбнулся. «Она так выросла...»

Ее клинок рассек воздух передо мной, зацепив меч Пророка.

Чудо.

«Вы всегда замечали это последним».

Мне нечего было на это сказать, я почувствовал шрам на своей груди — точно такой же, как у нее. Мое раненое сердце, мой израненный бок. Все еще проводя пальцами по шраму над сердцем, я позвал: «Нима?»

«Доми?»

«Если со мной что-нибудь случится, пообещай, что останешься с ней», — сказал я. «Она не должна остаться одна».

«Вы тоже, сэр», — ответил Нима. — Молю Аташа, чтобы вы никогда не остались один». Он положил сухую руку мне на плечо.

Кассандра парила над нами, наполовину призрак.

«Доми, можно спросить?»

«Да, Нима?»

«Если юная госпожа проснется... если эта штука... если она все еще в ней?»

«Я знаю», — сказал я. «Знаю».

Бассандер Лин рассказал мне, что дануанцы и наши солдаты, которые были захвачены волей Ушары, проявляли симптомы ее одержимости вплоть до того момента, пока их не погрузили в фугу. Многие яростно сопротивлялись задержанию, и некоторые были застрелены. Прыжок в варп не освободил их, так же как и бегство Гаиски с Сабраты не освободило меня. Все они будут нести на своих умах отпечатки Ушары до конца своих дней. Единственное лекарство от их страданий, которое я знал, лежало в бесчисленных триллионах лет в нашем будущем, когда последнее солнце во всем творении замерцает и погаснет.

Рагама, молился я, если ты меня слышишь. Помоги ей, пожалуйста. Помоги этим людям, как ты помог мне.

Но посланник Тихого был так же молчалив, как и его повелитель.

Я был достаточно близко, чтобы коснуться стекла, и, как и много лет назад, когда джаддианские наталисты представили мне для осмотра стеклянное лоно Кассандры, я протянул руку и прижал ладонь к поверхности. Глядя на ее лицо — такое спокойное, такое близкое к смерти — я спросил: «Как думаешь, слышит ли она меня?»

«Я не могу знать эти вещи», — ответил Нима, махнув рукой в сторону приборной панели. «Лучше предположить, что слышит, да?»

Кресло подо мной накренилось, когда я оперся на подлокотник, и его основание почти поцарапало пол. Нима дернулся, чтобы усадить меня обратно, но я жестом велел ему отойти. «Я могу стоять сам, черт возьми!»

Нима помог мне встать. Босые ноги коснулись холодной стали, и черная мантия Кхарна, расшитая золотыми драконами, упала мне на лодыжки.

«Анарьян», — произнес я и снова положил руку на стекло. «Кассандра, дорогая девочка. Если ты меня слышишь, я...» Меня внезапно поразила мысль, что, возможно, меня слышит вовсе не Кассандра, а затем — что, если это не Кассандра, то Ушара все еще способна на великий ужас, даже сейчас. Что я мог сказать? «Я люблю тебя, дочь моя. Я люблю тебя».

У меня дрожали ноги. Колени подогнулись, и бедному Ниме пришлось подхватить меня. Кровь застучала в ушах.

«Оставь нас», — сказал я и опустил голову, чтобы скрыть слезы.

«Но, Доми!»

«Пожалуйста, Нима! Хотя бы раз не спорь. Машины спасут меня, если возникнут проблемы». Я поднял голову и посмотрел на него. «Ты можешь подождать снаружи, если хочешь. Я хочу побыть наедине с дочерью». Когда мужчина засомневался, я повысил голос. «Сейчас же!»

Нима поклонился и осторожно удалился.

Тишина. Тьма. Холод.

«Я видела твою мать», — сказал я, надеясь, что она вспомнит. Теперь было легче рассказать ей, ведь я мог только надеяться. «Когда я был в резервуаре рядом с тобой. Он послал ее. Тихий послал ее, чтобы... чтобы сказать нам, чтобы мы продолжали бороться. Чтобы сказать мне». Я отвернулся, больше не вынося тишины. Холода. «Она называла меня Анарьян — я тебе когда-нибудь рассказывал об этом? Что это было мое имя, прежде чем стало твоим? Она дала его мне. Имя на имперском языке. Я хотел, чтобы оно было у тебя. Хотел, чтобы у тебя было... что-то ее». Я улыбнулся. «У тебя также ее глаза. Я не знал этого. Ее глаза были золотистыми, но они не были ее. Это были имплантаты. Ее правый глаз и твой... они одинаковые». Я тихо плакал, но улыбался и снова протянул руку, чтобы коснуться стекла. «Прости меня, дорогая девочка. За все. За все».

Она вздрогнула во сне и поднялась немного выше в резервуаре.

Ее жизнь была такой тяжелой, ее бремя никогда не было легким — из-за меня, потому что она была моей дочерью. Оно будет становиться только тяжелее и тяжелее. Они станут преследовать ее, как преследовали меня. Империя. Капелла. За то, кем она была. За то, чем она была.

«Но я знаю, что мне теперь нужно делать».