Тогда я почти ничего не знал о том, что происходило за пределами этого ужасного корабля. Позже я увидел видеозаписи — посмотрел, как разворачивались события на голографических моделях. Сирота выстрелил из орудий "Темного Света" в тот момент, когда мы вышли из варпа, уничтожив три вражеских корабля-мира за первые пять секунд боя. Бомбардировка Лина уже уничтожила еще один, а Сатта Кулл...

Я никогда не видел тавроси в действии, никогда не видел их кораблей в бою. Если бы видел, то наверняка задался вопросом, как имперская армада сохраняет свое господство над звездами — и, возможно, гораздо раньше пришел бы к выводу, похожему на истину, проповедуемую Капеллой. Как и латарранские Сопряженные — как бедная, обреченная 2Mэйв и ее люди — Тавроси не вызывали призраков из машины, не калечили сознание человека, как это делали получеловеческие корабельные разумы «Демиурга» и его фрегатов. Вместо этого они объединяли свои ресурсы, соединяли свое коллективное сознание в сеть, чтобы создать новый интеллект — единую волю — большую, чем сумма ее частей.

Это был тот же принцип, который использовали мерикани, когда объединили в сеть умы своего гражданского населения, чтобы служить железным богам, которых создали, только их деймоны заполняли умы своих хозяев; у тавроси не было деймонов вообще. Это было результатом их совместного познания, фантазмом, рожденным в результате объединения коллективных умов членов экипажа каждого корабля.

Пока они путешествовали, экипаж каждого судна Тавроси находился в состоянии, подобном фуге, в котором они были погружены в резервуары, подключенные к сети через узлы у основания шеи каждого демархиста. Позже я наблюдал, как эти корабли выполняли маневры, которые привели бы к гибели любой обычный экипаж. Находясь в безопасности в своих резервуарах и дыша кислородной жидкостью, тавроси были эффективно защищены от ускорений и изменений вектора, которые убили бы экипаж любого имперского корабля. Они были такими маленькими — как комары по сравнению с необъятными кораблями-мирами сьельсинов — но прокладывали кровавый путь разрушения с помощью своих пилотов. Их основным оружием были, казалось бы, малокалиберные массовые ускорители, рельсовые пушки, подобные тем, что носил старина Квентин Шарп, только большего размера. Они стреляли вольфрамовыми снарядами с полым сердечником размером с апельсин, в каждом из которых находилось ядро антилития с кончик большого пальца человека. Абляционная внешняя оболочка была предназначена для проникновения антиматерии через десятки футов твердой породы. Антивещество должно было уничтожить все, что находилось под землей.

Ни один из них не был достаточно большим, чтобы пробить космический корабль сьельсинов одним выстрелом — топливные резервуары, естественно, находились глубоко внутри каменных судов, — но они могли разрушить наземные установки, вывести из строя двигатели... что и делали.

Раненый я, бегая по коридорам своего собственного корабля, преследуемый своими же людьми и беженцами, которых мы спасали, рискуя, ничего об этом не знал.

Целые луны раскололись, когда оружие Мерикании пробило их тайные сердца, их обломки разлетелись по орбитам того обреченного мира. Дану умерла в тот день, несмотря на усилия Эдуарда — его протесты. Единственными выжившими были те, кого взяли на борт моего корабля — из опасности в опасность — или те, кто оказался в руках сьельсинов. Дхаран-Тун побывал там и ушел, несомненно, унеся с собой десятки, сотни тысяч мужчин и женщин.

Но полоса разрушений, которую мы проложили в тот день, надолго запомнилась врагу — должна была запомниться надолго. На самом деле это был всего лишь пролог, предвкушение грядущего пожара.

Мы добрались до трамвайной платформы всего через несколько минут после Кассандры и детей, Холден нервно дергался, поводя копьем по сторонам. Боль в боку усиливалась, настолько, что я сам подумывал об использовании распылителя.

Воспоминание о разрушающемся лице Дораяики — о божественном существе, смотрящем на меня — преследовало меня на каждом шагу. Не пройдет много времени, прежде чем чудовище вновь обретет полную силу, прежде чем Дораяика достигнет полного божественного могущества, которого так жаждал.

Где твой бог, родич? Слова Пророка были как шип, как коготь в моем сердце. Почему он не спасает тебя?

Я знал ответ.

Потому что он послал меня. Я был его избранником, его орудием. Но что я был по сравнению с Наблюдателями? Я — комар, и даже меньше комара, по сравнению с Ушарой, с Миуданаром, с любым из их сородичей.

Парамеция. Микроб.

Но разве микроб не может убить даже самого могущественного из драконов?

Эта мысль утешила меня, и я воспрянул духом, увидев свою дочь, ожидающей на трамвайной остановке под одной из высокогрудых кариатид, поддерживающих надземную рельсу, с детьми, собравшимися вокруг нее.

«Что случилось?» — встревоженно спросила Кассандра, заметив обожженное лицо Холдена.

«Надо было надеть шлем», — ответил центурион. «Где трамвай?»

«Уже едет», — ответила она, указывая на индикаторную лампу на верхушке черного металлического столба. «Секция закрыта. Никто не выйдет».

Я опустился на скамейку, пристроенную вдоль одной из стен. Трудно было представить «Демиург» как место, предназначенное для жизни людей, представить, что кто-то когда-то сидел на этой скамейке, что кто-то был предназначен сидеть здесь.

Кассандра повернулась ко мне, сдвинув брови. «Ты в порядке?»

Я улыбнулся ей. «Мне больно, дочка, — ответил я, — но я мог бы спросить то же самое у тебя».

Она отвела глаза. Она не была ранена, разве что в душе. Каким бы ужасным ни было для меня убийство Талин, я знал, что для нее этот ужас носил иной характер — вдвойне ужасный, потому что она отомстила за него, а месть — лишь слабое утешение для того, кто ее получает, потому что мститель должен жить в согласии с самим собой.

С самой собой.

«Я не хотел для тебя такой жизни», — произнес я.

Она напряглась, зеленые глаза сузились. «Это не ты решаешь».

«Нет», — вздохнул я. «Не я».

«Это неправильно», — сказала Кассандра. «Неправильно, что он так нас им оставляет. Если Тихий действительно так могущественен, он должен сам их уничтожить. Зачем эти игры?»

У меня не было однозначного ответа. Только понимание, которое я почерпнул у колыбели бога в то время, которое еще не наступило. Я посмотрел на нее — на свою дочь, в которой жили все мои надежды и сердце. «Потому что они тоже его дети», — ответил я и посмотрел на Рамантану. «Сьельсины... и Наблюдатели. Думаю — я должен думать — что так лучше. Лучше, что мы сражаемся... потому что если бы он положил этому конец. Положил конец сейчас, они были бы потеряны... и мы вместе с ними. Но если сражение продолжится, если хотя бы один из них перейдет на другую сторону. Разве это не победа? Разве окончание всего сейчас не является окончательным поражением? Ты бы покончила с собой от отчаяния?»

Эти слова вызвали в моей памяти еще свежее воспоминание о дануанце, умолявшем о смерти, с разбитым сердцем, пронзенным телом и наполовину украденным разумом.

«Ты бы хотела, чтобы он умертвил нас всех? Избавил вселенную от ее страданий? Тебя? Меня? Всех?»

У нее не нашлось для меня ответа.

«Мы редко выбираем свой путь», — улыбнулся я. «Но мы можем выбирать, как по нему идти. Каждый день». Боль в боку усилилась. «Это еще не конец. Не эта битва. Не война. Еще нет». Пока я говорил, ко мне вернулись видения. Видения белого света — очищающего огня — омывающего все.

Я знал, что мне нужно сделать, что он хотел, чтобы я сделал.

Была ли у меня воля для этого?

«Мы умрем?» — спросила девчушка, Ирэн, ее глаза блестели.

Вдали снова раздался шум битвы, пронзительные крики моих ирчтани, сражающихся против безумных жертв Ушары. Их крики были далеко. Я улыбнулся и, застонав, встал. «Не сегодня».

Затем послышался другой звук, более близкий, более тихий, более приятный: слабый гул трамвая, который должен был отвезти нас в передний отсек и на мостик. Он стал громче, когда я приблизился к краю платформы и увидел, что ворота, преграждавшие путь трамваю, открылись, пропуская вагон из черного стекла. Тот был гладкий, как пуля, с заостренной, похожей на голову змеи, передней частью, корпусом из металла и зеркального стекла. Я положил руку на голову девочки, проходя мимо нее, чтобы поприветствовать свое отражение в двери.

Оно ухмылялось мне, отражая нечто иное, чем меня самого.

Я отшатнулся назад, и Отомно пришлось меня поддержать.

Двери открылись, и появился капитан Гошал, а за ним — его команда, заполнявшая вагон.

«Лорд Марло!» — воскликнул Гошал, выражение облегчения отразилось на его красивых небных чертах. «Я так рад, что вы в порядке! Вы не пострадали?»

Его голос — такой человечный, такой добрый — был подобен мягкому дождю после сезона засухи.

«Ранен», — ответил я.

«Что с вами?» — спросил он, выходя из вагона, а его солдаты — их было, наверное, полсотни — последовали за ним по пятам. «Вы выглядите, как будто увидели привидение».

«Абба», — позвала Кассандра. «На полу».

«Что такое, девочка?» — спросил Гошал, оглядываясь. «О, Лаксман? Ничего страшного. Не обращай внимания».

Мужчина на полу трамвайного вагона был раздет догола. Судя по всему, его затоптали насмерть.

Гошал, казалось, едва замечал это, аккуратно поправив тунику. «Я привел подкрепление, о котором вы просили».

На сапогах легионеров за его спиной, на их доспехах была кровь. Один или два сжимали ножи.

«Энрик, — спросил я его, — что ты наделал?»

«Как я и сказал молодой леди, — ответил Гошал, — ничего страшного. Лаксман сам напросился».

«Напросился, сэр?» Холден вышел вперед с копьем, направленным на своего капитана. «Это дошло до вас?»

«Дошло до меня?» Гошал оглянулся, не в силах сдержать улыбку на лице. «Дошло до меня? О чем ты говоришь, сынок?» Он удивленно моргнул, словно впервые заметив детей. «Это выжившие? Лучше отдайте их мне. Ребята позаботятся о них».

Ирэн прижалась ко мне, выглядывая из-под руки.

Кассандра вышла вперед. В руке у нее был меч.

«Лаксман был с нами много лет», — сказал сабратанский центурион. «Он был одним из нас, а вы... убили его».

Гошал не ответил. Его улыбка была почти прямоугольной, все зубы виднелись под смазанными маслом усами. Глаза были тусклыми. Глаза акулы. За его спиной один из солдат начал смеяться.

«Что нам делать?» — спросил один из солдат моей маленькой группы, отступая. Нас было около дюжины, не считая дануанских детей. Их было в пять раз больше, чем нас.

«Я не хочу убивать тебя, Энрик», — произнес я.

«А почему?» — спросил капитан. «Сегодня мы все умрем».

«Неужели?» — спросил я. Еще больше его солдат начали смеяться, тихо, прерывисто.

Гошал улыбнулся во все зубы. Это была улыбка сьельсина. Словно какая-то невидимая рука, сжимавшая его горло, тут же отпустила его, и Гошал согнулся пополам, хватая ртом воздух. Через мгновение он поднял глаза. Когда он это сделал, его глаза заблестели. «Марло?» — произнес он и посмотрел через плечо на тело обнаженного мужчины. «Что это? Я что... Лаксман... Святая Мать Земля... мы убили его».

На мгновение я подумал, что все кончено, что Ушара сбежала. Мы уже снова перешли в варп? Мы в конце концов сбежали с Дану? Или это «Демиург»? Какое-то изменение в его внутренних компонентах привело к отклонению воли Наблюдателя? Позже я узнал, что это было не первое. Возможно, это было второе. А может быть, это была просто прихоть Наблюдателя, небольшая жестокость с его стороны в последние минуты жизни этого парня.

На лице Гошала, его сапогах, руках и по всей передней части туники была кровь. Он потрогал свою промокшую рубашку, пояс. «Женщина... женщина, она была... здесь. Она была здесь». Он прикоснулся к голове. Его люди, стоявшие позади, казались такими же растерянными и отодвинулись, чтобы освободить пространство между собой и человеком, которого они уничтожили и осквернили. «Она пела мне. Она пела». Он сгорбился, упершись руками в колени, как будто его вот-вот вырвет. «Она пела. Она пела. Она пела... Я... я... я... что со мной происходит?»

«Это Наблюдатель, Энрик», — ответил я.

«Наблюдатель?» Его глаза заострились. «Наблюдатель?» Улыбка вернулась, а с ней и грубый, неполный смех, один-единственный скрежещущий звук. «Мы — боги, мой брат и я».

Она вернулась.

«Ты для него ничто», — сказал Гошал. «Ты — прах! Он использует тебя, как использовал нас! Когда он с тобой закончит, ты умрешь — и ничего не останется».

Я знал, что должно произойти. И все же держался. Потеряны или нет, захвачены или нет... это были мои люди.

«Ты знаешь, что он с нами сделал», — сказала Ушара, используя Гошала в качестве рупора. «Он бросит и тебя. Он уже делал это раньше».

«Что он имеет в виду?» — спросила Кассандра.

«Ты знаешь, что это не первый мир, который он создал», — произнесла Ушара. «И этот не будет последним».

«Абба?»

«Мы можем отрезать его», — сказала Ушара. Голос Гошала был одновременно высоким и низким, как будто из его горла выходили два голоса. «Мы можем взять этот мир себе. Вместе». Гошал протянул руку ладонью вверх.

В этот момент мужчина стал чем-то большим, чем просто оболочкой, прозрачной мембраной, сквозь которую просвечивал яркий свет. Это была не его рука, протянутая ко мне, а ее, и я увидел ее полностью, не завуалированную, а сияющую, чистую и совершенную. Она была высока, как любая королева, выше — как показалось в тот момент — любого сьельсина. Ее черные волосы, похожие на занавес, ниспадали змеиной косой через одно плечо почти до украшенных драгоценностями ног. На ней не было ничего, кроме золотых браслетов, обвивающих руки и запястья, лодыжки и изящную длинную шею. Ее кожа была бледной, как алебастр, тяжелые груди увенчаны розовыми сосками, от нее исходил аромат специй и крепкого вина.

Внезапно смех разорвал чары. «Вместе?» Это был мой собственный грубый смех, который ответил ей, мой собственный грубый голос, который бросил вызов. «Это то, что ты обещала Вайарту? Какова была их награда? Напомни мне».

Они покончили с собой. Истребили всю свою расу, когда не смогли уничтожить все творение. Они заигрывали с Наблюдателями и встретили гибель, так же как и их наследники, Сьельсины, будут уничтожены.

Ушара не ответила, но стиснула зубы, прикусив язык. Кровь, похожая на вино, потекла с ее губ, по прекрасному горлу и набухшим грудям. Я отпрянул, когда она выплюнула мне язык Энрика Гошала.

«Тогда умри!» — сказал один из солдат, и его голос, усиленный костюмом, стал ровным, пока не стал голосом каждого легионера, голосом Империи.

«Смерть!» — крикнул другой, а за ним еще один. «Смерть!»

Кровавая королева исчезла. На месте, где она стояла, осталась только оболочка капитана Гошала, из чьих уст текла кровь. Он прыгнул на меня с оружием в руках. Кассандра встала между нами, ее собственный меч запел, когда она повернулась и, кружась, отрубила капитану голову. На мгновение наши взгляды встретились, и в этот момент я не узнал собственную дочь.

Затем она повернулась и, возвращаясь, нанесла другому легионеру кровавый удар. Доспехи рядовых - керамические, а не адамантовые. Бедняга сразу упал, и я — с разбитым сердцем — вытащил свой меч.

Оба своих меча.

«Отдайте нам детей!» — воскликнул один из одержимых. «Вас девятеро! А нас полсотни!»

Рыча, Кассандра в мгновение ока сразила двух мужчин. Она ничего не сказала, даже когда выстрел попал в ее щит.

Люди в трамвае рванулись вперед, двигаясь не как единое целое, не как скоординированные люди, а как толпа. Я бросился ей на помощь. Острие энергетического копья устремилось к моей голове. Я парировал удар, отсекая древко и руку, которая им взмахнула. «Назад!» — закричал я. «Назад! В коридор!»

Девушка не услышала меня. Она вонзила свой клинок в живот другого мужчины, протащила оружие через нагрудник и ребра, чтобы перерезать сердце. Затем пнула мужчину, и он упал на землю. Холден открыл огонь, его товарищи последовали его примеру, но их копья и станнеры не могли пробить щиты. Сьельсины вступили в схватку, их ятаганы больше походили на дубинки, разбивая керамические пластины мужчин.

«Отступаем!» — крикнул я и снова: «Vasakiannaa!»

Молодой Уильям отвел других детей назад. Один из новоявленных врагов попытался пробежать мимо меня, и я направил меч в его сторону. Он остановился, подняв пустые руки. Красная кровь забрызгала его забрало, украсив сегментированный нагрудник.

«Ты собираешься нас убить, лорд?» — сказал он и сорвал с себя шлем. Лицо под ним, обезображенное чудовищной ухмылкой, было едва ли похоже на человеческое. «Ты собираешься меня убить? Лучше бы тебе это сделать».

Острие моего меча зависло всего в нескольких дюймах от его груди.

«Мы убьем тебя. И твою девушку. И детей».

Я не позволил Ушаре спровоцировать меня.

Но пленный легионер сделал последнее, чего я мог тогда ожидать: он шагнул вперед. Острие моего меча прошло сквозь его бронированную грудь без малейшего намека на сопротивление. Потрясенный, я выдернул меч, проделав при этом борозду между ребрами мужчины и отрубив ему левую руку. Он упал, злобно оскалившись, перекатился, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.

Его губы шевелились, и хотя вместо слов из них текла кровь, я прекрасно его понял.

Хороший ли я человек?

Затем чья-то рука схватила меня за лодыжку и опрокинула вниз. Только благодаря вековому опыту я не погиб от собственного меча. На мою правую руку легла тяжесть, а на свободной сомкнулись ладони, удерживая оба оружия на расстоянии. Я увидел свое отражение в забрале человека, держащего меня, его лицо было искажено от боли. Я почувствовал, что рана, нанесенная мне Дораяикой, вновь открылась глубоко внутри. Но все равно напрягся, стремясь повернуть свои клинки, чтобы сбросить с себя этого ублюдка. Уже не имело значения, что он был рабом Ушары, не имело значения, что он был моим слугой, моим союзником все эти годы. Мы были просто двумя людьми, двумя животными.

Один из нас должен был умереть.

Я пытался повернуть мечи, направить лезвие, чтобы порезать руки мужчины, его лицо, но сила в его руках была невероятной, намного большей, чем должен обладать любой плебей. Медленно, неумолимо мои собственные клинки отклонялись в мою сторону.

Затем мужчина исчез, его оторвало от меня и подняло в воздух. Один из младших сьельсинов — Эгазимн, я думаю, с более широким лицом и более злым выражением — схватил моего потенциального убийцу за шиворот и швырнул его тело об вагон трамвая. Сам Рамантану помог мне встать на ноги.

«Отступаем!» — снова крикнул я, видя, как поднимается и опускается клинок Кассандры, как ее удар сбивает мужчину с ног. Выстрелы ударялись о мой щит, о ее щит, и один из людей Холдена упал со штыком в горле. «Кассандра! Дети!»

Она отрубила голову еще одному человеку.

«Кассандра!»

Холден схватил ее за мандию и крикнул, чтобы она отступила. Она оттолкнула мужчину, но последовала за ним, спрыгнув с трамвайной платформы.

Нам нужно было проникнуть глубже в корабль, уйти из-под влияния Ушары, чтобы запутать ее зрение.

Мое сердце разрывалось от боли за Энрика Гошала, за дом, в который он никогда не вернется, за сына, которого он никогда не увидит. Я никогда не говорил о его кончине, никогда не описывал подробностей его судьбы. Хотя я больше не считал себя лордом, но все же собирался подать отчет в ближайшие дни. Лорд Энрик Гошал погиб в бою на орбите Дану, написал я, захваченный вражескими диверсантами на борту нашего флагмана.

«Трамвай!» — указал я старым мечом Олорина. «В туннель!»

Молодой Уильям из Дану был первым, кто подчинился, проявив удивительное хладнокровие перед лицом такого ужаса. Ирэн ехала на его спине, обняв его за плечи. Виктор бежал рядом, а за ним — маленький Гектор. Уильям спрыгнул вниз, а за ним — немногочисленные люди Холдена. Туннель тянулся прямо от платформы вдоль главной оси «Демиурга» на десятки миль.

Кассандра проскочила мимо меня. Остановившись на краю, я обернулся, отмечая орду позади. Мы оставили на платформе дюжину мертвых, включая бедного Гошала, хотя и потеряли двоих из девяти.

Но наши мечи не отпугнули врага. Они следовали за нами, смеясь и крича, стреляя из оружия.

«Рамантану!» — позвал я.

Капитан повернулся и посмотрел на меня.

Я бросил ему меч Олорина. Клинок исчез в полете, но сьельсин поймал рукоять, раздув ноздри. Через мгновение оружие заработало, реактивировавшись в чужой руке. Капитан повернулся, держа в одной руке ятаган, а в другой - клинок высшей материи, и разрубил одну из пешек Ушары надвое. Я оставил его прикрывать тыл вместе с сородичами и спрыгнул с платформы. Кассандра и Холден уже ушли вперед, следуя за детьми по туннелю. Если бы мы могли добраться до люка, закрыть его за собой...

Люк... Эта мысль пронзила меня, как молния в ночи. Я нащупал свой терминал. «Эдуард!»

На линии зашипели помехи, но я услышал голос другого делоссца, его слова были неразборчивы, но интонации безошибочно узнаваемы.

«Утры!» — крикнул я. «Пусть Сирота отправит утров по трамвайной линии, ближайшей к шаттлам! Нас захватывают!»

«Захватывают?»

«Гошал мертв!» — пояснил я. «Наблюдатель забрал его! Его люди пытаются убить нас!»

На мое плечо обрушился страшный удар, от которого я пошатнулся и упал на колени.

Если бы удар пришелся на дюйм правее, он раскроил бы мне череп.

Я услышал крик и, обернувшись, увидел, что надо мной навис один из сьельсинов. Это был Эгазимн, который спас меня всего несколько мгновений назад.

«Qatamonyu caihanarin uja ba-caihanarin», — произнес он.

Нет других богов, кроме наших.

Увидев силу богов своих отцов, он снова обернулся. Он поднял свой меч, чтобы сделать то, что не смог сделать даже Дораяика, что удалось только Отиоло.

Выстрел угодил Эгазимну прямо в лицо, и великан упал навзничь. Обернувшись, я увидел Холдена с дикими глазами, который сердито смотрел на меня поверх своего копья, а рядом с ним Кассандру, пристально смотрящую на него.

Обожженный центурион хлопнул себя по груди, отдавая честь, когда Рамантану и Отомно спрыгнули в траншею. Если смерть товарища и встревожила их, они не подали виду.

«Что нам делать?» — спросил один из людей Холдена.

«Продолжайте бежать!» — взревел я. «Прикройте детей!»

«Уходите», — приказал Холден, не опуская оружие.

Остановившись, я посмотрел на этого человека, его глаза были широко раскрыты от воздействия стимулятора, а лицо наполовину обожжено. Я ничего не сказал, зная, что у этого парня на уме.

«Я их задержу», — пояснил он.

«Ты умрешь!» — воскликнула Кассандра.

«Я и так уже мертв, — ответил центурион, — стимулятор просто не дает моему мозгу это понять».

«Skubus!» Кассандра выругалась на родном джаддианском. Она сама была гораздо ближе к смерти после схватки с Кедроном. «Пошли!»

Холден, не обращая на нее внимания, отступил на несколько шагов назад по туннелю. Затем выстрелил. «Уведите детей отсюда», — попросил он.

«Центурион...», — воззвал я. «Они убьют тебя».

«Они, — Холден стиснул зубы, — мои люди». Он не сводил глаз с надвигающегося ужаса. «Позвольте мне сделать это».

Не было времени спорить, времени переубеждать его. Проходя мимо, я молча положил руку ему на плечо.

Отомсти за нас! Эти слова постоянно звучали в моих ушах. Отомсти за нас! Отомсти за нас!

Я снова был на «Тамерлане», мчась по трамвайной линии к ожидающему «Аскалону».

Если бы только утры поспешили.

«Вперед!» Приказал я и, прихрамывая, бросился бежать. Уходя, я услышал серию механических щелчков - это Холден регулировал мощность своего копья. Он выстрелил, копье звякнуло в гулкой пустоте. Выстрелил снова, и свет от выстрела отразился от темных металлических стен, таких же ярко-зеленых, как стены Фанамхары.

Выстрелил снова.

Снова.

Я не оглянулся. Ни когда стрельба прекратилась. Ни когда начались крики.

Утры нашли Холдена, разорванного на куски, когда сражение закончилось, и мы похоронили его в саду, где цветут ночные лилии.

Но он умер не один.

Семеро его братьев — все рабы Ушары — пали вместе с ним.

Лучи когерентного света скользили по стенам по обе стороны от нас, по крыше над головой, кипели в воздухе между нами. Люди Гошала следовали по пятам, улюлюкая и вопя, выкрикивая свои безумные вызовы. Многие из них сняли шлемы, а один разделся догола, его тело было измазано кровью.

«Вам не сбежать!» — кричал он, возглавляя свою маленькую стаю. «Ты не сможешь их защитить, лорд!»

«Ты умрешь!»

«Мы заставим тебя смотреть!» — крикнул другой. «Мы заставим тебя смотреть, что мы с ними сделаем!»

«— что мы с ней сделаем!»

«Ты будешь молить о смерти!» — ревел голый мужчина, выл как собака. «Мы заставим тебя молить!»

Вселенная была линией, прямой, как лазер. За пределами этого коридора не было ничего, абсолютно ничего. Битва, которая бушевала за пределами корпуса, могла быть сюжетом из какого-нибудь учебника истории, вымыслом из какой-нибудь голографической оперы. Для меня существовал только этот кошмарный коридор, это пространство из полированной стали.

Но снаружи... снаружи все было по-другому. Осколки разбитых лун летели вокруг планеты быстрее любого выстрела, разлетаясь по орбите Дану, пока не образовали смертоносный рой, бурю из камня и искореженного металла. Они поражали еще больше кораблей сьельсинов или разбивались об их щиты, вызывая цепную реакцию, которая заставила оставшиеся корабли-миры уходить на более высокую орбиту или полностью менять ее. Они обстреливали нас в ответ, швыряя бомбы, как молнии. Бесчисленные пушки «Демиурга» отвечали, перехватывая каждое оружие с машинной точностью.

И все же наш флот был разгромлен. Прибытие «Демиурга», уничтожение стольких лун сьельсинов превратило орбиту Дану в поле смерти, и Лин и Кулл оказались в западне, единственным средством спасения для них был прыжок за пределы света. Под ними Дану содрогался в экстазе мучений, его камень превратился в глину под воздействием приливных сил, тело сотрясалось от ударов обломков.

Это был Судный день.

Но и для сьельсинов тоже. Их пир превратился в голод, триумф — в разгром. Варп—двигателям их могучих кораблей требовались часы и дни, чтобы достичь готовности — перемещение такой огромной массы требовало гораздо большего, чем для наших кораблей. В таких ситуациях сражения с Бледными превращались в своего рода погоню, когда корабль-мир разгонялся до релятивистских скоростей, устремляясь прочь от планеты, пытаясь опередить орудия людей, пока выигрывал время. Чем дольше продолжалась такая погоня, тем ближе луна сьельсинов приближалась к скорости света, тем меньше оружия могло настигнуть их. В конце концов, они оказывались в безопасности от наших ракет, бомб, от пушек MAG и даже от торпед с антиматерией. От всего, кроме самого света...

Света и темного света.

Луч темной энергии с легкостью опережал свет, прокладывая пространственно-временной туннель сквозь отступающие корабли сьельсинов. Один за другим, эти луны превращались в кратковременные солнца, зажженные тьмой, а не светом.

В течение двадцати тысяч лет оружие мерикани было спрятано, сначала в хранилищах Воргоссоса, а затем на борту «Демиурга». В тот день оно было раскрыто, показано глазам Наблюдателей. Именно поэтому Ушара подчинила «Демиурга» своей воле, именно поэтому она натравила наших людей на нас.

Ибо в незапамятные времена человек, дитя своего создателя, сам создал разум по своему образу и подобию. В тот момент, в той битве, Ушара поняла, увидела, что человек породил существ, подобных ей самой. Более слабых, более низших, пленников грубой материи своего рождения, но дальновидных, как сами Наблюдатели, и мудрых. И они научили человека секретам вселенной, так же как Наблюдатели научили сьельсинов в их колыбели.

Они дали человеку оружие и средства для уничтожения не только Бледных слуг Наблюдателей, но и самих Наблюдателей. Увидев это, Ушара поняла опасность, грозящую ей и всему ее виду.

Человеку были переданы средства для их уничтожения, а мне был дан приказ.

Неудивительно, что она хотела уничтожить нас.

«Лорд Марло, сэр, подождите! Я устал!» — раздался сзади крик Уильяма из Дану. Мальчик устал и начал слабеть, так что, несмотря на ранение, я опередил его. Обернувшись, я обнаружил, что адские псы все еще преследуют нас. Люди Холдена были в пятидесяти шагах позади. Мы прошли милю, может быть, две по длине «Демиурга», продвигаясь к бушприту, к рулевой рубке и мостику, где Сирота и Эдуард руководили сражением. Направление нашего движения не уводило нас глубже в корабль.

«За мою спину!» — велел я, снова зажигая меч, который все еще был в моей руке. Развернувшись, я пошел обратно по трамвайным путям, заметив приближение примерно тридцати человек. Преследование рассеяло их. Нас догоняли не тридцать человек, а два, потом один, потом четыре.

Увидев это, я улыбнулся, но — подумав о Гошале и его товарищах — сразу стер с лица улыбку.

Они совершили ошибку.

Ушара совершила ошибку.

Мне не нравилась мысль убивать этих людей, но я не мог их спасти. Единственный известный мне способ спасти их находился в черном городе, удаленном на бесчисленные световые годы и бесчисленные триллионы лет. Им не оставалось ничего, кроме смерти, и фуга не будет спасением. Смерть освободит их, передаст их в руки того, кто ждет в конце времени.

«Почему она не разнесет корабль на части?» Кассандра встала рядом со мной.

«Может быть, она не может», — ответил я. Возможно, те же элементы конструкции, которые не позволяли Наблюдателям видеть внутреннюю часть гигантского судна, мешали им просто уничтожить его. Она вывела из строя по крайней мере один из наших фрегатов, когда мы бежали с Дану, и, без сомнения, уничтожала наши корабли в сражении снаружи даже в этот момент. Что-то в этом было, чего я не понимал, какой-то элемент чуждой и нечеловеческой логики, который не совсем укладывался в голове. Я чувствовал, что ответ находится на грани моего понимания. В конце концов, я ответил: «Не знаю. Но ты должна увести детей».

«Я не оставлю тебя».

«Они будут в большей безопасности, если ты будешь с ними».

«Ты будешь в большей безопасности, если я буду с тобой».

«Анарьян...»

«Абба».

Первый из рабов Ушары догнал нас — обнаженный мужчина, испачканный кровью. Он нацелил на нас копье и начал беспорядочно стрелять. Его выстрелы прошли мимо, не задев ни один из наших щитов, и тогда он замахнулся штыком.

Я разрубил оружие пополам, но не убил его. Я знал, что это нужно сделать, знал, что защита детей требует этого, но все же колебался.

Кассандра не колебалась. Ее клинок рассек мужчину пополам.

Я посмотрел на нее, на ее оскаленные зубы, раздувающиеся ноздри, сведенные от ярости и ужаса брови.

Следующая группа преследователей остановилась, нацелив копья и ружья.

«Побег невозможен!» — закричали они и засмеялись.

«Тебе это нравится?» — спросил один из них, и это был голос Ушары. «Все эти убийства?»

«Замолчи!» — прорычал я.

Словно в ответ, Кассандра бросилась вперед, преодолев десяток шагов с джаддианской скоростью. Я окликнул ее и последовал за ней.

Давным-давно на Земле три брата защищали Рим от врагов. Трое сражались с тремя, и когда двое римлян были убиты, третий убежал, заставив врагов преследовать его. Это разделило его противников, так что в конце концов одинокий римский герой повернулся и убил первого из своих нападающих в единоборстве, нанося удары с отчаянной яростью. Загнанная в угол змея будет наносить удары, а мы были загнаны в угол.

Поэтому я не могу винить Кассандру за то, что она сделала. Если бы она подождала, враг перегруппировался, и мы оказались бы в меньшинстве. Точно так же, как римский воин должен был развернуться и сокрушить своего врага внезапной яростью, чтобы остальные не догнали его, мы должны были нанести удар.

Я бросился к ней, и вместе мы сразили врагов.

Где-то над нашими головами я услышал металлический скрежет металла о металл. Утры приближались, наконец-то нашли нас. Кассандра оставила троих убитых на полу туннеля и бросилась по коридору, чтобы добраться до следующей группы людей, прежде чем они сомкнутся. Рамантану присоединился к нам, пригнувшись всем телом, с клинком Олорина в руке, Отомно находился позади. Из зала позади раздался крик — детский крик. Девочки. Я оглянулся, надеясь найти ответы, но что-то огромное и отвратительное упало с крыши над нашими головами со звуком, похожим на выстрел, и ударилось о палубу не далее пяти шагов от меня.

Утр свернулся в кулак и развернулся, ударившись о палубу. Металлическая рука блеснула, подняв средний палец — его кончик выглядел как голова заколдованной кобры. Увидев врага, он бросился к ним, а сверху посыпались другие представители его вида. Не обращая внимания на новоприбывших, Кассандра завыла, опустив клинок, как гильотину, чтобы рассечь еще одного человека пополам.

Она оставила за собой след из тел. Дюжину мужчин или больше.

Столько же осталось.

Но утры были на нашей стороне. Они наскакивали друг на друга, спеша нам на помощь, и, хотя рабы Ушары открыли по ним огонь, на каждого уничтоженного приходилось пять новых.

Черные железные пальцы сомкнулись на лодыжках людей, утягивая их вниз, огромные руки прижимали сопротивляющихся к месту. Звук выстрелов затих. Битва закончилась.

«Уничтожить их, хозяин?» Это был голос Сироты, звучавший из динамиков в каждой металлической руке.

«Отец?» — спросил другой голос. «Уничтожить?»

«Не называй меня так», — сказал я, наблюдая за борьбой врага. «Держи их». Как их можно было спасти? Расстояние помогло бы. Отделить их от Ушары, чтобы она потеряла их в бесконечной ночи. Но ее тень все равно останется на них, ее отпечатки навсегда останутся в их сердцах. Обратившись к выжившим людям Холдена — моим людям — я отдал приказ: «Станнеры!»

Я замер.

Люди, которые остались охранять детей, столпились в коридоре, то приседая, то опускаясь на колени перед чем-то, лежащим на полу. Лицо Кассандры — залитое кровью — стало белым, как молоко. Один из мужчин взял рыдающую Ирэн на руки и отвернул ее лицо. Виктор стоял молча, не шевелясь, его душа скрывалась за закрытыми глазами. Я подошел к ним и, расчистив путь, обнаружил то, что и ожидал.

Молодой Уильям из Дану лежал, умирая, с зияющей дырой в груди. Выстрел — который прошел мимо Кассандры и меня, промахнувшись на много миль, — поразил храброго парня. Парня, который так походил на моего старого и изгнанного друга.

Не зная, что сказать, я вспомнил молитву, которую произнес Эдуард, когда мы с ним хоронили клона Валки в саду на «Демиурге».

«Вечный покой даруй ему, Господи, — пробормотал я, — и пусть вечный свет воссияет над ним...» Остальную часть молитвы я не мог вспомнить. Я молился не богу Эдуарда, богочеловеку из земной легенды, а своему собственному. Первому, Единственному, Истинному.

Тихому. Скрытому. Абсолюту.

«Он ушел», — сказал один из солдат.

В тот момент, когда он произнес эти слова, молодой Уильям улыбнулся. Это была не ужасная ухмылка одного из рабов Ушары и не гримаса боли. На лице бедного мальчика был покой. Видел ли он это своими смертными глазами? За пределами распространяющейся тьмы?

Свет в темноте?

Я опустился на колени и закрыл ему глаза.

Ирэн все еще рыдала, прижимаясь к солдату, который отвел ее в сторону. Виктор и другой мальчик только смотрели, ошеломленные. На мгновение эти рыданья были единственным звуком во всем творении — если не считать стука пальцев-ног утр.

Затем раздался другой звук, грубый, дикий, нежеланный.

Смех.

Мужчины — люди Ушары — смеялись. Все они.

Оглянувшись, я увидел их лица, все искаженные — некоторые под невероятными углами — чтобы лучше меня видеть. Я встал, выхватив станнер из рук ближайшего ко мне солдата. Проверив настройки, я направил его в лицо ближайшей марионетки. Шаровая молния ударила его прямо между глаз. Он засмеялся. Я выстрелил в него снова. Смех стал громче, на губах и языке у него выступила пена. Я выстрелил. Смех. Выстрел. Выстрел.

Наконец он замер.

Его братья все еще ревели, хихикали, улюлюкали.

«Ты все еще считаешь себя хорошим человеком?»

Голос донесся из-за моей спины, и его звук превратил мою кровь в лед, в мрамор.

Я не осмелился обернуться. Обернуться означало сделать это настоящим, превратить то, что могло быть ошибкой, обманом моего разума и слуха, в ужасную реальность. Но человек не может скрыться от того, что есть. Реальность сильнее наших надежд, наших мечтаний... Она сильнее даже наших страхов. А правда... правда не является ни мнением, ни его рабом. Сомневайтесь в ней, отрицайте ее, прячьтесь от нее сколько угодно: правда есть, и она ужасна.

Кассандра стояла лицом ко мне. На ее лице и волосах была кровь, а в изумрудных глазах не было ничего человеческого. И она улыбалась. «Ты все еще задаешь этот идиотский вопрос?»

Рамантану напрягся, почувствовав новую злобу, зародившуюся в женщине. Моей дочери. Моей девочке.

Мы не зашли достаточно далеко.

«Отпусти ее», — произнес я, сердце бешено колотилось в груди. Мне потребовалась вся воля, чтобы мой голос не сорвался, когда я повернулся к ней лицом. К моей дочери. К моему врагу.

«Отпусти ее!» — насмешливо передразнила Ушара. Лицо Кассандры пылало, как в лихорадке. «Тебе это нравится. Признайся». Говоря это, она приближалась ко мне, ее движения были неловкими, отрывистыми, как будто она была голографической картинкой, воспроизводимой в обратном порядке. Солдаты вокруг нее переминались с ноги на ногу, не зная, что делать. «Сражения. Боль».

«Отпусти ее», — повторил я.

«Вы думаете, что вы что-то значите, ничтожества». Она оглядела остальных, улыбаясь своей ужасной улыбкой. «Вы думаете, что он спасет вас? Вы ошибаетесь. Вы наши, как и они наши». Тут она повернулась, чтобы посмотреть на Рамантану, который стоял рядом. «Даже ты. Эта... новая плоть...» Кассандра — Ушара — оглядела меня, облизнув губы. «...не сможет защитить тебя. Не от нас». Она протянула единственную уцелевшую руку Кассандры и взяла в пальцы прядь моих распущенных волос. Ее взгляд был рассеянным, устремленным на что-то, что могли видеть только трупы.

«Кассандра, — сказал я, — Анарьян, послушай».

На мгновение зеленые глаза дрогнули, словно обнаружив меня. «Абба?»

«Музыка, Кассандра», — произнес я, не отрывая от нее взгляда. «Ты ее слышишь?»

В ответ я получил только улыбку, ужасно широкую. Слишком широкую.

«Абба!» — сказала она и засмеялась. «Абба. Абба. Абба! Она ушла!»

«Ты лжешь!» Сердце мое готово было выскочить из груди.

«Мы не можем лгать!» — сказала Ушара, но это само по себе было ложью. Они солгали, когда их иллюзия заставила меня поверить, что Кассандра мертва. Они солгали Энар, лгали сьельсинам. «Она ушла в ночь, которая ждет тебя. Ее ненависть открыла дверь!»

«Она не твоя, чудовище», — прошептал я.

Кассандра запрокинула голову, закатив глаза. Ее рука лежала на моей груди, губы приоткрылись, но не шевелились, пока слова вырывались из горла. «Если она тебе нужна... забери ее». Она непристойно высунула язык Кассандры. У меня внутри все перевернулось, а сердце почернело от ярости и отчаяния.

«Забери ее!»

В моем воображении я снова стоял рядом с качающейся колыбелью, местом рождения моего бога.

Камень был в моей руке, поднятый, готовый к удару.

Дочь была моей единственной связью с этой разрушающейся вселенной, этим падшим космосом, единственной вещью, которая имела значение. Если она уйдет... действительно уйдет...

Тогда я останусь один...

И я сделал единственное, что мог — то, что сделал бы любой достойный этого звания отец.

Я обнял свою дочь, крепко прижал ее к себе и заплакал, как будто она действительно умерла.

«Она не твоя», — повторил я дрожащим голосом.

Она рассмеялась — заставила себя рассмеяться. Солдаты вокруг нас подняли копья, но я крикнул: «Стойте!»

Рамантану напрягся, все еще держа в руке меч Олорина, готовый к бою.

Отомно двинулся вперед с криком: «Ба-Аэта-дох!»

Она все еще держала свой меч, прижав эмиттер к моей спине.

Достаточно было простого нажатия. Одного нажатия на переключатель.

Клинок ожил и прошел прямо сквозь мое сердце, направляясь к ее.

Я не предвидел, что это произойдет, и поэтому не смог остановить ее — да никогда не смог бы. Двое сьельсинов схватили ее, но было слишком поздно, чтобы спасти ее от самой себя... или спасти меня. Она осела, когда они оттащили ее назад, меч выпал из онемевших пальцев. Кровь вытекала красными струями из ее раненой груди, заливая доспехи, пропитывая одежду. Ее улыбка походила на разбитое стекло, смех булькающий, ужасный на слух.

Я не упал сразу, смог удержаться от падения — хотя бы на время. Вкус железа наполнил рот. Я стоял над ней, мое собственное сердце разрывалось, мир рушился у моих ног. Я не помню, как падал. Не помню боли. Все, что помню, — это ее глаза. Их зеленый цвет. Триумф в них.

Она ушла в ночь, которая ждет тебя.

Она ушла...

Ушла...

Мои пальцы коснулись окровавленной груди, на них осталось красное пятно. Я стоял на коленях. Когда я успел упасть? Она лежала на земле, и кровь ее жизни была озером, океаном вокруг ее драгоценного существа. Моя дочь. Моя девочка. Я слышал, как она кричала, когда акушеры положили ее в мои руки, маленькие ручки были сжаты в кулачки. Я плакал тогда, за нее, за себя и за мать, которую она никогда не знала.

Валка, молил я, Валка, я подвел тебя...

Я лежал на полу, мое лицо было всего в нескольких дюймах от ее. Глаза дочери были стеклянными, немигающими, широкими, как луны, и невидящими. Она ушла, ушла в ночь, как и сказала Ушара... и я ухожу за ней...

…в третий и, я молился, в последний раз.

Пусть все закончится. Эти слова звучали как похоронный колокол. Пусть все закончится.

Никогда. Никогда. Никогда...

Вот тогда-то я и увидел это в угасающем свете своего сознания. Одинокая слезинка блеснула в изумрудном глазу, скопившись у носа. Ушара не заплакала бы, ни тогда, ни в момент своего триумфа. Смерть стерла ее плотоядную улыбку. Я знал, что это была слеза Кассандры, и знал, что это было лицо той, кто умер свободным.

Эта последняя слеза упала, и ее цена была выше, чем цена всего творения.

Моей последней мыслью, когда меня поглотила тьма, было то, что мы оба увидим ее мать в следующий момент. Что Кассандра увидит ее впервые.

Затем бесчисленные руки подняли меня... в темноту.