Сириани Дораяика.
Он стоял там, под пылающим небом, с черным плащом, развевающимся на ветру. Обитающий в нем Наблюдатель продолжал свою неторопливую работу: со мной словно заговорила статуя, реликвия какого-то другого времени, горгулья, оставленная под дождем. Я видел трещины на лице Пророка, его кожа наполовину превратилась в камень. Спутанные рога, которые росли у него надо лбом, были сломаны и крошились, а плечи казались сгорбленными, спина согнута под странным для меня углом под черной как у жука броней и развевающейся мантией.
«Утаннаш изменил тебя, — сказал он мне, — сделал из тебя что-то другое».
Я не мог не улыбнуться. Я почувствовал, что в моей груди воцарился странный покой. Страх, который я испытал при падении тени, прошел, его больше не было.
«Я такой, какой есть», — сказал я.
«Возможно», — ответил Дораяика. «Но Адриан Марло мертв».
Да здравствует Адриан Марло... — подумал я, но промолчал, вместо этого заметив: «Посмотри на себя».
Дораяика сделал жест, как будто хотел развести руками. Вытянулась только правая рука, левая — та самая, которую я повредил во время нашей последней встречи, кисть, почти полностью превратившаяся в камень, — осталась прижатой к боку. «Я стану богом, — ответил Дораяика, — а ты — рабом».
«Твой бог — паразит», — возразил я. «Он пожирает тебя заживо».
Дораяика оскалил зубы. Когда он двинулся, кусочки кожи, похожие на каменные чешуйки, отслоились от щеки. Струйка крови, черная, как чернила, потекла слезой в дюйме от его темного глаза. «Мы — одно целое, Мечтатель и я. Одна воля».
«Его воля», — сказал я.
«Разве ты не выполняешь волю своего бога?», — спросил Дораяика.
Дану дрожала под нами, но Дораяика оставался невозмутимым. Был ли он действительно здесь? Или это была лишь проекция, призрак, созданный волей Наблюдателя?
«Ты притворяешься, что между нами есть какая-то разница, — Дораяика прикоснулся к кровоточащей щеке одним из еще работающих пальцев, — но в этом мы одинаковы: мы делаем то, что от нас требуют. Мы отличаемся только в наших мотивах. Ты хочешь сохранить это... жалкое существование — эту ложь. Я разнесу ее на атомы и даже меньше, чем атомы».
Передатчик Эдуарда все еще был зажат в моей руке. Но время еще не пришло. Я посмотрел мимо своего врага туда, где все еще стояли на снегу мои корабли. Уходите, — мысленно взывал я к ним, — уходите.
«Единственное различие, — сказал я, — в том, что твои боги не являются богами, родич. Их создал Утаннаш».
«Утаннаш лжет!» — прошипел Сириани.
Sarrātim...
Doaloth...
Голос Миуданара был подобен отдаленному грому, музыке Абсолюта, вездесущей, почти неслышимой.
«Они его создания», — произнес я. «Его слуги».
«Ты заблуждаешься». Улыбка Дораяики еще больше разорвала его окаменевшую плоть, так что на коже появилась еще одна трещина, и еще одна черная капля крови стекла к подбородку. «Утаннаш — один из них, самый ничтожный».
Несмотря на все его злодейство, я не верил, что Пророк Сьельсинов способен на ложь. Ни разу на моей памяти этот Принц Принцев не лгал мне. Но ему лгали. Миуданар. Ушара.
Разве не сама Ушара показала мне свой бунт?
Она выбрала свой облик не только для того, чтобы пробудить во мне желание, но и для того, чтобы вызвать жалость, чтобы извратить мой рыцарский порыв и привести меня к гибели. Таким образом, она показала мне правду — правду, которую подтвердил Рагама: что Ушара и ее сородичи открыто восстали против своего создателя.
«Твой бог убьет тебя, Дораяика», — вздохнул я.
«Мой бог убьет смерть, — ответил он, — и время. И все остальное». Говоря это, он опустил голову, направив на меня сломанные рога в знак угрозы. «Но мой бог и я — одно целое. Его победа — моя победа, и я войду в Иазир Кулах в его объятиях, а за мной — все мои рабы. Только мы сможем сбежать из этой тюрьмы-вселенной и войти в мир, созданный ими».
Я должен был почувствовать ненависть, глядя на это отвратительное лицо... но, услышав его слабый и хриплый голос, я пожалел его — хотя жалость не остановит мою руку. Вдалеке в воздух поднимался еще один из моих черных кораблей.
«Четвертый улетел...» — прохрипел у меня в ухе голос Холдена, сопровождаемый гулом других голосов. Ирчтани все еще кружили в небе, как овчарки.
Проследив за моим взглядом, почувствовав мое беспокойство, Пророк Сьельсинов сказал: «Ты отдаешь свою жизнь за этих... существ. Этих рабов».
«Они не рабы», — ответил я. Это было правдой. Они были хуже рабов. Они были изгоями. Мутантами. Прокаженными во всех смыслах, кроме названия.
«Ты поступил мудро, скрываясь от нас...» Дораяика покачнулся, но удержал равновесие. «... все эти годы. Ты не мог скрываться вечно, но ты прекратил прятаться... ради этого? Ради них? Ты гораздо больше, чем они. Ты — его инструмент. Ты — краеугольный камень, на котором все это держится». Здесь он поднял правую руку, и вот! Кровь потекла из расколотых пальцев. «Единственное, на чем все это держится. Я убью тебя, и его никогда не будет».
Голос Холдена шипел и плевался мне в ухо, пока весь Дану качался под нами.
Я не мог отключить связь, не раскрыв передатчик Эдуарда — не сняв палец с курка.
Вместо этого я открыл шлем, снял кофр с волос и патч сзади уха. Я отбросил его в сторону, оставив себя в полном одиночестве.
«Ты ошибаешься!» — прокричал я монстру, чтобы компенсировать потерю усиления костюма. «Убей меня, и он поднимет другого на мое место. Ты не можешь уничтожить его, родич. Ты уничтожишь только себя. Твои боги уничтожают тебя. Они используют тебя. Тебя не ждет ни божественность, ни рай. Твой путь ведет только к разрушению».
В этот момент небеса озарил свет, менее яркий и более отдаленный, чем взрыв, ослепивший Арго и его людей, но все же достаточно яркий, чтобы на мгновение затмить двойные солнца Дану. Когда свет померк, я увидел, как Дораяика смотрит вверх, не мигая, на это слишком яркое небо.
«Что это?» — спросил он, говоря в своей обычной высокопарной манере, медленно поворачивая ко мне лицо, не обращая внимания на этот свет, более яркий, чем солнце. «Это оружие...»
Ranka enir cahuthun bas-koshun genarosh...
Epishtumshu...
Kerioch bas-qoqorosh...
«. . . это дело рук предателей . . .» — сказал Дораяика, говоря человеческим языком. «Утаннаш вооружил вас, как Мечтатель вооружил Элу . . . это оружие богов».
С развевающимися на ветру волосами я сделал шаг вперед. «Прикажи своим кораблям отступить», — сказал я. «Уходи отсюда, или они будут уничтожены».
В тот момент Дораяика, устремив взгляд в небо, казался высеченным из камня. Двигались только его заплетенные в косу волосы и подол полуночной мантии.
«Rakanyi ejaayan», — сказал он наконец.
Они ничто.
Я жаждал нажать на спусковой крючок, начать действовать. Но я не был уверен — даже тогда — действительно ли эйдолон перед мной был настоящим, или это лишь какой-то трюк, тень, проекция, созданная Наблюдателями через звезды.
И я не знал, где находится Ушара, и хотя моя жизнь была достойным обменом на жизни Сириани Дораяики и его зародыша-бога... если бы я мог обменять себя на них и на Ушару тоже...
Но Кассандра все еще была здесь... и пять наших кораблей.
«То, что ты видишь, — лишь малая толика моей силы», — усмехнулся Дораяика. «Мои генералы создали армии на ваших плотинах. Мои — вы называете их колдунами — создали новые легионы химерических солдат. Мы сожжем ваш Вечный город и резиденции ваших лордов. Я буду лакомиться плотью вашего императора, а его внутренности скормлю своим рабам. А когда я закончу, и вся ваша империя превратится в пепел, я заберу ваш дом, вашу Землю, в качестве своего трона».
«Тебя здесь нет», — сказал я.
Дораяика оглянулся на меня. «Я там, где мой бог», — произнес он. «Мы находимся во многих местах. В этот момент я с моими генералами. Мы готовимся к концу».
«Императора нет в Вечном Городе», — ответил я.
«Неважно», — отмахнулся Дораяика. «Если я не могу заполучить Уганатая, я заполучу его трон. Ваш Вечный Город — это символ, как и ваша Земля. Они — якоря, которые держат ваш народ вместе. Когда они исчезнут, вы рассыплетесь и падете. Те, кто не поклонится мне — моему богу, которым являюсь я, — будут уничтожены. Те, кто преклонит колени, сохранят свои жизни. Ваши миры станут нашими пастбищами. Нашими стадами людей. Ваш вид будет служить. Как рабы. Как мясо. Как матки. И Утаннаш ничего не сделает. Не сможет ничего сделать. Потому что вы будете мертвы, а если вы мертвы, он никогда не придет».
Несмотря на угрозы Пророка, меня охватило странное спокойствие.
«Ты ошибаешься», — сказал я и сделал шаг ближе к монстру. Всего один шаг. Вдали раздался визг, когда репульсоры еще одного из моих черных кораблей заработали и подняли судно в небо.
«Это ты ошибаешься», — возразил Дораяика, — «Утаннаш...»
«В человечестве!» — рявкнул я, делая еще один шаг вперед. «Ты сожжешь наш город, говоришь. Мы сожгли наш дом! Это не сломило нас. И ты тоже не сломишь. Ты можешь сжечь Вечный город дотла, сжечь Землю во второй раз. Мы раскрасим наши лица их пеплом! Мы...» Я прервался, когда небо заполнили вспышки огня. Столбы дыма. Обломки какого-то корабля, падающего с неба. «Ты считаешь нас скотом. Добычей. Ты знаешь, как мы появились, родич?» Я выплюнул это слово, как проклятие. «Ты знаешь, что такое человек?»
Тишина.
Черные глаза Пророка сузились. В углу одного глаза образовалась капля крови.
«Мы охотники», — продолжал я. «И мы никогда не перестанем охотиться на вас. Мы научились преследовать нашу добычу до самой смерти. На протяжении миль. Дней. Световых лет. Столетий. Вы никогда не сломите нас — не всех нас. Пока мы дышим».
Улыбка Дораяики расширилась, пока я говорил.
«Но вы все умрете», — сказал он. «Когда мы вас используем. Когда последний из вас сломает спину, служа нам. Когда последний кусок его плоти накормит наших рабов.
Когда последняя из ваших женщин умрет, рожая наших детей, и ваш последний ребенок будет разорван на куски за нашим столом... вы умрете».
Спусковой крючок был в моей руке.
«Что ты выберешь?» — спросил я. «Завоевать эту вселенную? Или уничтожить ее?»
Nishebbērshi.
Голос, ответивший мне, исходил из уст Дораяики, но наполнял воздух, как туман.
Nishebbērshi.
Weh mos gherou.
Enīheren set mawaf.
Я слышал, как голос Дораяики следовал за ним, бормоча, шепча. «Мы сломаем это. Разорвем. Вырвем из его рук».
Наши глаза встретились, и я увидел... Я увидел...
Я увидел вселенную тьмы, лишенную звезд. Миры ночи и холода. Миры огня, согреваемые и движимые машинами. Космос, погруженный в хаос, отрезанный от света бога. Я увидел те спиральные башни, великие здания, которые Ушара показала мне своими глазами, но это была не империя людей, не моя империя ночи, а королевство Сьельсинов. Вселенная не была разрушена. Она была отрезана от всего. Там не было дороги, не было пути, ведущего к тому погруженному в темноту городу, к тому разрушающемуся святилищу, к той железной колыбели.
Наблюдатели не собирались создавать новую реальность. Они собирались отравить нашу, чтобы когда Абсолют вернется — как бы поздно, как бы долго это ни затянулось — не осталось ничего, что можно было бы спасти. Какое значение имело бы торжество добра, если от него осталось так мало?
«Твоя смерть — это ключ», — произнес Дораяика.
«Если ты в это веришь, — сказал я, — тебе следует убить меня прямо сейчас».
Улыбка на лице Дораяики расширилась далеко за пределы человеческих возможностей, обнажив влажные десны и стеклянные клыки. Губы треснули и раскололись.
Veih.
Inu.
In-gi.
Lā.
Ou.
Appha.
Appha.
Appha.
Нет.
Я услышал шум, похожий на звон колоколов, какофонию отвратительных звуков.
Мечтатель наконец проснулся, его голос смешался с голосом Дораяики, так что Пророк стал одной половиной этого двойного голоса.
Гармонией.
Песней.
Воздух наполнился раскатами грома, и, подняв глаза, я увидел огненные столбы, возвещавшие о приближении посадочных башен Сьельсинов. Мне хотелось закричать, повернуться к смигелям и кораблям, стоящим на льду. Но в этом не было необходимости. Рев огня заглушил пронзительный вой двигателей, и корабли взлетели. Все они. Все четыре, которые остались.
Улетайте. Помню, подумал я. Улетайте.
Дораяика сказал свое слово. Миуданар скажет меньше.
Колокола! Колокола!
В глубине моих глаз вспыхнула боль — реакция моего все еще слишком человеческого мозга на гиперпространственную природу того, что предстало передо мной.
Я услышал человеческие голоса. Крики. Ругань.
Затем небо озарилось ужасным светом, менее ярким и более далеким, чем тот, что ослепил беднягу Арго, но достаточно ярким, чтобы затмить все солнца — хотя бы на мгновение.
“Демиург» снова открыл огонь, и луч темной энергии рассек еще одну из инопланетных лун. Прикрыв глаза рукой, я едва мог это разглядеть. Когда зрение прояснилось, мой взгляд упал на землю у ног Дораяики.
На его тень.
Эта тень удлинялась, прорезая канал в лучах света, словно огромная рыба, всплывающая на поверхность воды.
Единственная оставшаяся рука Дораяики была поднята, и все его тело поднялось вместе с ней, словно тень подняла его в воздух — недалеко, не дальше, чем на расстояние вытянутой руки.
Один из моих черных кораблей взорвался.
Вдали я увидел его — третье солнце, низко сияющее в небе — и почувствовал, как у меня сжалось сердце.
«Нет!» Это слово было похоже на рев. Звуком без смысла. Звуком чистой силы.
Мой меч был в руке, лезвие — пылающим голубым лучом.
Не успел я сделать и двух шагов, как взорвался второй из четырех кораблей, ближе к нам.
Кассандра! Кассандра!
Это был снова Перфугиум.
Я позволил ей прийти. Я отослал ее.
И я заплатил за это.
Amma, ее драгоценный голос звучал в моих ушах. Мне так много хочется тебе сказать.
Адриан! Ее последние слова, сказанные по связи в бункере императора, последний раз, когда она произнесла мое имя... Я-
Тьма.
Прощай.
Только не Кассандра, подумал я. Никогда Кассандра. Никогда. Никогда. Никогда. Никогда.
Третий корабль взорвался почти прямо над головой, окрасив пейзаж красным пламенем, превратив лед в сердолик. Я бросился через пространство между нами, через время, превратив себя в волну, прилив, чтобы разбить Бледного Короля насмерть, но куда бы я ни повернулся, он стоял на моем пути, как Ушара.
Ярость — это слепота, так говорят схоласты. Но не ярость придала мне сил, не страх и не ненависть.
Это была любовь.
Любовь к женщине, которую я потерял.
И к девушке, которую я терял.
Последний корабль, висевший низко в небе, упал на лед всего в миле от нас. Его пламя окрасило мир в кроваво-красный цвет.
«Нет!»
Я прыгнул, превратив свой клинок в копье, направленное в сердце Принца Принцев.
Пальцы Белой Руки поднялись, сомкнулись вокруг острия клинка, не обращая внимания на то, что тот был из высшей материи.
Это не имело значения.
Дораяика держал оружие своей рукой.
Червь повернулся.
В тот момент я был Иршаном, потрясенным до глубины души крушением своего мира.
«Глупец». Дораяика опустился на землю, приземлившись так же легко, как ребенок, прыгающий со ступеньки. Он отбросил мой клинок в сторону, его длинные, заплетенные в многочисленные косы волосы развевались в горячем воздухе, белые, как снег. «Ты думаешь, что можешь противостоять нам? Ты?»
Я пошатнулся назад, ошеломленный своим прыжком и внезапной остановкой.
«Где твой бог, родич?» — спросил Дораяика, оглядываясь. «Почему он не спасает тебя?»
Тогда у меня не было ответа ни Пророку, ни змее, которая крепко обвилась вокруг его сердца.
«Разве я не говорил тебе... когда ты впервые пришел в мой дом, что Утаннаш покинет тебя?» — спросил он. «Разве я не предупреждал тебя, что когда ты будешь взывать о спасении, он не ответит?»
Я просто стоял там, совершенно опустошенный, чувствуя себя так же, как когда стоял у колыбели в храме Рагамы. В тот момент я мог разбить яйцо, разорвать круг причинно-следственных связей, который определил мой путь. Я мог бы жить другой жизнью. Тихий мог бы выбрать другого чемпиона — будь то Лориан или кто-то другой.
Только ради Кассандры я сдержался.
А Кассандра... Кассандра была...
Спусковой крючок был в моей руке. Средство, чтобы положить конец всему. Пусть Империя найдет способ убить Ушару, пусть они преследуют армаду сьельсинов до конца времен. Я сделаю то, для чего пришел — то, для чего родился.
Я хороший человек?
Ответа не было.
Не знаю почему, но я ждал его. Я прислушивался к той далекой музыке, небесным тонам, далеким и возвышенным. Не было ничего, ничего, кроме тени, нависавшей надо мной. И я засомневался.
Сириани Дораяика сделал шаг. Еще один.
Щелчок. Скрежет.
Белая рука исчезла в ниспадающем рукаве и появилась со скульптурным стержнем из черного металла, выполненным в виде кости. Я сразу понял, что это такое, отметил крепления, спусковые крючки.
Я никогда не видел его раньше, хотя и слышал о нем — в рассказе Каракса с Арамиса перед императором. Пророк сам выковал эту вещь, глубоко в недрах Дхаран-Туна. Долгое время он был очарован стилем жизни человечества. Нашей культурой. Нашими традициями. Нашими достижениями. Его рабы забрали многие из наших мечей в боях, и они попали в руки Пророка. Эти руки разобрали их, собрали заново, изготовили собственные компоненты.
Клинок Пророка появился на свет. Не синий, а почти белый, мерцающий, нечеткий, как луч угасающего факела. Сам воздух вокруг него вибрировал, а из самого меча вырывались небольшие разряды молний. Он был плохо настроен... но все равно его прикосновение было смертельным.
Дораяика не перепрыгнул через пространство между нами. Казалось, он почти не двигался. Скорее, лед между нами сжался, как будто сама ткань пространства была ковром, выдернутым из-под моих ног. Дораяика скользнул ко мне, его тело было неподвижно, за исключением руки с мечом.
Все, что мне оставалось сделать, это поднять свой собственный клинок, и только благодаря своему зрению я успел вовремя парировать удар. Дораяика видел глазами своего бога, а эти глаза видели сквозь время и через него не хуже моих. Ни один человек во всей вселенной не смог бы отразить этот ужасный удар. Ни один человек, кроме меня.
Я ожидал от него, пораженного и опустошенного сверхъестественным существом, обитавшим в его плоти, слабости, ожидал увидеть эту нечеловеческую руку и силу увядшими. Но ошибался. Мне понадобились все мои силы, чтобы отразить этот удар.
Все мои силы и обе руки.
Я отпустил курки.
Это было мое спасение, хотя я тогда еще не знал этого. Обеими руками я отразил натиск Пророка, шагнул в сторону и яростно замахнулся оружием на его каменную корону.
Шиому-Элуша полностью исчез, появившись сразу же по правую руку от меня. Он переместился в мгновение ока, переместился так же, как я двигался в битве с солдатами Небет Хат. Только мое зрение спасло меня, и я стал Адрианом, который вовремя отразил атаку. Блеск наших клинков сверкал на льду, когда мы скользили по потенциалам. В один момент мы занимали одну позицию, в следующий — другую, перемещаясь между позами, нанося удары и парируя, делая финты и контратаки. Мы были как серия неподвижных изображений, движущихся не в пространстве, а во времени. В один момент мы стояли с перекрещенными мечами, в следующий — с мечами над головой.
Тебе не победить.
Cadebayu wo.
Слова Пророка, смешанные с голосом его бога, обрушились, как гром. Я отступил, уходя от переплетения мечей. Дораяика не давил на меня. На мгновение показалось, что это просто Дораяика, когда он жестом указал на меня своим клинком. «Утаннаш бросил тебя. Признай это».
Я не осмелился заговорить.
«Ты один», — продолжил Дораяика. «Твои люди мертвы...»
Кассандра... — подумал я, и слезы потекли из моих глаз, широко раскрытых и твердых, как стекло, не обращая внимания на холод и пронизывающий полярный ветер. Кассандра... Мой взгляд нашел обломки ближайшего корабля — в миле от нас. Резервуар с антиматерией не разорвался при падении.
Куда делся передатчик? Я моргнул, огляделся в поисках его.
Кассандра...
Пусть все закончится, подумал я. Пусть все закончится.
Это было слишком. Все это... слишком.
Валка. Корво. Дюран. Паллино. Элара. Сиран. Гхен. Хлыст. Карим. Айлекс. Удакс. Кэт. Гибсон.
Валка... Валка... Валка.
Кассандра...
«Она мертва, родич», — сказал Дораяика, и Дану застонал под нами. Небо взревело, когда один из наших кораблей загорелся.
Она мертва...
Raka wemashu . . .
Ba-uvattaya . . .
Libbumka.
Он знал. Они знали.
Конечно, они знали. Миуданар видел все, что происходило в творении. Чудовищу нужно было только повернуть свой взор. Он видел мои корабли, видел сквозь них, каждый их зал и каждую комнату, раскрывшиеся перед его взглядом.
«Пусть все закончится», — повторил Дораяика мои слова. «Пусть все закончится».
Вот почему он пришел. Не чтобы убить меня, а чтобы забрать. Чтобы забрать у меня все. Мою последнюю радость.
Мои пальцы сжали рукоять меча.
Где передатчик?
Я искал его, опустив глаза.
Он, должно быть, упал в снег.
«Тогда убей меня», — сказал я, и казалось, что говорит кто-то другой, старый, уставший, измученный человек. Человек, которого уничтожил Самек, старик из Джадда, ждущий смерти.
Улыбка Дораяики была самой пастью ада. Я чувствовал его зловонное дыхание. Железо. Соль. Гнилое мясо. «Ты думаешь, я дурак?» — спросил он. «Я пришел не для того, чтобы убить тебя. Теперь я понимаю, что не могу этого сделать. Даже если я зарублю тебя двенадцать тысяч раз, он снова воскресит тебя, чтобы мучить меня. Нет. Нет».
Veih.
Inu.
In-gi.
«Ты мой», — сказал Дораяика.
Я поднял глаза. Дораяика приближался ко мне, не идя, а скользя по льду, двигаясь как космический корабль, смещая само пространство, через которое двигался. Затем оно нависло надо мной, держа в руке сверкающий клинок. Покачнувшись, оно ударило ногой о землю, топнув изо всех сил. Оно хотело, чтобы я поклонился. Опустился на колени. Сдался.
Когда я не шелохнулся, оно топнуло снова. «Junne!» — приказал он мне. «На колени!»
Я все еще не шевелился.
«Ты мой пленник». Дораяика приставил свой клинок к моему горлу. Мой собственный все еще гудел в моей руке. «Ты будешь моим пленником все дни своей жизни. Только Утаннаш может спасти тебя, а Утаннаша здесь нет».
Мое сердце было пеплом, как и моя дочь. Моя дочь, моя женщина, моя жизнь.
Во мне не осталось достаточно света.
Ни в одном человеке бы не осталось.
«Junne!» — снова топнул Дораяика, звук был подобен удару молота по камню.
Рука — холодная и твердая, как мрамор — легла мне на плечо. Я замер, не смея обернуться, когда в моей душе раздался голос, холодный и ужасный, как закат в грозовую ночь.
Torzu!
сказал он.
Torzu farzam! Biahu farzam!
Встань, прошептал он. Поднимись.
Тень упала на солнце, и, подняв глаза, я увидел ее, стоящую высоко над Дораяикой в чистом воздухе, между мной и не заходящим солнцем Дану: женская фигура, ее изгибы были покрыты черной вуалью, которая скрывала все, кроме ее пылающих глаз.
Повернув голову, я увидел еще пять ее образов, отраженных в пространстве-времени, образующих круг вокруг нас.
Эти ужасные колокола звенели в моих ушах, каждый удар — слог ее ненавистного имени.
Ushara! Ushara!
Она пришла за мной, пришла, чтобы предложить мне то, что она предлагала мне на Сабрате: себя. Я не хотел ее тогда, тем более не хотел ее сейчас. Но я не пошел бы по другому пути, если только Рагама или сам Абсолют не появились бы и не спасли меня. И Сириани был прав — хотя я в душе взывал о спасении — мой бог молчал.
Я был мертвецом, десять тысяч раз.
Только не это, помню, подумал я и сжал рукоять своего меча так, что заболели кости. Только не это.
Когда я опустился на колени? Я не мог вспомнить.
Сириани Дораяика все еще стоял надо мной, меч мерцал в его руке, длинные заплетенные волосы развевались на ветру. Огонь перекинулся с разбившегося корабля на перерабатывающий завод, ветер разносил пепел. Дирижабль горел.
Время как будто остановилось.
Am etoch ge tel.
Тебе не нужно умирать...
Это был голос Ушары, глубокий и холодный, который наполнил меня в тот момент. Она стояла на небосводе, высоко над сломанной короной на голове Дораяики. Вуаль, покрывавшая ее с головы до ног, каким-то образом ничего не скрывала, и я увидел ее покрасневшие глаза. Куда бы я ни смотрел, я видел их. ...Я видел...
Я увидел погруженную во тьму вселенную, последние звезды превратились в угли. Я увидел целые миры, построенные вокруг этих углей, ужасные клетки из металла и камня, построенные для того, чтобы содержать в них еще не погибших сынов человеческих. Я увидел бесконечный город, похожий на город Ллесу, и в то же время непохожий на него. Там возвышалась еще одна из огромных спиральных башен, еще одно вавилонское сооружение с колоннами и извилистыми террасами. На его вершине собралась огромная толпа. Мужчины и женщины, все они стояли на коленях, прижимая лица к камню при виде появившейся фигуры.
Он был величественным, как любой повелитель людей, с волосами цвета воронова крыла, бледным лицом, вечно молодой, сильный, ужасающий на вид. Вокруг него развевались знамена, черные, как его волосы, и когда он поднял руку и барабанный бой стих, люди громко закричали. «Король Адриан! Король Адриан! Король Адриан!»
Это был я, а обнаженная императрица, стоявшая рядом со мной, была Ушарой, и я наблюдал за тем, как владыки всего этого темного царства подходили и целовали мои обутые в сапоги ноги.
Oi noan canse...
сказала она голосом, подобным крепкому вину.
Это может быть.
Oi noan faphen...
Так и будет.
Они принесли мне дань. Золото и драгоценные камни, специи, меха, ткани всех видов. Оружие и артефакты, свитки и священные тексты со всей вселенной. Женщины разрывали свои платья, чтобы предложить то, что было под ними, и были уведены железными солдатами через черные ворота дворца, чтобы никогда не вернуться.
Потом пришел последний, мальчик с волосами белыми, как кость. Он преклонил колени и предложил королю что-то на бархатной подушке. Король поднялся со своего трона, его одалиски расступились у его ног, как воды, и он поднял предмет с подушки мальчика.
Это был рогатый череп, кость превратилась наполовину в кристалл, прозрачный, как соль. Время стерло рога до основания.
Это была голова Дораяики, реликвия эпохи, настолько исчезнувшей из человеческой памяти, что ее значение было утрачено для всех, кроме черного короля и его бессмертной невесты. И я поднял череп за рога и поцеловал его, а поцеловав, отбросил в сторону, где он разлетелся на бесчисленные осколки. Лорды и короли, как нищие, бросились собирать осколки костей себе.
Слава...
...или...
...разложение.
И в тот же миг перед троном предстал Дораяика, а череп, разбившийся у его ног, был увенчан короной из живого золота.
Ее предложение было очевидным. Она поддержала бы меня, позволила бы мне занять место Дораяики. Человечество будет жить, возьмет на себя мантию Сьельсинов, мантию Энар, мантию умерших Вайарту и будет править до самого конца времен. И я буду жить вечно, и таким образом избегу суда Единого. У нее не было ни любви к Миуданару, ни родства с ним.
Мне нужно было только взять ее за руку, принять ее обещание, и она избавила бы меня от этого места, от моих страданий. Вместе мы убили бы Дораяику и его демона-бога и правили бы вечно. Все Сьельсины были бы уничтожены. С помощью «Демиурга» я бы завоевал слабеющую империю и взял Селену в жены. Наш брак завоевал бы мне любовь и преданность великих домов, но это был бы обман. Ушара была бы моей невестой и матерью моих детей.
Я видел ее протянутую руку краем глаза, как будто она просто стояла вне поля зрения.
Arpa ozian ol...
...od tol im nodan amsa.
Возьми мою руку, и все это будет твоим.
Все это произошло за время, необходимое Дораяике, чтобы в третий и последний раз топнуть ногой.
«Junne!» — прорычал он, скривив губы в ухмылке, уверенный в своей победе.
Я заморгал, глядя на это, на руку Ушары — очевидно, невидимую — слева от меня. Мне оставалось только схватить ее, выбрать ее и уничтожить Дораяику. Но я знал, что ее обещания пусты, знал, что ее гарантии ложные. Разве она не сделает со мной то же, что Миуданар сделал с Пророком? Разве я не умру мучительной смертью, задолго до того, как ее обещания сбудутся?
Есть другой способ. Голос, который прошептал мне тогда, мог принадлежать кому угодно. Моя рука крепче сжала рукоять меча. Пусть все закончится...
Я мог бы покончить с собой. Несомненно, я воскрес бы снова, спасенный, как уже дважды был спасен Всевышним. Я посмотрел на Ушару. На Дораяику.
Где было Тихий?
Где был мой бог?
Я не слышал его; музыка Наблюдателей — звон отчаяния — звучала слишком громко в моих ушах.
Пусть это закончится. Пусть все закончится.
Мне оставалось только повернуть запястье.
Не останется ничего. Ни боли. Ни... сопротивления.
Я бы сбежал от них обоих, сбежал бы от Дану совсем.
Но что-то удержало меня.
Сейчас я не могу сказать, что это было, почему я выдержал. Возможно, я боялся испытать веру Тихого ко мне, злоупотребить его добротой.
Где твой бог, родич?
Возможно, это был просто страх.
«Junne!»
Вниз!
Вниз!
Вниз!
Слова Пророка соединились со словами его бога, зазвенели, как колокола, в глубине моего сознания, смешавшись со словами Ушары, и оба — все трое — кричали, кричали, кричали... их шум заглушал всю остальную музыку.
Отдайся мне!
Atrah amiran de ol! Сдавайся.
Сдавайся!
Arpa ozian ol
Torzu farsa! Junne!
Встань! Встань! Junne!
Biah farsa! Junne!
Преклони колени или умри!
Gasvva ija wemma!
Kimis ū tamât.
Ol zir amsa!
…будет твоим!
Muqut ana libbi da’ummim sha ihakkûka.
Atrah amiran de ol!
. . . de ol! Пади в тьму, которая ждет тебя!
. . . de ol!
. . . ко мне!
Единственное слово вырвалось из моего горла, крик, какого я не издавал с того черного дня на Перфугиуме, и, все еще плача, я поднялся, нанося удар клинком по руке Ушары, нанося удар сквозь время, чтобы она не смогла ускользнуть от меня. Ни одна человеческая рука, ни один человеческий меч не могли коснуться этой безплотной плоти. Ни один простой человек не смог бы — даже за десять тысяч жизней — ранить эту светящуюся форму. Но мой меч смог. Мой меч вонзился в нечестивую плоть, которая вовсе не была плотью, и она сразу исчезла, черная фигура исчезла.
У меня был шанс.
Она оставила меня умирать, бросила на милость Миуданара.
Мой крик все еще звучал у меня в ушах.
Кассандра!
Я не умру, не остановлюсь... пока не отомщу за нее.
Клинок Дораяики опустился, падая как Белый Меч. Я схватил Пророка за запястье свободной рукой. Мне потребовалось все мое зрение, вся моя воля, чтобы удержать эту нечеловеческую руку. Наши глаза встретились. В этих двух черных озерах я увидел своего врага, обоих своих врагов. Я увидел Сириани Дораяику, Бледного Короля сьельсинов, Пророка этой нечестивой расы — ученого, правителя, Бича Земли.
И я увидел Наблюдателя, Мечтателя, полумертвое божественное существо, покровителя Сьельсинов, многорукого змея, который призвал Элу через звезды и сделал его великим. Я увидел его ненависть, его злобу — и его боль.
То, что он увидел во мне, заставило его моргнуть.
В этот момент я ударил головой по нависающему лицу Пророка. Почувствовал, как это лицо разлетелось вдребезги, увидел, как кости и хрустальная плоть падают, как стекло из разбитого окна.
То, что смотрело на меня из разбитого черепа Дораяики, было... Я не могу это описать. Это было одновременно ужасом и красотой.
Затем оно исчезло, и Дораяика исчез вместе с ним. Повернув глаза, я наблюдал за ними другим зрением, скользя сквозь время.
Затем они вместе бросились на меня, пронзив пространство-время, как пловец пронзает волны. Десять тысяч мечей были подняты против меня, каждый из них держался в одной из бесчисленных конечностей Наблюдателя, каждая конечность была Белой Рукой Сириани. Десять тысяч раз я отвечал на это, парировал каждый удар, отклонял каждый удар...
…каждый удар, кроме одного.
Я увидел, как лезвие опустилось, как повернулось запястье. Как опустилось острие.
Скользнуло.
Я мог бы тогда умереть.
Умереть... если бы не меч, который вмешался — голубой, как утраченное небо Земли, яркий, как солнечный огонь — и отсек Белую Руку от запястья. Мерцающее лезвие, выкованное Принцем Принцев Бледных, задрожало и выпало из безжизненных пальцев. Серебристый ихор дымящимся потоком упал на лед, и Пророк Сьельсинов отскочил, уставившись на меня тремя глазами с разбитого лица.
Затем в моем ухе прозвучало слово — последнее слово, которое я думал услышать когда-либо, — его музыка была слаще и сильнее, чем диссонанс Наблюдателей.
«Абба?» Она стояла рядом со мной, со снятым шлемом.
Я сходил с ума. Это было единственное объяснение.
«Ты в порядке?» Ее глаза были прикованы к Дораяике, который отступил на несколько шагов.
Она пнула Белую Руку.
«Ты мертва», — сказал я. «Корабли, я... я видел, как ты умерла».
Кассандра посмотрела на меня с выражением замешательства и беспокойства на лице. «Корабль ждет нас!»
«Что?»
Я огляделся. Красный свет, пожары, обломки корабля на льду...
...все исчезло.
Фокус? Я снова обратил внимание на монстра, стоящего перед нами. Дораяика склонился над культей своей руки, из его груди доносился странный хрипящий звук.
«Как оно может быть здесь?» — спросила Кассандра.
«Это неважно», — ответил я. Было ли все это иллюзией? Искажением света, импульсов в моем сознании?
Зачем?
Возможно, Миуданар еще не обладал достаточной силой, а может быть... может быть, Тихий не спас бы меня, если бы я покончил с собой в отчаянии и безнадежности.
«Нам нужно уходить», — сказал я.
«Абба!»
«Иди!» — я подтолкнул ее вперед, обратно к деревне. «Свяжись с Холденом, скажи ему, чтобы разворачивал корабль».
«Но... Абба...?» Ее глаза все еще были прикованы к Дораяике, который упал на колени и обнимал культю руки.
Передатчик был потерян, засыпан снегом, и хотя можно было найти его снова, я не смогу его использовать, ни за что, потому что использовать его в тот момент означало бы убить и ее. Без него, без «Создателя Пустоты», затаившегося в темноте наверху, я не могу быть уверен в конце Наблюдателя.
А Ушара исчезла — она была здесь всего мгновение.
Хотя существо в теле Дораяики было еще слабым, оно было рождено во времени за пределами времени, в темноте до появления света, в мире, превосходящем все миры, которые были раньше. Создатель всего сущего создал его, чтобы оно могло управлять звездами или следить за самой структурой мироздания.
Мы были всего лишь людьми, детьми обезьян, животных, возвышенными только по воле того, кто сотворил нас, и вооруженными только нашими мечами.
«Беги!»
Я последовал за ней, мчась по льду. Небо было объято пламенем. Над нами вздымались огромные столбы дыма, несущиеся по небу, пока корабли Лина и корабли врага падали на землю. Дану содрогался, как титаническое чудовище, делая последние вздохи.
Дораяика еще жил. Миуданар еще жил. Ушара еще жила.
Это было самое важное. Единственное, что имело значение.
Мы потерпели поражение.
Далеко впереди нас поднимались черные корабли, каждый из которых напоминал изящный наконечник копья, украшенный темными рельефами. Один из них стоял низко, раскачиваясь на своих репульсорах, его трап был выдвинут. Я мог различить фигуры людей на нем, в белой и красной броне.
Nābut!
Kianna!
Беги!
Ты не можешь сбежать!
Nābutam ul telê.
Kianeuyu mnu!
Молния пронеслась по небу, ударила в землю, но не исчезла.
Я обернулся, увидев черную фигуру, мчавшуюся за нами низко над землей. Слишком низко.
Я занес меч, чтобы встретить ее, приготовился вызвать клинок. Слишком поздно.
«Абба!»
Чудовище столкнулось со мной, и меня отбросило на лед и снег. На меня упала тень, высокая, ужасная, увенчанная костью. Я услышал звук зажигающегося оружия, и Кассандра перепрыгнула через меня — совершенно бесстрашная. Но ее клинок ничего не нашел. Дораяика исчез, испарился из существования. Пустой рукав мандии Кассандры развевался, как боевой штандарт; ее короткие темные волосы были подобны ореолу черного огня, когда она стояла между мной и моим врагом.
Это было последнее место, где я хотел бы ее видеть.
Холодный смех — больше похожий на смех людей, чем на смех Сьельсина — наполнил замерзший воздух.
«Ты все еще непокорен!» Голос Дораяики был веселым, с мрачной усмешкой. «Ты все еще сопротивляешься! Все еще! Разве ты не видишь их силу? Разве ты не знаешь, что это бесполезно? Вы — yukajjimn! Черви! Ваша раса обречена! Я положу ей конец! И тебе! И ему! Я отниму у Утаннаша его трон и заберу его себе!»
Тень вернулась, решительная, снова став Дораяикой.
Свет — совершенно бесцветный, настолько белый, что казался каким-то серым — сиял сквозь треснувшую и крошащуюся глазницу под одним черным глазом. Дораяика поднял культю руки, как будто хотел коснуться лица отсутствующими пальцами. Тот же свет сиял из его отрубленного запястья. Затем что-то выскользнуло, серебряный змей, похожий на одного из нахуте, но меньше, тоньше, не шире пальца.
Палец...
Еще один.
Еще один.
Из отрубленного запястья появилась рука, выползая из плоти Дораяики, как какая-нибудь рыба-паразит из жабр своего хозяина. Она была ярко-белой и светилась, как плоть самой Ушары, даже бледнее, чем мертвенная шкура повелителя сьельсинов. Она была шестипалой, но это была не рука сьельсина. У нее не было ни когтей, ни лишних фаланг.
Рука Миуданара.
«Видишь, что мой бог истинен?» — спросил Дораяика, протягивая руку. «Видишь, как он склоняется, чтобы помочь мне в этот час?» Пророк скользнул к нам, плывя по льду и снегу. В этот момент я уловил движение краем глаза и повернулся, ожидая увидеть Ушару, вернувшуюся и стоящую в воздухе над нами. Вместо этого там был еще один Дораяика. И еще один, и еще. Как один, они сунули руки в складки изодранной тоги, которую носили, и вытащили то, чего я меньше всего ожидал.
Ее ремесло было честным и безукоризненным: рукоять обтянутая кожей такого красного цвета, что казалась почти черной, навершие и фурнитура из позолоченного серебра, с единственным углублением для пальцев в защитном кожухе рядом с отверстием, из которого должен был выскакивать клинок.
Это был меч, которым без стыда мог бы владеть сам император. Император... или наследный князь Джадда...
...или Полусмертный.
Это был мой клинок, то самое оружие, которое Каим-Олорин дал мне в самом начале моих поисков.
Сириани Дораяика забрал его у меня, когда я был его пленником. И хотя я вырвал его двойника из другого времени, чтобы освободиться, оригинал — настоящий клинок — все эти годы оставался в руках Пророка. Он хранил его, носил при себе, как трофей и талисман.
Я думал, что больше никогда его не увижу.
«Кассандра», — произнес я. «Возвращайся на корабль».
Я протянул руку и расстегнул фибулу, которой был скреплен мой плащ.
«Я никуда не пойду!»
«Ты не сможешь с ним сражаться».
«Я не оставлю тебя».
Ее меч сверкнул в руке. Я зажег свой. Мы стояли плечом к плечу.
Улыбка Дораяики распространилась на оставшуюся половину его лица. Затем он набросился на нас, не проходя через пространство между нами. Все, что я смог сделать, — это вовремя поднять меч, чтобы парировать удар, прежде чем Дораяика исчез. Он появился снова, на этот раз на расстоянии. Исчез. Появился справа от Кассандры. Девушка успела только пригнуться, но она это сделала. Мой старый клинок рассек воздух там, где за мгновение до этого была ее голова. Она нанесла ответный удар, но Сириани исчез, скользя назад через пространство за пределами космоса. Затем он удвоил свои усилия, сделав выпад таким образом, что его клинок ударил в нее слева и справа одновременно.
Кассандра парировала оба удара, рассматривая двойную атаку как двух нападающих. Она отступила, по-видимому, не устрашившись. Я прыгнул мимо нее, целясь в глаза Дораяике. Король демонов отразил мой клинок своим, и свет проник сквозь его разбитое лицо. Кассандра замахнулась, и все существо мигнуло, меняя позу, чтобы поймать ее клинок.
Твой ребенок.
Ребенок...
Голос Дораяики заполнил воздух, как дым, исходя не из его губ, а сразу отовсюду.
Думаешь, у тебя еще есть будущее?
И снова Король-Пророк исчез, появившись перед Кассандрой, его клинок опустился, как лезвие гильотины. Я видел, как она умирала десятью тысячами способов, преследуемая Пророком через безграничные просторы времени, блокируя удар за ударом.
Она не могла сражаться с Пророком и его богом.
Никто не мог, кроме меня.
Если это продолжится, она умрет, умрет по-настоящему, а не в каком-то кошмаре, созданном Наблюдателем.
Бах!
Выстрел разорвал воздух и ударился в лед не более чем в пяти шагах справа от меня. Я обернулся, пытаясь найти его источник.
Наш корабль приближался, низко паря над льдом. Я чувствовал статический гул его репульсоров — он вибрировал в моей груди и стучал в зубах. На трапе стояли люди — люди Холдена — с оружием, нацеленным на Пророка. Я увидел, как зеленая точка лазерного целеуказателя нашла грудь в черной мантии, услышал еще один выстрел.
Дораяика только улыбнулся. Пуля прошла мимо.
Затем из копья человека, стоявшего на пандусе, вырвался луч бело-голубого света, продолжительный, сфокусированный, обжигающий. Этот луч прошел сквозь грудь Пророка, но, прожигая снег, оставил бесчисленные рассеянные линии.
«Подумай сам ...кому ты можешь противостоять?» — прозвучали слова из потрескавшихся и разбитых губ Пророка.
Дораяика, казалось, рос, глядя на приближающийся корабль, пока не стал в полтора раза выше любого человека — гигант, людоед, вылезший со страниц какой-то страшной сказки.
«Думаешь, что сможешь сбежать?»
Ирчтани приближались. Четверо из них падали, как стрелы, с разорванного войной неба. Крылья забились у меня над головой, я почувствовал, как когти сомкнулись на моих плечах, почувствовал, как мои ноги почти оторвались от земли. Через мгновение мои колени ударились о лед, и птицечеловек, схвативший меня, развалился на куски.
Мне нужно было сделать выбор.
«Заберите ее!» — закричал я. «Отступайте к Гододдину! Сообщите императору, что мы потерпели неудачу!»
Гододдин.
Дораяика не мог не услышать, а услышав, он полностью разрушил бы свой план. Гододдин был гораздо ближе, чем Форум, Авалон или Земля — и находился на пути. Оно пошлет свои легионы на Гододдин, чтобы сломить хребет всему человечеству, прежде чем завоюет его. Оно бросит все, что у него есть, на императора.
Я знал Дораяику, знал, что он не сможет отказаться, потому что, каким бы хитрым и коварным он ни был, он все равно оставался сьельсином и бойцом до мозга костей.
«Абба!»
Я увидел, как ирчтани поднял Кассандру в небо.
«Кассандра!» — крикнул я ей вслед. «Прости меня!»
Я знал, что если не вмешаюсь, не остановлю Дораяику, Пророк сбросит ее с небес. Поэтому я сделал то, что сделал бы любой отец. Я бросился обратно в бой, понимая в тот момент, что, возможно, никогда больше ее не увижу. Эта мысль больше не обжигала меня, еще совсем недавно считавшего ее мертвой.
Я люблю тебя.
Я бросился на Дораяику, мой клинок пересек бесчисленные потенциалы, чтобы пронзить сердце Бледного Короля. Но Пророк увидел, как я приближаюсь, увидел, как бесчисленные линии потенциала рушатся, как бумажные домики, и увернулся. Клинки столкнулись — оба мои — и зазвенели в полярном ветре, громче, чем колокола, возвещавшие о присутствии этого нечистого бога. С каждым ударом, каждым разрезом я простирал свое зрение дальше, чем когда-либо прежде.
Затем произошло нечто. Нечто, что я боюсь, не смогу объяснить.
Весь мир как будто исчез, размазался и сплющился под нашими ногами, так что мы ступали по бесконечной плоскости нашего мира. Весь Дану — все творение — стало тогда ковром под нашими ногами. Мы вышли за пределы призматического течения времени, поднялись над обычным миром четырехмерного пространства-времени. Отчаяние подтолкнуло меня дальше — выше — чем когда-либо прежде... в пространство за пределами пространства, в гиперпространственную реальность, по сравнению с которой вся наша вселенная кажется маленькой.
Мы все еще сражались, а вселенная плескалась у наших ног. Я чувствовал, как лед полярного дня Дану трескался под моими ногами, чувствовал, как дрожала планета, слышал визг двигателей, хлопанье огромных крыльев. Но в то же время... над всем этим и позади всего этого я слышал музыку.
Песню. Шум, похожий на звон колоколов... и тишину, глубокую, чистую и прекрасную.
Затем, как будто мы сражались на улицах какого-то города с высокими башнями, мы оказались в месте, где свет падал именно так, где углы выравнивались, и я увидел прямой путь.
Я увидел дорогу, по которой Дораяика дошел до нас, дорогу, по которой он преодолел пространство и бурлящие воды времени, чтобы добраться из Дхаран-Туна на Дану.
Я нанес зверю жестокий удар. Высшая материя встретилась с плотью, превратившейся в камень, и отскочила, как будто это была обычная сталь. Сириани Дораяика пошатнулся назад. Я продолжал атаковать, шаг за шагом, преследуя его. Я снова рубанул по каменной руке. Почувствовал, как лед застонал у меня под ногами — почувствовал что-то еще.
Холодный камень.
Дораяика упал на одно колено, поднял свой меч — мой меч — чтобы защитить свою рогатую голову.
Я замер.
Мы были вместе в тронном зале Дхар-Иагона, под белым каменным куполом, где Пророк сидел в одиночестве и беседовал со своими богами.
Мы были на Дхаран-Туне.
Я преодолел световые годы, чтобы добраться туда, но совершил это путешествие своими ногами.
В тот момент я увидел себя со стороны — фигуру в черных доспехах, с длинными волосами, закрывающими лицо, меч, сверкающий как солнечный луч, зажат в руке, затянутой в перчатку. Но это было лишь случайное сходство. Я увидел его истинную сущность: сияние, яркое, как солнце, фонтан, подобный тем, что изливают новую материю в космос, который мы так хотели уничтожить.
И я понял. Единому не нужно было спасать этого человека, этого червя.
Он послал его, наделил его силами, превосходящими все, чем может обладать существо столь ничтожное. Это существо пошло по прямому пути, по узкому пути за пределами времени, двигалось так же, как и мы. Он видел то же, что и мы.
Он покачал головой — я покачал головой. «Не лезь в мои мысли, чудовище».
Я почувствовал, как пальцы Наблюдателя ослабили хватку вокруг моего сердца. Слишком поздно.
Я почувствовал его страх.
Наблюдатель боялся.
Осознание этого заставило меня содрогнуться от ужаса. Страх перед Тихим — только он может напугать такое ужасное существо, как чудовище в сердце Дораяики. Страх перед самим собой. Но я не мог убить его, во всяком случае, мечом. Мне и не нужно было. Я сделал то, зачем пришел. Я изгнал Пророка и его бога с Дану. Я спас Кассандру и подготовил все для финальной битвы.
Больше нечего было делать.
«Видишь?» — спросил я. «Он боится, Дораяика, боится. Твой бог боится».
Из тела одержимого существа, стоящего на коленях у моих ног, раздался жалобный, хриплый звук. Осмелюсь ли я ударить его? Оно ударило светящейся рукой по черному каменному полу, плечи его задрожали.
Оно смеялось.
Rakayu sajarate . . .
Hoxmarh ti ge.
Это не страх...
Я отступил, напуганный звуком этого голоса. Он не был похож на человеческий: отчасти это был голос сьельсина, отчасти — монстра из-за пределов времени.
Следующие слова прозвучали из уст Дораяики, едва слышно и с придыханием. «Это ненависть».
Затем оно двинулось, расплываясь, растекаясь по всей реальности, так что показалось тенью, скользящей по бледным каменным стенам этого нечестивейшего из залов.
Я отступил, мелькая клинком, когда текучее чудовище устремилось ко мне через все пути времени. Атака за атакой, удар за ударом, удар за ударом.
Тогда я понял. Оно играло со мной, они играли со мной. Миуданар, возможно, был слаб от долгих тысячелетий одиночества и страданий, но он был чистой силой, чистой волей, чистой злобой — без истинной формы или сущности.
Я был червем.
Тем не менее, я держался, отражая удар за ударом. Но знал, что это конец. Я не мог победить Наблюдателя и его умирающую армию, как микроорганизм не может разрушить гору. Наблюдатель был — в буквальном смысле — силой природы, богом.
Я был — и остаюсь — всего лишь человеком.
Я едва увидел удар, который сразил меня, едва почувствовал лезвие, пока струящийся клинок не вонзился мне в живот. Какая-то периферийная часть моей силы, думаю, отклонила лезвие на ангстрем, так что удар, который должен был сразить меня в третий и, возможно, последний раз, лишь пронзил мой бок. Я рефлекторно схватил руку своего потенциального убийцы, почувствовал под пальцами светящуюся плоть, похожую на живой кристалл.
Лицо Дораяики было в нескольких дюймах от моего. Я встретился взглядом с его глазами — всеми тремя, черными-пречерными с красными ободками огня. Именно черный цвет действительно напугал меня. Было легко думать о Пророке как о пешке, жертве в этой игре богов и монстров, посреднике в этой войне во всем пространстве и времени. Я хотел спасти его, искупить его и всех его сородичей. Но когда я посмотрел в его пустые глаза, я увидел нечто гораздо худшее, чем чистая злоба Наблюдателя.
Я не увидел ничего.
Этот взгляд — эти глаза — были пустыми и безжалостными, как пространство между солнцами.
Дораяика хотел этого, хотел этого все бессолнечные дни своей жизни.
Он не был жертвой, не был пешкой.
Он хотел того, чего хотел его бог.
Он хотел Смерти.
Его сверкающие пальцы отпустили рукоять, торчащую из моего бока. Я сжал оружие — мое оружие — так крепко, что лезвие погасло.
Iagga ti-caihanar ba-okarin...
Сказал Дораяика.
Иди к своему богу.
Dababshum nillak.
Marerra o-tajun oyumn yelneto ji.
Скажи ему, что мы идем.
Горячая кровь стекала по моему боку, дымясь в морозном воздухе. Я почувствовал, как подкладка костюма сжимается, пытаясь остановить кровотечение. Но удар Дораяики пронзил мою печень, мои внутренности. Я умру, и медленно. Мучительно. Ужасно. Я споткнулся, отступил на полшага.
Эта сверкающая рука потянулась, чтобы схватить меня за горло.
Я сделал еще один шаг, почувствовал снег под ногами, увидел капли крови, окрашивающие белый цвет.
Мир задрожал, небо снова заполнилось огнем.
Я снова был на Дану, за тысячу световых лет отсюда.
Я опустился на колени, сжимая в руках незажженные клинки, прижал левую руку к боку.
Мой корабль ждал меня, и там, на его трапе, в окружении людей и ирчтани... стояла моя дочь.
Живая.