Форт Дин по-прежнему возвышался над городом, но новые постройки — некоторые из которых уже насчитывали несколько веков — тянулись террасами вниз, в сторону от города, к Зеленому морю. Там, где когда-то на каменистом плато, на котором был основан город, простирались обширные поля бромоса, теперь возвышались унылые верфи, известково-белый бетон которых нарушался только глубокими ямами корабельных пусковых шахт и короткими выступами диспетчерских вышек. Производство бромоса, столь характерное для жизни Гододдина, было перенесено еще дальше, на дальние холмы за пределами низменности. Реки были перегорожены плотинами, отведены в другое русло, перенаправлены в новые места. Весь облик планеты был изменен...

…ради войны.

Тем не менее, ядро старой крепости сохранилось, ее главная башня вздымалась подобно мечу, поднятому навстречу рассвету. И именно рассвет уже наступил, когда мы в этот раз приблизились к городу, обрушившись на него из ночи, навсегда лишенной дневного света.

«Там двор», — я указал через плечо Кетеван. Мне удалось прийти в себя после турбулентности при посадке на планету и ухватиться за спинку сиденья Кассандры своей когда-то пустотелой рукой. «Прямо за той стеной».

От каких захватчиков первоначальные проектировщики Форта Дин хотели защитить стены цитадели? Они были реликвиями другой эпохи — Золотого века Земли, с крепостными стенами с квадратными зубцами, по извилистым концентрическим дорожкам которых несли вахту часовые в белых костюмах, пользуясь неустанной помощью управляемых людьми дронов-наблюдателей. Колоссы, похожие на огромных жуков, крабов или крадущихся собак, двигались по нижним террасам, белые и красные, черные и золотые, а на асфальте, среди котонов, бесчисленные группы людей в черной форме уже занимались утренней зарядкой.

Кетеван высадила нас во дворе.

Легионеры стояли там, чтобы приветствовать нас. Как ярко сияли их копья в первых лучах рассвета, острые штыки белые, как снег, лица скрывали бледные шлемы. И среди них присутствовали марсиане в красных доспехах, с белыми лацернами и белыми перьями.

Но мои глаза — когда трап «Аскалона» был опущен и сладкий прохладный ветер пронесся по трюму — были прикованы к лордам и офицерам, которые ждали нас... и к принцу, стоящему в их рядах.

Он был высок, как и подобает повелителю людей, и тверд, холоден и отчужден, как далекие солнца. Долгие годы, прошедшие с момента нашего расставания, полностью изменили его, так что от мальчика, которого я знал, осталось мало — а может, и вовсе ничего. Его спина была прямой, плечи широкими, а лицо словно высечено из бледного мрамора. Он носил мускулистую кирасу легата из печатного адаманта, покрытого белой эмалью, как та, что я надевал на Форуме, с рельефным красным солнцем, чей нарисованный лик безмятежно взирал с его груди поверх рельефных фигур Артура…

...и Александра.

«Марло», — произнес он и схватился за золоченую рукоять меча, висевшего у него на поясе.

«Принц». Я остановился у подножия трапа, изучая лицо того, кто когда-то был моим учеником. Свои рыжие волосы — теперь коротко подстриженные — он скрывал под эмалированным белым шлемом, выполненным не в коринфском стиле марсианской гвардии, а в галльском стиле обычного легионера, если не считать короны из желтого золота на лбу, украшенной единственным рубином в центре.

«Теперь ты просто Марло, верно?» — спросил принц. «Я слышал, как ты лишился своего звания. Разве тебе не следует преклонить колени?»

«Даже не перед твоим отцом», — холодно ответил я. «Где он?»

«Он отдыхает», — ответил Александр. «Твой вызов вывел его из сна раньше, чем планировалось. Врачи приводят его в чувство. Тебя не ждали так скоро».

Теперь я понял, почему меня вызвали на поверхность. «Здесь ты командуешь».

«Я говорю от имени моего Повелителя Императора», — ответил Александр.

Я воспринял это откровение спокойно. Александр давно стал моим врагом. Я отверг его, да, посмеялся над ним. Но он натравил на меня убийцу.

«Сэр Грей!» — сказал я, обращаясь к одному из сопровождающих Александра. «Прошло много времени с тех пор, как мы виделись на Перфугиуме. Надеюсь, у вас все хорошо».

Пожилой директор разведки Легиона склонил голову. «Да, лорд Марло. Все хорошо».

Остальные члены приветственной делегации Александра состояли в основном из легионеров-стратигов. Некоторых из них я узнал, по крайней мере с одним из них мои пути пересекались в прошлом. Леонид Бартош присутствовал в битве при Беренике, где его победила собственная трусость. Бартош постарел заметно меньше, чем сэр Грей Райнхарт. Он был робким, коварным типом, политиком до мозга костей.

Его я не поприветствовал... А остальных?

Я знал их имена — некоторых из них. Керн был с Внешнего Персея, на другом конце Империи. Нихил Копаркар - с Центавра, одним из выживших после разграбления Несса и капитаном «Охотника». Затем была Амата Ремпел, которая присутствовала на Таранисе, когда Гектор Олива выступил против самого Пророка — эта история дошла даже до моего изгнания на Джадде. Она была единственной женщиной в компании.

«Примите мои соболезнования, — заявил я, — в связи с потерей Оганнеса Дору».

«Как ты смеешь!» — воскликнул Бартош. «Ты! Его убийца!»

«Он был предателем!» — ответил я.

«И это говорит человек, который угрожал сжечь Вечный город!» — огрызнулся хитрый стратиг.

«Это говорит единственный человек, который может предотвратить сожжение Вечного города», — парировал я, сделав шаг вперед. «Время позднее, милорд стратиг. Конец близок».

Стратиг Копаркар — благородный палатинский лорд, мало чем отличающийся от самого лорда Дору — переминался с ноги на ногу. «Сьельсины десятилетиями ничего не предпринимали...»

«Вы думаете, они спят?» — спросил я. «Они набирают силу. Собирают свои войска у Завесы, готовясь к следующему наступлению. Сириани Дораяика скопил армию во внешних провинциях — самый большой флот, который когда-либо собирался. Остатки всех разрозненных кланов, присягнувших Пророку на верность. Вы говорите, что прошло несколько десятилетий с момента их последнего нападения, стратиг. Я говорю, что до следующего осталось совсем немного времени. Мы должны действовать быстро: нанести удар, пока сьельсины не готовы».

«Что бы тебе ни пришлось пережить, - сказал принц Александр, - вижу, это тебя не изменило».

«Я изменился больше, чем ты можешь себе представить», — ответил я.

Брови Александра изогнулись под козырьком шлема. «Но в чем, интересно?» Его взгляд скользнул по мне, по моим простым черным волосам, по изменившемуся лицу. Кассандра появилась позади и встала за моим правым плечом. Позади нее стояли Анназ с Инамаксом и остальными ирчтани из моей гвардии. «Вижу, ты по-прежнему настаиваешь на том, чтобы окружать себя неудачниками».

«Когда-то ты был таким же неудачником», — парировал я.

Александр фыркнул. «Это правда? То, что говорят о тебе и Капелле? Они действительно натравили на тебя машину?»

«Это правда!» — горячо воскликнула Кассандра. «Ваша Капелла пыталась нас убить!»

Александр даже отступил на полшага. Придя в себя, он спросил: «Это ты бастард?»

Кассандра покраснела.

Мне пришлось поднять руку, чтобы остановить ее движение вперед. На Джадде это слово было справедливым поводом для насилия — так же, как и в имперском пространстве. Но здесь был принц Солланской империи, и какими бы ни были его манеры, бросать ему вызов было глупостью — и смертью.

«Моя дочь», — произнес я.

«У нее нет руки!» — заметил Александр. «Она ее потеряла? Или такой родилась?»

«Я — законнорожденная дочь своего отца!» — произнесла Кассандра. «Я потеряла руку в бою».

Александр повернулся и улыбнулся стратигам. «Неудачники», — сказал он, вызвав смех у некоторых присутствующих.

«Мой принц», — сказал один из сопровождающих, мужчина в конце ряда офицеров, с седыми волосами и бородой. «Не могли бы мы продолжить? Я хочу взглянуть на эту хваленую карту».

Его голос заставил меня замереть и пристально посмотреть на него.

Я не узнал его. Меня сбила с толку борода и звание стратига.

Но его голос...

Я узнал его голос.

«Лин?»

«Здравствуй, Адриан». Последний стратиг опирался на трость с медным набалдашником. Берет, который он носил, скрывал его волосы, но борода, покрывавшая его щеки и подбородок, была скорее белой, чем черной, занимая большую часть некогда знакомого лица.

«Друг мой!» — воскликнул я, двигаясь к нему. «Сколько лет!»

Бассандер Лин шагнул вперед, переложив трость в левую руку, неуклюже вытягивая правую. Травмы, полученные им в битве при Беренике, оставили его избитым и сломанным, все кости были раздроблены. Имперским врачам удалось собрать его по кусочкам. Казалось, что сам процесс поднятия руки причинял ему боль. Когда я приблизился, он застыл.

Его глаза были широко раскрыты, как хурасамы, а рука, которую он протянул мне для рукопожатия, безвольно повисла. «Что с тобой случилось?»

«Я переродился», — ответил я ему.

Рука, которую Бассандер Лин протянул в знак дружбы, упала, когда он опустился на одно колено, не обращая внимания на обстоятельства, на нашу аудиторию, на принца, стоявшего менее чем в пяти шагах от него. «Возрожденный», — произнес он, взяв мою руку, чтобы поцеловать ее.

Я убрал руку. «Вставай, Лин».

Затем снова протянул ему руку — на этот раз, чтобы помочь ему подняться.

Стратиг-патриций застонал, поднимаясь. «Ты говоришь, что конец близок», — сказал он. «Значит, Мать-Земля вернется к нам?»

Я посмотрел Александру прямо в глаза, отвечая Бассандеру Лину. «Я не Избранный», — произнес я. «Не Возрожденный Бог-Император и не претендент на этот титул. Я здесь не для того, чтобы занять трон, а для того, чтобы свергнуть Дораяику с его трона». Я указал на Форт Дин. «Я принес карту. Мои люди готовы установить ее. Не войти ли нам внутрь?»

Александр заколебался, посмотрел на своих стратигов. «Мне сказали, что эта... твоя карта невозможна».

«Не невозможна!» — раздался голос с пандуса за моей спиной.

«Не невозможна!» — согласился другой голос, более высокий, чем первый. «Невозможна только в том смысле, что вам это продали».

Сначала появились ноги существа: многопалые, уродливые, с золотыми браслетами на лодыжках. Его ногти были похожи на желтые когти, а ступни — на копыта. Соболиный плащ и набедренная повязка скрывали большую часть его уродства: рудиментарные конечности, искривленный позвоночник, испещренную оспинами плоть. По моему указанию он натянул капюшон на свои две головы, но даже тогда было понятно, что скрывалось под ним. Слишком широкий капюшон и углубление там, где между головами было пространство.

«Не стреляйте!» — закричал я. «Зверь мой! Он не причинит вам вреда».

«Что это, черт возьми, такое?» — воскликнул принц, широко раскрыв глаза под солдатским шлемом.

«Руки!» — закричал марсианский сержант, размахивая копьем. «Покажи свои руки!»

«Ни на Земле, — произнес мрачным голосом Сирота, — ни под ней... ни в воздухе, ни в морях…»

«...ни человек, ни машина не видели ничего подобного...», — закончил более легкий голос, и чудовище раскинуло руки — все три, его одеяние распахнулось, обнажив доспехи из золота и драгоценных камней, которые оно носило вместо кольчуги. «Я — Сирота».

«И я — Сирота, — сказал черноволосый, - Дитя Шайенн».

«Дитя Братства».

«Дитя Колумбии, которая в полном виде возникла из Разума Человека».

Значение этих имен по большей части осталось незамеченным. Прошло много времени, прежде чем один из стратигов — Ремпел, думаю, потому что уверен, что это был женский голос — прошептал: «Мерикании».

Это слово было подхвачено, разнесено эхом как среди офицеров, так и среди марсианских солдат.

«Мерикании? Мерикании?»

«Мерикании».

«Этот зверь мой!» — повторил я, стоя между ним и оружием людей. «Он связан со мной узами службы. Опустите оружие, он не причинит вам вреда!»

Тогда Александр, проявив мужество, которого я не ожидал от мальчика, которого забрал с Форума так давно, подошел к Сироте, Кассандре и мне. «Я спрашиваю еще раз, — сказал он, — и ответь мне честно, деймон: кто ты?»

«Деймон?» — повторил Сирота, и его мрачный голос стал еще мрачнее. «Деймон?»

«Не деймон, — возразил высокий голос, — хотя наша мать была деймоном».

«Мы — камбион», — сказал Сирота. «Наша плоть — ваша плоть».

«Наш отец был человеком».

«Наша мать — машина».

«Мерзость!» — воскликнул Бассандер Лин. «Марло, что это такое?»

Я не сдвинулся с места между центиманом и оружием принца. «Сирота предал Воргоссос ради нашего дела!» — пояснил я. «Он человек! Гомункул! Без каких-либо следов машины! Я привел его, чтобы установить здесь телеграфную карту. Он здесь, чтобы помочь!»

«Помочь?» — переспросил Александр. «Эта... штука?»

«Я буду служить», — сказал Сирота одним голосом.

А затем другим: «Я буду служить».

«Мне это не нравится, мой принц», — заявил стратиг Копаркар. «Экстрасоларианцы вероломны — это хорошо известно. Слово демона ничего не стоит!»

Леонид Бартош вступил в разговор. «Слова самого Марло ничего не стоят, Ваше Превосходительство! Он вероломен!»

Принц Александр окинул взглядом стратигов. «Адриан Марло — многогранная личность, Леонид. Сумасшедший, да. Высокомерный, безусловно. Но вероломный?» Он покачал головой. «Отец — я хотел сказать, мой Государь Император — всегда говорил, что ты - меч без рукояти. А я говорю, что ты всего лишь острие».

«Меня называли и похуже», — ответил я, не дрогнув под пристальным взглядом принца. «Командование тебе к лицу, Александр».

Рука принца поднялась без предупреждения, и ладонь в перчатке скользнула по моему лицу.

Я не был к этому готов, и удар повернул мою голову.

«Ты слишком много на себя берешь, старик», — прорычал он, и его открытая ладонь превратилась в обвиняющий перст. Марсиане предупредительно повернули копья. Но, вспомнив Эдуарда — его пример — я только улыбнулся и подставил другую щеку.

Ошеломленный этим явным безумием, Александр отпрянул. И тогда он увидел Кассандру, которая стояла, положив руку на рукоять своего единственного оставшегося меча. Выбрав новую цель, он рассмеялся. «Поглядите на это? Однорукая девушка и ее птицелюди против марсианской стражи?»

«Раздор — это они», — пробасил Сирота, и его мрачный голос, казалось, доносился из-под самой земли. «Они повсюду, в любое время, в любом месте, они...»

«...они настраивают нас друг против друга. Брата против брата».

Александр обернулся к центиману и заглянул под его капюшон. «Покажись, зверь!»

По изменению формы широкого капюшона я понял, что существо смотрит на меня.

«Я отдал тебе приказ!»

Я кивнул.

Три руки поднялись, откинули одежду, обнажив две головы зверя.

«Черная планета!» — выругался сэр Грей Райнхарт.

Сирота ничего не сказал, лишь прищурился от света, прикрыв все четыре глаза корявыми пальцами. Увидев, как он съежился, я понял, что Сирота никогда раньше не стоял под светом солнца и не дышал свежим воздухом под открытым небом.

Но он ничего не сказал, не шелохнулся, когда имперские войска отступили, марсиане ощетинились, люди разразились проклятиями и упреками.

Александр посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, его лицо совершенно не скрывало отвращения. «Кем ты стал?»

Я посмотрел на него. «Только тем, кем ты меня сделал», — ответил я. «Ты забыл Картею, дорогой мальчик?» Лицо принца стало нечитаемым. «Я подарил человечеству две смерти», — произнес я, поднял соответствующее количество пальцев и, загибая их, продолжил: «Одну от рук сьельсинов, другую от рук моего народа». Я указал на центимана. «Сирота не поднимал руку на меня — чего не скажешь о некоторых».

Александр только улыбнулся. «Отец был готов заключить мир с монархом Латарры, прежде чем тот раскрыл свое истинное лицо...» Его взгляд скользнул по изуродованному телу Сироты. «Если эта... штука может быть полезна... пусть служит. Коммандер Веда!»

«Да, мой принц?» Марсианин в красно-золотых доспехах офицера выступил вперед и поднял свое копье.

«Проследи, чтобы этот лорд... проследи, чтобы Марло и его команда неудачников находились под постоянной охраной. Проследи, чтобы их и этот... экстрасоларианский артефакт препроводили прямо в Штаб. Тор Ксантипп и Инквизитор наверняка захотят присутствовать при осмотре установки».

«Да, мой принц».

После этого Александр сделал шаг вперед, наклонившись почти по-заговорщицки. «Я никогда не желал твоей смерти», — произнес он. «Тебе просто нужно было научиться знать свое место».

Я посмотрел на него и впервые за этот день увидел в нем тень капризного мальчишки, которого взял в сквайры, съежившегося змея, свернувшегося в пустой оболочке гораздо более значительного человека.

Я называл его сопляком.

В этом ничего не изменилось.

«Мое место, — ответил я, — там же, где и всегда: между человечеством и его врагами, кем бы они ни были».