Три дня я пробыл на борту джаддианского корабля, будучи фактически пленником, хотя и имея преимущество над своими тюремщиками. Никто не осмеливался ко мне подойти, и хотя князь Каим отправился в город и дворец, где его приняли как почетного гостя, я не пошел с ним. Вместо этого мне пришлось наблюдать, как люди, верные императору, явились и забрали оружие Архонтов из трюма джаддианского корабля.

Пушку «Темный Свет».

Правильно ли я поступил, отдав ее им? Это оружие изменит ход межзвездной войны, даст Империи — и ее джаддианским союзникам — силу, необходимую им в грядущих войнах. Войнах против Содружества, против экстрасоларианцев, против всего, что еще скрывается в беспокойной Тьме. Оно казалось частью фриза «Демиурга», его изгибы и линии напоминали форму бедер, как будто это был какой-то ужасный мускул, свернутый кольцами, напряженный, готовый к прыжку. При виде его у меня скрутило живот. Люди, которые пришли за ним, очевидно, чувствовали то же самое, потому что, как только они отцепили его от зажимов, сразу же накрыли покрывалом.

За последние десять тысяч лет форма войн мало изменилась. Когда-то люди верили в непрерывный и постоянно ускоряющийся технический прогресс, верили, что инновации, рост и перемены будут всегда. Но те, кто исповедовал веру в безграничную наглядную силу человеческой науки, забыли об откровениях той же самой науки: что человеческий разум и чувства эволюционировали, чтобы выживать в джунглях, сражаться со змеями, находить фрукты.

Существует верхний предел того, что такие лазающие обезьяны, как мы, могут получить, могут понять о реальности. Потребовались деймоны Мерикании, чтобы подтолкнуть нас вперед, подтянуть нас вверх... так же, как Наблюдатели подняли Сьельсинов, которые без них, возможно, никогда бы не научились летать. Оружие, которое я тогда дал Империи — эта безделушка, выкованная теми сверхразумными существами, — стало первым реальным изменением за все годы. Его широкое применение впервые за всю историю человечества сделало возможным ведение войны со скоростью, превышающей скорость света. Эффективная дальность действия луча ограничивала такую войну радиусом действия в пределах светового года, но в пределах этого радиуса?

Смерть.

Меня вырвал из таких размышлений и созерцаний, которые для меня заменили сон, громкий звук марсианского гудка. Он прозвучал три раза.

Горн герольда.

«Адриан Марло!» — прогремел мужской голос, приглушенный корпусом корабля. «Адриан Марло, выходите! Вас вызывают!»

Я заметил, что обращения «лорд» не прозвучало, и грустно улыбнулся.

Одетый в простое черное платье, с подпоясанным белым кушаком по джаддианской моде, я накинул черный плащ и вышел из своей маленькой, но богато обставленной каюты.

Вездесущий ветер поднял мои длинные вьющиеся волосы, когда я вышел из корабля, и плащ затрепетал, как крылья.

Внизу стоял триас марсианских офицеров в сопровождении одного из имперских камергеров — андрогинного гомункула похожего на лорда Никифора, и схоласта в зеленом с золотом.

«Адриан Марло?» Схоласт поклонилась. «Я Тор Джулиан, имперский чиновник. Меня послали, чтобы доставить вас в Зал Короля-Солнца. Император ждет».

Джулиан была пожилой женщиной с седыми волосами и бледным лицом, с глазами цвета голубого стекла.

«Почему такая задержка?» — спросил я.

Она посмотрела на меня, лицо ее ничего не выражало. Она была хороша — настоящий схоласт, каких мало. «Император никого не ждет. Были... дела».

Это легкое колебание — возможно, незаметное для большинства людей — привлекло мое внимание.

«Дела?» — спросил я.

Джулиан не колебалась. «Идет война, сир».

Было что-то, что эта женщина не договаривала. Я пересмотрел свои воспоминания, пытаясь найти какое-то изменение, какую-то перестановку в этом разговоре, где был бы ответ.

Его не было.

Я был удивлен, что за те три дня, что я прождал, не появился ни один представитель Святой Земной Капеллы. Ни ножей-ракет. Ни убийц. Ни отравителей ночью — не то чтобы они могли застать меня спящим. Уже нет. Мое откровение о деймоне по имени «Корабль» заставило их насторожиться? Аврелиан и ему подобные усилили мою охрану, опасаясь моих угроз? Или этих угроз было достаточно, чтобы защитить мою жизнь даже от самых злейших врагов?

Тор Джулиан провела меня к флайеру. Белые здания с золотыми крышами и филигранной отделкой сияли в лучах бледного солнца. Деревья с темно—зелеными и черными листьями раскачивались на непрекращающемся ветру. Одно дело было отдать приказ Сироте, когда я покинул «Демиург» более недели назад, и совсем другое — увидеть мир, который я приказал центиману уничтожить, если не вернусь. Десять тысяч лет искусства и красоты, культуры, истории и знаний... и я пригрозил сжечь все это — сжег бы, если бы до этого дошло.

И люди. Все люди.

Но они были в безопасности — по крайней мере, от меня. Война все еще надвигалась на них. Сколько раз я видел, как этот город сгорал, как его острова падали с неба в серые, цвета металла, океаны, лежащие так далеко внизу?

Мы высадились в Кампусе Рафаэля, перед лестницей в Зал Короля-Солнца. Мраморное здание возвышалось над нами, его купол сиял на солнце, фасад и ворота были украшены героическими фризами из белого мрамора. Наша маленькая группа была лишь одной из бесчисленных сотен, поднимавшихся и спускавшихся по этим слишком широким ступеням.

«Полусмертный...» Я услышал знакомое слово, но не смог найти человека, который его прошептал. Оглянувшись, я увидел группу логофетов, остановившихся на лестнице выше меня. Их глаза были широко раскрыты, как поисковые лучи.

«Это он?» — еще один шепот, донесшийся до меня на ветру.

«Это действительно он?»

«Я думал, они убили его».

«Так говорят...»

«Говорят, его нельзя убить».

Наконец мы прошли под выкрашенными кобальтом сводами колоннады и через одну из боковых дверей в залы правительства. Тот же шепот преследовал меня, стихнув только тогда, когда Тор Джулиан и моя маленькая охрана вошли в лифт, который должен был доставить меня в Presidium Amaranthine, где находились залы правосудия Имперского Совета. Там принц-канцлер и его коллеги-лорды проводили свои заседания.

Телеграфная матрица, с помощью которой я должен был преодолеть световые годы и поговорить с Императором Человечества, находилась в этих залах и контролировалась людьми, ближайшими к самому Императору. Аврелианом и Советом. Исторически сложилось так, что эти люди числились в рядах моих самых ярых критиков, считая себя более преданными императору, чем император был предан самому себе, потому что он делил хлеб с такими, как я.

Я не увидел никого из них, когда подошел к арочным дверям голографического колодца, где мне предстояло снова увидеть императора.

Прошло почти четыреста лет с тех пор, как мы последний раз разговаривали, как мужчина с мужчиной, почти четыреста лет с тех пор, как я сильно ударил его по лицу.

Она была всего лишь Тавроси.

Всего лишь Тавроси...

«Вы должны обращаться к императору «Ваше Величество»», — сказал маленький андрогин. «Также допускается обращение «Достопочтенный Цезарь». Вы должны приблизиться на коленях, останавливаясь на каждом третьем шаге, чтобы полностью опуститься...»

Двери — две одинаковые створки из позолоченной стали, каждая весом в сотни фунтов — распахнулись внутрь. Освещенный зал и день, длившийся несколько недель, отбрасывали мою тень в темную комнату.

Я не преклонил колен.

«Милорд!» — воскликнул андрогин, осознав мое нарушение. Он поспешил за мной, его тяжелые ботинки звенели по мозаике. «Милорд, вы не должны!»

Я обернулся и посмотрел на маленького пажа. Существу было не больше двадцати лет.

То, что он увидел на моем лице, заставило андрогина застыть на месте. Его глаза стали почти такими же круглыми, как и лицо, придавая ему комичное выражение под белой повязкой, которую он носил поверх своей лысой головы.

«Ты меня знаешь?» — спросил я и засунул большие пальцы за пояс.

Генетический евнух кивнул.

«Тогда уходи», — произнес я, указывая на огромные двери.

Тор Джулиан и марсиане стояли неподвижно в арке позади, наблюдая поверх головы маленького андрогина.

На самом деле они ничего не могли сделать. Император дал согласие на нашу встречу — приказал, чтобы она состоялась. Как их гость, я должен был вести себя с должным достоинством. Любой другой гость был бы наказан за несоблюдение надлежащего этикета.

Но у них больше не было надо мной никакой власти.

Я не буду ползать, не буду преклонять колени, не буду унижаться... ни перед кем.

Никогда больше.

Я протянул руку и ухватился за одну из тяжелых дверей. Ее двойник закрылся одновременно с ней, соединенный невидимыми механизмами. Они захлопнулись без единого звука.

Помещение внутри было темным, в форме замочной скважины, так что короткий коридор вел в круглую комнату, где находился голограф. Пол был выложен мозаичной плиткой с драгоценными камнями, стены украшали порфировые пилястры, основания и капители которых были покрыты сусальным золотом. Весь потолок был отведен под проекционную панель, тускло светящийся кристаллический лист. Именно здесь, в сердце Presidium Amaranthine, лорды Имперского Совета принимали свои самые секретные звонки.

Замигали бледные огни. Я узнал завесу статического поля по периметру колодца. Это поле, настроенное гораздо слабее, чем любой телесный щит, замедляло обмен частицами через свою мембрану. Оно не остановило бы пулю или летящий нож-ракету, но блокировало медленный обмен молекулами. Эта технология была изобретена для удержания кондиционированного воздуха.

Она была очень эффективна для улавливания звука.

Никто за пределами этого поля не мог слышать, что происходило внутри.

Панель над головой засветилась голубовато-белым светом, и через мгновение передо мной появилась сверкающая масса, которая постепенно приняла форму человека.

Лицо императора заполнило все пространство передо мной, увеличенное во много раз по сравнению с реальным размером, так что он казался колоссом, каменной головой какого-то языческого идола.

«Лорд Марло», — произнес он странно ровным голосом.

«Больше не «лорд», если верить вашим слугам», — заметил я.

Массивное лицо Вильгельма расплылось в усталой улыбке. «Я слышал, ты поверг двор в шок».

«Я сделал то, что должен был сделать», — ответил я. «Вы знали? О Капелле?»

Император ответил не сразу.

Под его глазами залегли темные тени, а сами глаза утратили свой блеск. «Я... подозревал», — сказал он. «Quis custodiet ipsos custodes, мой старый друг...»

Кто охраняет охранников?

Кто наблюдает за наблюдателями?

«Ты... изменился», — сказал Вильгельм. «Твой голос другой. Твое лицо».

«Те ведьмы, которых вы называете священниками, убили меня», — напомнил я. — Мой... мой повелитель отправил меня обратно».

«Твой повелитель...»

«Вы знаете, кому я служу», — ответил я. «Он переделал меня, Вильгельм. Тело и волю. Воскресил меня из мертвых — как он воскресил меня однажды раньше».

Император замолчал. Что он мог сказать?

«Вильгельм», — сказал я. Уже однажды назвав его по имени, я осмелился повторить его. «Наблюдатель из Сабраты сбежал».

Его Величество опустил голову, так что его огромные глаза на мгновение оказались ниже моего подбородка. Он кивнул. «Ты... сказал Аврелиану, что твоя миссия провалилась».

«Да», — ответил я. «Помощник лорда Оберлина был кротом, созданным миносским колдовством. Он призвал на нас сьельсинов на третьем году наших раскопок». Я не упомянул об этом в отчете, когда в последний раз приезжал на Форум. «Они пробудили существо. Оно напало на моих людей и сбежало. Сейчас оно находится рядом с Дораяикой».

«Ты уверен?»

И тогда я рассказал ему о своем видении, показал шрам на руке. Рассказал ему об Ушаре, о ритуале сьельсинов — их жертвоприношении. Рассказал ему о ее силе — о том, как она сбежала. Он все это время молча слушал, прикрыв глаза. Его голограмма показалась мне странной. Слишком отполированной, гладкой. Несомненно, это был артефакт передачи. То, что мы вообще могли вести этот разговор, было свидетельством прямолинейности имперской инженерной мысли. В типичном телеграфе одна пара связанных частиц — соединенных нитью без нити — могла общаться через световые годы, одна загораясь синхронно со своим двойником. Это снизило скорость передачи данных до одного бита за раз.

Для общения, как у нас, требовались сотни, тысячи.

Когда я закончил, это размытое, светящееся лицо заговорило. «Мы сделали это», — произнес он, и его голос звучал одновременно старым и очень усталым. «Мы достигли конца истории. Мы снова живем в мифе, как в самом начале».

Я мог только покачать головой. «Ничего подобного истории никогда не было, Вильгельм», — сказал я ему. «Мы всегда жили в мифе, мы просто забыли об этом».

«Эти Исполины...», — сказал Вильгельм. «Скрытый...»

«Они всегда были там», — ответил я. «Разве вы не видите? Не их реальность была мифом, а наша. Наш маленький мир, наш человеческий мир. Наша политика и наша маленькая наука. Наши жизни... это был сон, Вильгельм. Мы наконец просыпаемся...»

Император долго молчал, обдумывая эту мысль. «Это кажется нереальным», — сказал он. «Тебе обязательно было убивать лорда Дору?»

«Лорд Дору был предателем», — сказал я без колебаний и сожаления. «Он был в сговоре с Капеллой и их деймонами. Он пытался убить меня».

Глаза Императора вспыхнули, и на мгновение я различил в них отблеск его прежнего острого, как бритва, огня. «Ты считаешь меня дураком, Марло?» — спросил он. «Он был ценным активом. Ты — ценный актив, возможно, мой самый ценный. Я не хотел терять ни одного из вас».

«Тогда вам следовало держать его подальше от меня», — ответил я. “Он растратил себя впустую».

«Ты сам себя растратил», — возразил император. «Я бы не послал тебя на Белушу, ты же знаешь».

«Вы странно это продемонстрировали».

«Ты гордый глупец, — сказал Вильгельм, — похоже, две смерти не сделали тебя мудрее. Я бы увез тебя подальше. Защитил. Ты был мне нужен, разве ты не помнишь? Ты забыл о Картее? Ты не верил в меня?»

Его слова сгибали мою шею, как ярмо, и по спине начало растекаться отвратительное чувство стыда. Я никогда не смогу рассказать об этом Лориану — если когда-нибудь увижу его снова. Он никогда не сможет простить меня, да и так уже никогда не простит.

«Я не думал...»

«Нет...» Император внезапно замолчал, изображение застыло на месте. Когда оно возобновилось, визуальные артефакты указали на некоторые проблемы с передачей. «...было ясно».

«Валка была мертва, Вильгельм», — произнес я. «Она умерла, служа вам, и пока то, что от нее осталось, еще развеивалось на ветру того проклятого мира, вы предложили мне замену? Как будто она была лошадью, которую враг выбил у меня из-под ног?»

«Мне жаль...»

Эти слова потрясли меня настолько, что я вздрогнул и посмотрел в лицо колоссу. Это был император. Императоры не извиняются.

«Я понял свою ошибку в тот момент, когда ты ударил меня, но тогда было уже слишком поздно», — сказал он. «Я не мог оставить твой поступок безнаказанным, но ты поступил правильно. Я хотел почтить тебя, предложить руку своей дочери в качестве утешения за то, что ты потерял. Она хорошая девочка, моя Селена... но я никогда не терял того, что потерял ты. У меня этого никогда не было».

Я закрыл глаза.

Это было самое лучшее извинение, какое я когда-либо слышал. Я почувствовал, как во мне возвращается привязанность к старику, более острая, чем когда-либо прежде.

«Селена с вами?» — спросил я, все еще не открывая глаз.

«Да», — ответил Вильгельм. «С тех пор, как ты отправил ее из Латарры с этим своим маленьким предупреждением. Это было очень рискованно и не очень умно, хотя черная бумага была хорошей идеей, должен признать. Тем не менее, я оценил твое предупреждение».

«Я почти сожалею об этом, — сказал я, — поскольку это привело Стратига Дору».

«Лорд Дору и Капелла были бы привлечены к любому действию, связанному с очищением Воргоссоса», — пояснил император. «Оганнес Дору был ветераном наших войн с Экстрами. Тайных войн, как ты понимаешь. Это было... до моего правления, до правления моей матери. Он провел двести лет в поисках Воргоссоса...»

Плитка у моих ног была встроена в мозаику, изображающую Достойных: Артура, Александра и Цезаря, Рамы, Рустама и Сонга, Кассия, Катана и Бога-Императора — самого Вильгельма. Мозаичист был скрупулезен, выкладывая мельчайшие кусочки мозаики — каждый размером не больше ногтя большого пальца ребенка — с хирургической точностью.

Я стоял на Александре, легко узнаваемом по его львиному шлему и белому линотораксу.

«Он считал меня агентом Кхарна Сагары», — заметил я.

«Он потерял людей из-за агентов Сагары. Своего собственного брата. Это научило его видеть Экстров в каждой тени. Отчасти это сделало его таким эффективным в охоте на них».

«Вам нужен был параноик?» — удивился я. «Чтобы иметь дело со мной?»

«Чтобы иметь дело с Кхарном Сагарой», — поправил Император. «С двумя Кхарнами Сагарами. Ты лучше всех знаешь, в какой опасности мы находились, между Воргоссосом и... и Латаррой».

Проекция запнулась?

Или Его Величество?

«Что стало с Воргоссосом?» — спросил я.

«Он наш», — ответил Император. «Он в наших руках».

«Его нужно уничтожить», — сказал я. «Капелле нельзя доверять его».

«Они не являются единственными хранителями», — возразил Император.

«Кхарн Сагара все еще на планете», — сказал я. «Его сотни. Все копии».

«Мы в курсе ситуации», — кивнул Вильгельм. «Дело под контролем».

Сделав шаг назад, чтобы не стоять на лице Александра Македонского, я произнес: «Я должен был уничтожить это место».

Император прищурился, услышав осуждение в моем голосе, но не стал спорить со мной. Вместо этого он отвел взгляд в сторону и кивнул, как будто кому-то, кого я не мог видеть. Он на мгновение закрыл глаза. «У тебя были средства», — наконец сказал он, стиснув зубы. «Я так понимаю, что у тебя его корабль».

««Демиург», — согласился я, - да».

«И я понимаю, что ты угрожал уничтожить мой Вечный Город».

«Я угрожал уничтожить всю эту систему», — поправил я. «Если мне не позволят вернуться к моей дочери».

«Твоей... дочери», — повторил за мной император. «От твоей женщины тавроси?»

«Валка», — произнес я. «Ее звали Валка».

Вильгельм только уставился на меня, и в полумраке его глаза казались огромными, как тарелки.

Мои руки сами собой сжались в кулаки. Я разжал их, произнеся: «Ваша жена однажды пыталась убить меня и вашего сына. Ваша Капелла добилась успеха и почти преуспела снова. Я бы избежал всего этого, если бы мог, и не рисковал ни вашим городом, ни своей жизнью. Я бы пришел к вам напрямую, но даже князь Каим из Джадда не знает, где вы находитесь».

Улыбка императора была тонкой, как бумага, его лицо заполняло всю комнату.

Была ли это боль в изумрудных глазах?

«Мне нужны ваши легионы», — сказал я. «Я не могу противостоять Дораяике в одиночку».

Губы Вильгельма шевельнулись, его изображение на мгновение перестало совпадать со словами. «Что ты намерен делать?»

«Нанести упреждающий удар», — ответил я. «В этот момент флот сьельсинов рассредоточен по звездному поясу в провинциях Центавра, недалеко от Завесы. Мы не можем точно знать, какой телеграф принадлежит самому Дхаран-Туну, поэтому нам остается выбрать цель наугад. Я предлагаю — при поддержке армады — атаковать флот сьельсинов с помощью всей силы Архонтиков мерикани. Это послужит сигналом — самым ярким светом, который когда-либо видела эта галактика. Они придут за мной. Дораяика и его боги. И когда они это сделают, я уничтожу их».

«Как?»

Я долго и тщательно обдумывал свой ответ.

«Наблюдатель, с которым мы сражались на Сабрате, был слаб», — сказал я. «Подозреваю, что существо, с которым АПСИДА столкнулась на Наири, было еще слабее... На этот раз все будет иначе. Я не верю, что оружие NEM, разработанное АПСИДОЙ, будет эффективным. Нам нужно что-то большее». Сирота и я много раз совещались наедине во время полета с Анники и еще много раз за те годы, пока мы стояли лагерем на орбите. «Среди оружия Архонтов есть одно — под кодовым названием «Создатель Пустоты». Оно проецирует энергетическое поле — радиусом до примерно одной десятой световой секунды — способное уничтожить все внутри».

«Все?» Вильгельм нахмурился.

«Все», — кивнул я. «Материю. Энергию. Не спрашивайте меня, как». Сирота сказал, что это оружие воздействует на саму квантовую пену пространства.

У тебя нет слов... — сказал он мне.

Нет понятий.

Нет средств, с помощью которых можно было бы это описать.

«Это оружие может полностью уничтожить Наблюдателей», — сказал я. «И их, и весь Дхаран-Тун вместе с ними. Но для его калибровки требуется время. Достаточно много времени. Необходимо будет вывести из строя столицу сьельсинов, чтобы она не смогла улететь в варп, и вдвойне важно удержать Наблюдателей в одном месте. Вот почему мне нужны ваши люди». Когда император не ответил, я добавил: «Когда Дхаран-Тун и Наблюдатели будут уничтожены, сьельсины останутся без лидера. Наступит хаос. Каждый из лейтенантов Дораяики снова станет маленьким королем. Они рассеются. Но у нас есть карта. С ее помощью ваши люди смогут охотиться на тех, кто остался, в самых отдаленных уголках Тьмы».

Я не сказал ему — и никому не сказал — как я намеревался удерживать Наблюдателей на месте, пока "Создатель Пустоты" готовился к стрельбе. Ни Эдуарду, ни Сироте, ни Кассандре...

Я ничего не сказал об «Астрофаге».

Ничего о «Пожирателе Солнца».

«Нельзя ли... уничтожить корабль-мир обычными средствами?» Голос Императора стал слабым, прерывистым.

«Нет, не дав Наблюдателям достаточно времени для реагирования», — возразил я. «Создатель Пустоты» действует мгновенно, или почти мгновенно. Он действует независимо от времени или расстояния. Задержки нет. Если он правильно откалиброван, то уничтожит все в радиусе действия цели».

«А если он... неправильно откалиброван?» Глаза Вильгельма сузились.

Я задал Сироте тот же вопрос. Центиман долго и пристально смотрел на меня, его четыре отвратительных глаза сверкали на разных лицах. Когда он наклонился вперед, зазвенели золотые цепи и браслеты.

Хаос, сказал он и схватился за подлокотники кресла тремя здоровыми руками.

Ад.

Оружие может уничтожить только атомы углерода в зоне цели или только нейтроны. В противном случае оно может выйти за пределы радиуса действия, оказывая случайное воздействие или принимая случайную форму. Это было... титанически опасно, и все, что не являлось идеальным выстрелом, не уничтожило бы Наблюдателя в его бесформенном виде.

«Мы не можем позволить себе, чтобы выстрел был менее чем идеальным».

Император снова замолчал, его глаза смотрели куда-то мимо меня, на то, чего я не мог увидеть. Что-то в этих глазах, в этой тишине, в неподвижности лица напомнило мне кого-то. Понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, кого.

Он напомнил мне Кхарна Сагару.

Не монарха, Гарендота; не куклу-ведьму, которая издевалась над телом и душой Валки; не любого из потомков, которых Гарендот срезал со своего Древа Жизни. Он напомнил мне старика, которого я впервые встретил на Воргоссосе, привязанного проводами и кабелями к своему трону.

«Вильгельм», — сказал я. «Вы в порядке?»

Зеленые глаза уставились на меня, суровые и страшные. «Я стар, Марло», — ответил он. «Для большинства из нас время не возвращается назад».

Время не вернулось назад и для меня, а пошло вперед. Вперед, в следующий мир, в следующую жизнь.

Но я не поправил его и не стал настаивать.

Когда Его Величество наконец заговорил, его голос был едва слышным шепотом. «С момента моего рождения на Земле прошло почти две тысячи лет. Две тысячи лет... и все еще этого недостаточно».

Ему не могло быть две тысячи лет, но сколько именно времени из этого он прожил в сознании, знали только он сам и его врачи. Прожил ли он семьсот лет? Восемьсот? Вряд ли девятьсот? Князь Алдия с Джадда приближался к тысяче, но люди Джадда были готовы пойти дальше в редактировании своих генов, чем даже Дом Авентов.

«Прошло почти столетие с момента последнего нападения сьельсинов».

«На Дакаре?» — спросил я, вспомнив, что Олорин рассказал мне, когда впервые прибыл к Аннике.

«Да», — ответил Вильгельм, зажмурив глаза. Казалось, он с огромным усилием подбирал слова. «Эта война должна была закончиться тысячу лет назад... Я должен увидеть ее конец».

Он умирает.

Эти слова прозвучали во мне, как удар колокола.

Тогда я увидел его таким, каким он был на самом деле, хотя еще не до конца. Старик, выпавший из времени, цепляющийся за жизнь не ради себя, а ради своего народа.

Я сделал шаг вперед и снова наступил на Македонского. «Вильгельм...»

«Сто лет ничего», — продолжил он, и последнее слово прозвучало горько, как горечавка. Его массивное лицо исказилось. «Могу ли я рассчитывать на то, что ты в последний раз будешь моим мечом?»

«Нет», — ответил я и увидел как удивление и ярость смешались на старом, знакомом лице. Я продолжил, шагнув вперед, так что оказался среди Достойных в самом центре комнаты, так близко к эфирному лицу императора, что мог бы коснуться его орлиного носа. «Но я буду стоять с вами, по правую руку. Если вы меня возьмете».

Аристократическая ярость исчезла с того постаревшего императорского лица. Император исчез, остался только Вильгельм Авент, уставший, изможденный. Возраст был странной вещью для палатинских лордов Империи. На его лице не было ни единой морщинки, даже в уголках глаз; его волосы — те немногие, что виднелись на увеличенном изображении, — были все такими же рыжими, как всегда, хотя император, несомненно, не брезговал косметикой, чтобы исправить медленное продвижение седины на своей голове.

«Очень хорошо, — произнес он, а затем, более мягко, — как странна наша судьба... что старые машины должны стать нашим спасением... что наш... наш старый враг должен уничтожить нового».

«Древние говорили, что пути Господни неисповедимы», — ответил я. «Что Он обращает зло во благо».

«Действительно...» Вильгельм замолчал, кашлянул. «Ангелы — это демоны, как ты однажды сказал мне. Но странно, что мерикани оказались нашими ангелами здесь...»

Я не стал спорить.

«Это возможно?»

«Победа?» — спросил я. «Да. Мне приказано принести ее».

«Скрытым?»

«Тихим, да», — ответил я.

«Тогда мы не можем потерпеть неудачу», — глаза Вильгельма сузились, как бойницы средневекового замка. Он долго молчал. «Я не сидел сложа руки в последнее столетие», — наконец произнес он.

Я сказал ему, что никогда не думал так.

«Пророк собрал свои силы, свои армии, но у меня есть свои. Почти вся наша армада развернута в провинциях. Я могу призвать их к себе одним словом».

«Сделайте это, — сказал я, — и я приведу «Демиург», чтобы он возглавил их. Мы встретимся со сьельсинами под звездами, вместе».

«Вместе», — согласился Вильгельм. “Очень хорошо... очень, очень хорошо...»

«Где вы, Вильгельм?» — спросил я.

Как мало я понимал, как много зависело от этого ответа. Сколько ужаса, сколько миллиардов жизней. И моя жизнь. Моя душа.

«Гододдин», — ответил он. «Я на Гододдине».

Гододдин. Я хорошо знал это место, пролетал через него, наверное, с дюжину раз, летая между фронтом и внутренними системами. Этот зеленый мир лежал прямо на главном торговом пути от Стрельца — и сердца старой Империи — до провинций Центавра, так измученных войной... и норманских провинций, которые были потеряны. Он лежал в пропасти между двумя рукавами нашей галактики, одинокий островок, затерянный в ночи, но со стратегическим доступом к большей части рукава Центавра, нашего главного театра военных действий.

Конечно, это был Гододдин.

«Тогда я приду к вам», — сказал я, поднимая лицо к этому сияющему колоссу. «Созывайте свои корабли. Все легионы. Мы начнем войну с ними и положим им конец, вы и я».