На Фессе, на Колхиде, я однажды воздвиг тысячу кенотафов своему Красному отряду. Из всех тех надгробий, из всех тех памятников только один был настоящей могилой.

Могила Гибсона.

В саду на борту «Демиурга» я построил еще одну — только одну — сложив камни на том теле, которое я завернул в знамя Воргоссоса. Затем с помощью Эдуарда я насыпал на камни земли, так что над тихими черными водами садового пруда вырос голый холмик, над тем самым уступом из темного камня, где давным-давно встретил свою смерть один молодой и глупый мальчик.

Свою первую смерть.

Теперь фиолетовые цветы покрывали этот курган, лежали на нем, как саван.

Трубчатые лилии. Их еще называют «ночные шапки». В какой древней культуре они ассоциировались с Богом Смерти и Сна?

Ответ ускользнул от меня — ускользает до сих пор — словно сквозь пальцы, как туман того фальшивого утра, как солнце, падающее мимо Атласа в окна моей кельи. Бюст того Гибсона и сейчас смотрит на меня, но не дает ответа. Ночью братья навели у меня порядок — убрали другой стул и две чашки, оставленные на подоконнике, — и ужасно перевернули мои бумаги. Я медленно приступаю к своей работе в этот день, такой близкой к концу — и все еще такой далекой. Я задерживаюсь сейчас, как задерживался тогда, наблюдая за вращением миров: оранжевым гигантом в небе, другими лунами... звезды отражались в пруду Сагары, их свет превращался в пену.

Мы оставили Аннику позади.

Как долго я стоял у могилы этого несчастного создания? Как долго сидел здесь, наблюдая, как солнце опускается за край Атласа? Сегодня — и большую часть завтрашнего дня — будет темно, солнце ушло за горизонт.

Тогда было темно. В саду еще царил полумрак, имитирующий восход солнца, а птицы на деревьях только начинали свою песню. Я чувствовал, что должен что-то сказать. Но сказать было нечего. Та, что лежала под этим курганом, была не женщиной, которую я любил, а насмешкой над ней. Я отверг ее и ее создателя, пытался спасти ее — и потерпел неудачу, как не смог спасти оригинал.

«Ты не похож ни на кого из наших воспоминаний!» — раздался высокий, чистый голос из-за деревьев за моей спиной. «Из воспоминаний нашей матери».

Прежде чем я успел обернуться, к чистому голосу присоединился низкий. «Время разбивается о тебя, как вода о скалу... для тех, кто имеет глаза, чтобы видеть».

«Видеть! Видеть!»

Фигура, которую я ожидал увидеть, сидела, скорчившись, на камне под одним из платанов, которые росли неподалеку, рядом с тем местом, куда я вернулся после того, как пал в битве. Она была огромной и уродливой, ее бесформенные плечи сгорбились под развевающимся плащом.

«Сирота». Я склонил голову. «Как долго ты здесь находишься?»

«Достаточно долго», — ответил великан.

Голова в бледном ореоле согласилась, прошептав: «Достаточно долго, чтобы увидеть».

«Увидеть».

«Увидеть что?» — спросил я, полностью повернувшись к великану.

То, что Сирота мог видеть то же, что и я, не было для меня секретом. Он был ребенком своей матери, а Братство видела время с такой ясностью, о которой я даже не смел мечтать. Но что он мог видеть своими глазами, знал только Сирота, и большое квадратное лицо за этими чернильными завесами черных волос лишь улыбнулось мне из—под платанов, а ответил другой — тот, с волосами, похожими на пух чертополоха: «Время — это не река, как ты знаешь».

«Оно — океан», — вставил черноволосый король. «В нем есть течения. Волнистость. Волны».

«Все люди путают эти течения, — сказал белокурый, — но все подчиняются им».

«Но ты, — продолжил черноволосый, — ты... ты другой. Время склоняется перед тобой, как цветы к солнцу, и вокруг твоих колен все неподвижно».

Сирота не двигался со своего места на скале. «Ты как великан, а твои сородичи — как муравьи».

«Они увидят тебя», — сказал черноволосый. «Когда ты покинешь этот корабль, они придут за тобой».

«Наблюдатели?» — спросил я.

«Ты такой высокий…» — произнес тот, что с нимбом из коротких белых волос. «Как они могут не срубить тебя?»

«Что ты здесь делаешь, Сирота?» — спросил я.

«Я?» — переспросила сначала одна голова, затем другая.

«Я? Я гуляю по саду». Он прижал правую руку к своей украшенной драгоценностями груди. «Мой хозяин...»

«Мой хозяин дал мне свободу на этом корабле».

«Дал нам свободу», — поправил его беловолосый. «Почему ты здесь, хозяин?»

«Потому что я хотел побыть один», — ответил я и повернулся, чтобы уйти.

Сирота крикнул мне вслед: «Мы никогда не бываем одни!»

Я остановился и, оглянувшись через плечо, добавил: «За это вы должны благодарить свою мать».

«О, мы благодарим!», — сказали обе головы одновременно, но не совсем синхронно. «Мы благодарим!»

«Мы благодарим!»

Вздох сзади возвестил о движении, и, повернувшись, я увидел, как Сирота поднимается — с хрустом колен, шатаясь на своих несоразмерных ногах. Он возвышался надо мной в своей черной мантии — высокий, как любой сьельсин. Под этой мантией он был практически голый, на нем имелось только набедренное повязка, подчеркивающая его увядшую мужественность. Половина сокровищ Воргоссоса — по моим ощущениям — висела на обеих его шеях. Серебряные, золотые, платиновые, палладиевые и иридиевые цепи свисали с него так, что казалось, будто он одет в рубашку из бесценного металла и камня.

Сирота провозгласил себя принцем — лордом давно умерших американцев, последним в роду Колумбии.

«Ты видишь время так же, как и я», — сказал я.

«И даже больше, чем ты», — ответил Сирота. «Наши глаза созданы нашей матерью...»

«...хотя наша плоть принадлежит роду нашего отца».

«Отца?» — переспросил я. Сирота назвал меня Отцом вскоре после того, как назвал себя, подразумевая своего рода усыновление. «Мальчика? Дэниела?»

Сирота вздрогнул — хотя и только белой головой. Черноволосый ухмыльнулся мне. «Адама», — сообщил он и выпрямился во весь рост. «В нас многое из того, что было запутано диким размножением вашего вида, снова приведено в порядок...»

«Но за определенную цену». Он раскрыл три ладони.

«Что ты имеешь в виду?» Слова существа наполнили меня беспокойством. «Объяснись».

Сирота рассмеялся, высоким и низким голосом одновременно. «Ваш вид не такой, каким должен быть. Каким бы великим ты ни был, ты не такой, каким он хотел тебя видеть».

«Он?» — спросил я. «Абсолют?»

Говоря это, одна из двух левых рук существа поднялась и поправила корону на черноволосой голове. «Твой создатель, да», — согласился Сирота. «Ты восстал, как и твой враг».

«Тебя беспокоит, хозяин, — спросила коронованная черноволосая голова, — что ты родился не таким, как мы? Что я — истинный наследник, законный наследник господства человека, а ты был рожден в банке?»

«Отойди в сторону», — приказал я.

Сирота на мгновение задумался, повернув одну голову к другой. Затем пропустил меня, собрав плащ в шестипалой руке, чтобы тот не волочился по зеркальной глади воды. Черные и голубые глаза следили за мной, с выражением недоумения на одном лице и едва скрываемой злобы на другом. Я не отрывал глаз от отражения чудовища, наполовину ожидая какой-нибудь пакости. Оно не нападало на меня с тех пор, как мы покинули Воргоссос, но напряжение всегда оставалось, монстр постоянно проверял границы данной им клятвы.

«Ты боишься того, что должен сделать», — прозвучал за мной глубокий голос.

Я остановился и покачал головой. «Я боюсь, что потерплю неудачу».

«Нет», — сказал монстр.

И снова: «Нет. Ты боишься, что это неправильно».

Заколыхались лилии.

От темных стен поднялся ветер.

На деревьях звенели колокольчики.

Не этот ли вопрос преследовал меня в самые сокровенные моменты? Я покинул Эмеш в надежде на установление прочного мира, надеялся найти расу благороднее и мягче, чем моя собственная. Вместо этого я нашел только ужас.

И все же...

Я все еще помнил, как Дораяика сжал руку Вати. Какая нежность была в этом жесте, какая сила чувств. Я хорошо помню, с какой болью кричал Отиоло, когда я убивал его ребенка у него на глазах — с болью, которую я тогда не мог понять. В Рамантану была верность и вера, более сильная, чем у простых смертных, а в самом Дораяике - благородство и странная честь, достоинство, которое я мог уважать — и которое я действительно уважал.

«Да», — признал я наконец.

«Продолжай сомневаться», — сказал великан. «Ты должен продолжать сомневаться».

И добавил: «Но верь».

Я посмотрел на существо — на этого монстра, рожденного для меня. «Сомневаться, но верить?»

«Ты боишься покинуть этот корабль, — сказала голова в золотой короне, ее крючковатый нос был виден в профиль, — его безопасность. Его защиту».

«Нашу защиту», — произнесли оба рта одновременно, напомнив мне о двойном голосе Рагамы.

«Они ищут меня, Сирота», — сказал я и, повернувшись, сделал несколько шагов прочь от кургана и платанов, вниз к воде, где когда-то встретил свою смерть, почувствовав сразу же желание увидеть свое отражение в той воде, откуда я упал во тьму.

«Я чувствовал их — внизу, на поверхности планеты — ищущих меня».

«Они не могут тебя увидеть, не сейчас», — заявил глубокий, мрачный голос позади.

«Не пока мы путешествуем», — согласился его двойник высоким голосом кастрата. «Не пока ты остаешься на борту этого корабля».

Наблюдатели могли видеть судно, движущееся в варпе, не лучше, чем вы или я. Именно так наши предки перехитрили своих сородичей, машины, в Войне Основания. Но “Демиург» был чем-то другим, чем-то большим. Детище Братства и творение рук Сагары, сама его форма была создана, чтобы сбить с толку глаза тех, кто был над нами. Издалека мы казались им лишь пятном, черным пятном на фоне еще более глубокой черноты, едва различимые. Но с близкого расстояния... даже если один из Наблюдателей найдет нас, посмотрит прямо на «Демиург» и мимо него, его очертания собьют его с толку.

«Но они найдут тебя», — прошептал темноволосый. «Это только вопрос времени».

«Знаю», — произнес я.

Они искали меня с тех пор, как я покинул Воргоссос, где Дораяика — на краткий миг — нашел меня в темноте. Я вырвался из его хватки, но знал, что он где-то там, чувствовал это время от времени, когда гулял по поверхности Анники или плыл между ней и черным кораблем, ставшим моим домом.

Их глаза.

«Я не могу оставаться на борту вечно», — сказал я.

«Нет», — согласился Сирота.

«Нет, — повторил он, — и ты должен быть осторожен, чтобы не привлечь их внимание».

Оба лица смотрели на меня с одинаковым напряжением. «Твоя... осведомленность, — сказал кастрат с льняными волосами, — твоя власть над временем... делает тебя более похожим на них. Ты двигаешься как они. Со временем...»

«Вне времени!» — поправил другой, поворачиваясь и сердито глядя на своего напарника.

Белоголовый на мгновение прикрыл глаза, как будто считая вдохи. «Это сходство...»

«Это различие!»

«...делает тебя еще более заметным».

К тому времени мы уже подошли к кромке воды. Вода была спокойной, и звезды, отражавшиеся в ней, казались прекрасными.

«Сколько их было?» — наконец спросил я, не глядя на великана, не глядя ни на что — видя только ее лицо, лицо той Валки, которая вовсе не была Валкой. «Сколько таких, как она, создал твой старый хозяин?»

Сирота не ответил. Не сразу.

«Сколько, Сирота?»

«Сагара никогда не был моим хозяином, хозяин».

«Хозяин. Хозяин».

Я повернулся и угрожающе посмотрел на великана. Он съежился, испугавшись моего пристального взгляда.

Я отвернулся, прежде чем он ответил, и почувствовал, как его слова, словно пули, пронзают меня насквозь. «Было... тридцать семь пар для размножения в серии “Ангелус».

Тридцать семь...

Была причина, по которой я не спросил об этом раньше. Я закрыл глаза. «Пары для размножения?»

Тридцать семь.

Сирота говорил просто, без ужаса и раскаяния. «Лорд Сагара надеялся выделить генетические факторы, которые делают тебя тем, кем ты являешься».

«Там были дети?» — спросил я.

«Эмбрионы, зародыши...»

«Только девять доведены до срока», — прозвучал басовитый голос. «Остальные были разобраны для тестирования».

Я должен был сжечь Воргоссос дотла, разбить его на десять тысяч кусочков, разнести все это на атомы и уничтожить голыми руками каждое воплощение темного лорда.

«Разобраны?» По моему лицу потекли слезы. «Убиты?»

«Надеялись, что твои свойства окажутся наследственными».

«И оказались?» Мой голос звучал за миллион световых лет отсюда.

Девять детей, и только Сагара и его рабы знали, сколько их еще... Вдруг я вспомнил дорогую Кассандру, дрейфующую в своем резервуаре, ее геном, сотканный на джаддианском ткацком станке. Ее круглое лицо. Ее маленькие ручки. Мысль о том, что инструменты раздавили, разорвали ее хрупкое тело, наполнила меня яростью — тогда и сейчас — более мрачной и туманной, чем слова.

Девять из них...

По меньшей мере, девять.

«Кто-нибудь из них был еще жив?» — спросил я. «Дети? Копии? Кто-нибудь из них остался в живых, когда мы захватили Воргоссос?»

Сирота не ответил.

Я повернулся, чтобы посмотреть на него, и был поражен. Великан наполовину отвернулся, оба его лица смотрели вниз, на освещенную звездами воду, а осанка была сгорблена, словно в страхе перед ударом. В тот момент он показался мне странно жалким, и я немного пожалел о своем гневе.

Тем не менее, я не извинился. Моя ярость была справедливой, мое возмущение — праведным.

«Мы... не знаем», — сказало чудовище.

Я не знаю, на какой ответ я надеялся, и поверил ли я в тот, который мне только что дали.

«Проект остановлен», — пояснил он, положив шестипалую руку на золотую корону.

«Проект провалился!» Лицо кастрата повернулось и посмотрело на меня бледными, широко раскрытыми глазами. «Он просто оставил последнего из вас на случай твоего возвращения».

«И теперь Воргоссос в руках Империи», — произнес я, чувствуя на языке горечь, как от цинара.

Сирота был подобен дереву, качающемуся на ветру. Драгоценные камни, висевшие на его шее, мерцали при каждом движении, а его голые, искривленные ноги топтали траву забвения. «Возможно, — произнес он, — возможно, было бы лучше, если бы ты уничтожил Воргоссос».

«И таким образом убил своих собственных детей?»

«Они не были твоими детьми, хозяин», — сказал он. «Ты знаешь это».

«Ты знаешь».

«Они были», — упрямо сказал я. «И не были».

Сирота раскрыл все свои ладони, позволив тому ответу, который он мог бы дать, выпасть из его пальцев.

Я отвернулся и снова сосредоточил свое внимание на пруду, сверкающему у моих ног. В саду было так тихо, что единственным звуком являлось пение воробьев и перезвон далеких колокольчиков.

Мир такой же мягкий, как океан...

«Сколько времени осталось до того, как мы доберемся до Вечного города?» — спросил я.

«Шесть лет», — ответил титан.

«Значит, время еще есть», — заметил я. «Прежде чем мы снова вступим в борьбу».

«Время? Да», — кивнул кастрат Сирота. «Время для сомнений».

Я успел увидеть, как правая рука гиганта закрывает рот головы слева. Я удивленно приподнял брови. «Это будет моя последняя кампания. Конец моей истории».

«Это то, что ты видишь?»

Я озадаченно моргнул. «А что еще может быть?»

Сирота покачал черной головой, и две левые руки сорвали правую от рта левой. «Человек делает то, во что верит». Левые руки удерживали правую, позволяя их лицу говорить. «Ты знаешь, что должен сделать».

Я знал.

Но почему Сирота боялся напомнить мне об этом?

«Ты хорошо служил мне все эти долгие годы, Сирота», — сказал я. «Если мы выживем, ты получишь свободу от меня».

Великан надолго замолчал. «Мы не выживем», — сказал правый, прекратив атаку на свою вторую половину. «Ни ты, ни я».

«Ни я».

«Пророчество?» — спросил я.

«Вероятность реальности в процентах», — пробасил черноволосый король. «Мы сделаем то, что должны сделать. Большего мы сделать не сможем».

Я не стал спорить.

«Но сомнение, — произнес беловолосый, — сомнение сделает тебя мудрее».