12 Горькие узы

Одиннадцать лет назад, за три недели до побега

Сапог скользнул по плитке, затем замер. Прерывистый вздох. Скрежет ногтей по деревянным панелям. Ещё один медленный шаг.

Заложив руки за голову, Дреневан лежал на кровати и прислушивался к приближению брата по коридору. Он отлично знал, что не стоит открывать дверь и помогать ему. Больше, чем их отца, Ночео ненавидел только жалость.

Далвия заходила несколькими часами ранее и сунула ему в руки баночку с мазью.

— Тебе нужно сказать ему, чтобы он перестал видеться с Парвиной, — её робкий голос прозвучал с неожиданной решимостью. — Сегодня его поймали на возвращении, и он кое-как выкрутился, но пройдет совсем немного времени, пока Кланлорд обо всем узнает. Она мне нравится. Не позволяй ей погибнуть.

Она ушла раньше, чем Дреневан успел вставить хоть слово. Эта девчонка порой бывала удивительно упрямой.

Он повертел в руках баночку с мазью и решил не передавать её брату. Как и их отец, Ночео слишком легко срывал злость на Далвии за её сострадание. Жаль, ведь девушка подавала огромные надежды в создании лекарств и магии Иллюзий.

Шаг. Шаг. Судорожный вдох. И наконец — стук.

Поднявшись, Дреневан спрятал мазь в карман, бесшумно подкрался к двери и отпер засов. Ночео ввалился внутрь, избегая смотреть ему в глаза. Его правое колено было залито кровью — выдающаяся свежезажившая плоть на коленной чашечке говорила сама за себя. Кость, вне всякого сомнения, была раздроблена. Клевсин не был религиозным человеком, но верил в боль так же искренне, как Клерик в богов.

Поздней ночью поместье Клана Кадер в горах Друст спало. Лишь изредка его обитатели кричали. Сегодня была как раз такая ночь.

Он зажег самокрутку с блейзлифом и протянул её брату.

Ночео опустился на стул, оба его подбитых глаза сочились кровью, и сделал глубокую затяжку.

— Парвина, пожалуй, сбежит при виде меня. — Он откинул голову на спинку стула, пуская кольцо дыма в потолок. — Как думаешь, стоит ли мне «Принудить» её найти мои шрамы привлекательными?

— Звучит глупо.

Дреневан решил не отговаривать его от этой тревожной страсти к дочери пекаря. Сейчас это всё равно ни к чему бы не привело.

Ночео тяжело вздохнул:

— Я обещал встретиться с ней завтра.

Брови Дреневана взлетели вверх от столь нехарактерной для брата меланхолии, прежде чем до него дошло. А. Он откинулся на постели, с любопытством разглядывая брата. Кривая улыбка, блеск в глазах и ухмылка вопреки сочащейся по лицу крови. Неужели он и впрямь влюбился в эту девчонку?

Слегка встревожившись, он тщательно взвесил ответ:

— Она подождёт. Ты ей нравишься.

— Думаешь? — Самокрутка Ночео повисла на губе. Застенчивая улыбка растянула его разбитые щеки.

Дреневан надеялся, что больше никогда не увидит на его лице это выражение.

— Ты выглядишь нелепо. Но да, нравишься.

Улыбка Ночео увяла спустя несколько вздохов.

— Как думаешь, сколько мне осталось жить в этом доме?

Дреневан ощутил неприятное желание сказать что угодно, лишь бы не правду. Дружба, судя по всему, так и работала. Заставляла людей пытаться оградить друг друга от реальности.

— Недолго, — прямо ответил он.

— Я так и думал. Моя сила не растет. Не так, как твоя. Он снова заставлял меня проходить проверку сегодня. — Горький смешок вырвался у него из горла. — Седьмой Уровень. А под конец у меня перед глазами всё плыло от чёрных точек.

— Хм.

Брат, может, и хотел жалости от Парвины, но от него — ни за что. Откупорив бутылку вина, Дреневан сделал глоток.

Глаза Ночео сузились:

— Спина всё ещё беспокоит?

— Отчасти.

— Клевсину сто бы починить это. Нельзя же слишком сильно калечить его могущественного золотого мальчика Десятого Уровня. — Ночео затянулся блейзлифом. — Он попросит тебя избавиться от меня. Точно так же, как с остальными нашими братьями и сестрами, только ты теперь достаточно взрослый, чтобы сделать это. «Убей его, Дреневан», — скажет он.

Это была сносная имитация баритона их отца. Дреневан не рассмеялся:

— Если до этого дойдет, я убью его.

Глаза его брата расширились. Напряжённая тишина повисла в воздухе, прежде чем он выдавил:

— Ты сможешь?

Ледяная улыбка тронула губы Дреневана:

— Двенадцатый Уровень.

Ночео побледнел:

— Что?

Он не привык улыбаться, но улыбка рвалась изнутри, и он позволил ей волю.

— Двенадцатый Уровень, — повторил он, наблюдая, как Ночео замирает, а самокрутка выпадает из его пальцев. — Я подстроил результаты теста. Он не знает, что я сильнее.

Брат опустил взгляд на руки Дреневана с тем же голодом, который мужчина обычно питает к возлюбленным, прежде чем отвести глаза.

— Что будет потом? Ты займёшь его место?

— Нет. Мы сожжём Клан дотла.

Что-то яркое вспыхнуло в глазах Ночео. Частично изумление, частично боль, совершенно новое чувство. Дреневан попытался дать ему название и не смог, но от этого у него сжало грудь, и на изумляющую долю секунды показалось, будто они могут одним вздохом разорвать путы этой тюрьмы.

Кровь окрасила губы брата, превращая его суровые слова в клятву:

— Тогда вместе.

13 Паутина в пепле

«Расположенный в горах Друст, институт Ам Семни является одним из главных достижений Клана. Построенный после падения монархии, институт стал попыткой Клана удержать власть, переключившись на другой источник — медицину. В своих облицованных белой плиткой коридорах целители проводили самые смелые эксперименты в Ур Динье, глубоко погружаясь в изучение тонкостей деревьев, корней и травы, пытаясь преодолеть разрыв между исцеляющей магией — способной лишь сращивать или рвать — и неповторимым эффектом анальгетиков, стимуляторов, депрессантов и галлюциногенов.

Клан Ам Семни мог бы снискать огромную славу, если бы решил поделиться этими дарами с каждым урдом за умеренную плату. Вместо этого они поступили так, как Кланы поступали всегда: возвели стены и закрыли институт для всех, кроме богатейших.

Неудивительно, что их влияние угасло, когда юг охнул от расцвета торговли. Ни один богатый южанин не желал совершать трудный путь к институту, чтобы платить за утаенные знания давно погибшего монархического рудимента. Да и у северян почти не было на это монет.

Так знание умерло тихой смертью, и не нашлось ни припарки, ни зелья, чтобы спасти его».

— отрывок из книги «Ам Семни: от пустынных всадников до опустевших залов» бывшего Тетрарха Отуса

Возвращение домой было делом горько-сладким.

Одиннадцать лет назад он покинул север ещё не мужчиной, но уже обладая большими знаниями об этом суровом мире, чем другие его ровесники. На вершине гор Друст и под безжалостной рукой Клевсина он постиг силу, контроль и жестокость. В Эдессе эти инструменты вознесли его над сверстниками, принесли ему богатство и признание. Тот же самый прошлое держало его в тисках.

Като нахмурился:

— Я говорю, у башни стоит «Бриджер». Она передает, что Сарай ждет тебя в Саль Флумене.

Пальцы Кадры судорожно сжались на горлышке бутылки с вином, прежде чем он осторожно опустил её на стол. Портовый город находился на достаточном расстоянии от Комиса. Там не было причин кому-либо узнать его спустя более чем одиннадцать лет. И всё же в глубине души у него возникло мимолётное ощущение похоронного звона. Он уже больше десяти лет был должен правде. Он сомневался, что прошлое окажется милосердным при взыскании долга. А Сарай?

— Хвала Эльсар, она что-то нашла! — Като рухнул на один из диванов с облегчённым вздохом. — Покончи с этим побыстрее, Дреневан. Больше двух тысяч мертвецов и почти вдвое больше сошедших с ума! Шестнадцать дней никому не разрешалось входить в город или покидать его! Напряжение на улицах можно резать ножом. Не знаю, сколько еще пройдет времени, прежде чем они все взбунтуются. — На его лице промелькнуло тревожное выражение. — Орден тоже подозрительно тих. Клянусь Истиной, от любого дополнительного стресса у меня разорвется сердце…

Слова затихли. Странный холод просочился до кончиков пальцев Кадры, замедляя его движения. Ужас. Он ошеломил его, несмотря на то, что укоренился глубоко внутри, ведь он знал, что это случится. Он поклялся рассказать Сарай правду, хотя и знал, что из-за этого она, скорее всего, оставит его, и наблюдал, как она шагает в ледяные объятия севера с мыслью, что там она узнает обо всем раньше, чем он сам успеет вымолвить хоть слово.

— Дреневан? — Като начал тревожиться. — Ты в порядке?

В ответ Кадра осушил бутылку вина до дна, чувствуя, как от слишком резкого движения в позвоночнике вспыхивает боль.

— Стресс, — бросил он более мрачно, чем собирался.

Ничего не подозревая, Като вздохнул:

— Это алкоголизм, Дреневан. Заботься о себе лучше. У тебя теперь есть Сарай.

В этом-то и заключалась проблема, рассуждал Кадра, поднимаясь по лестнице в свою комнату. С того самого вечера, когда он сидел напротив неё в беседке сада, он знал, что не сможет удерживать её возле себя долго.

С наступлением нового часа он собрал вещи, а под дверь башни Кассандане проскользнул прощальный свиток. В нем говорилось, что его не будет столько, сколько потребуется для расследования зацепок Сарай и выслеживания производителя «белого сна», заразившего город. Она, без сомнений, будет крайне недовольна, но воспользуется политическими выгодами его отъезда, чтобы преподнести это как историю национального единства. По его расчётам, Эдесса потерпит это максимум две недели, прежде чем официально потребовать их голов. У него и Сарай оставалось всё меньше времени.

Последние лучи света царапали высокие стены Академии, окрашивая их в багрянец, когда он приблизился к воротам Башни Аоран, где ждал Бриджер. Она приветствовала его настороженным кивком, чувствуя себя явно не в своей тарелке в его обществе, и выложила то, что узнала о новых ранах, нанесённых Сарай в Арсамее, и об убийствах, взбудораживших верхний север.

Тревога сбивалась камнями в желудке. Вопрос вынесения приговора виновным решался легко, но сама связь беспокоила. Производство «белого сна» в таких масштабных объемах говорило о дистрибьюции, выходящей далеко за рамки средних сетей, раздираемых междоусобицей, за которыми он приглядывал в годы после ухода из Комиса. В этом чувствовался след обширной, централизованной грибницы, которую его Клан поддерживал веками до конца Клевсина.

Каждый след вел обратно в Комис. Холод, пропустивший щупальца сквозь него, затвердел льдом. Спустя более чем одиннадцать лет, неужели Ночео и Далвия наконец сделали свой ход?

«Мост» расколол воздух перед ним. Снег и соль ворвались из открытого портала, покрывая его ресницы и цепляясь за волосы. Доки. Он знал эту смесь соли и гниющего дерева еще с юности во время частых поездок к реке Чаборас, где они с Ночео грузили ящики с нелегальным блейзлифом и прочим добром на контрабандистские лодки, шедшие на юг.

Погруженный в мысли, он почти не обратил внимания на пронзительный северный холод, впившийся в плоть при входе. Ручейки боли стекали по спине. Они стояли у портового проема, выходящего к морю Окцидент. Ледяные торосы гудели у северного устья, ведущего в Ур Динье. Вода вздымалась, а затем обрушивалась на лодки, крепко привязанные рядом. Озаренные лунным светом лодки, полные чрезмерно воодушевленных искателей приключений, плыли дальше на север по окрашенной закатом розовой глади Окциденса. И что-то внутри него знало, что вернуться следовало раньше. Закрыть дверь перед прошлым не значило, что оно закроет дверь перед ним.

Извинения и сбивчивые речи рождались в голове, пока он шел к городской площади, где ждала его Петитор. Если его подозрения подтвердятся, он сможет опередить горькое откровение. Он расскажет ей сегодня вечером, решил он, испытывая нервозность, которой не знал со времен до своего первого вкуса отцовских избиений кочергой.

Её фигура появилась в поле зрения, затем затылок с косой, заплетенной более свободно, чем обычно. Предвкушение согрело его, пока она не обернулась. Бледная и осунувшаяся, Сарай тем не менее просияла при его виде. Та самая искренняя улыбка, которую она дарила ему, как бы сильно ни страдала. Его решимость растаяла. Он не мог взвалить на нее еще больше.

Тепло склонив голову в приветствии, он занял место рядом с ней, подавляя желание обнять ее.

— Как и обещано, Претор Флорус, мы разберемся с вашим вопросом о правосудии. Сможете ли вы скоро собрать подходящее место для суда? — спросила она.

Флорус, который заставил Кадру вспомнить о более ухоженной версии Туллуса, потер руки с очевидным восторгом.

— Петитор Сарай, город соберется в считанные минуты, как только зазвенит наш колокол. — Он повернулся к нему и подался вперед. — Тетрарх Кадра, вы оказываете нам честь… — он замер, его глаза перешли от любопытства к испуганному узнаванию.

Черт. Ужас скользнул кубиком льда по горящему позвоночнику Кадры, даже когда он кивнул Претору:

— Это не честь — узнать, что я утратил доверие своих подопечных, Флорус. Позвольте мне вернуть его.

Рот пожилого человека открылся, выпуская облачко пара. Он переводил взгляд между Кадрой и милосердно не замечавшей ничего Сарай, прежде чем резко кивнуть.

— Да, — заикнулся он. — Конечно, если вы проследуете за мной к тюрьме, возможно, вы захотите поговорить с виновными.

У Кадры было мрачное предчувствие, что теперь он присоединился к этой сомнительной группе. Он взял Сарай за локоть и отвел в сторону.

— Проследишь, чтобы все собрались на площади? — мягко попросил он.

— О боги, да. — В ее вздохе смешались усталость и облегчение. — Я знаю, что ты делаешь, Кадра. Но мне тоже не улыбалось видеть, как меняются глаза заключенных. С меня хватит необъяснимых феноменов. — Она ожидающе посмотрела на него. — У тебя ведь есть выход для них?

Он бросил на нее мрачный взгляд:

— Это сомнение я слышу?

Тихий смешок:

— Я хотела услышать это от тебя самого. Ты никогда не лжешь. — Часть боли исчезла из ее глаз. — Ты даже не представляешь, какое это утешение.

Ледоруб вонзился в его сердце глубоко и больно:

— У них есть выход, — заверил он ее и был вознагражден сияющей улыбкой, прежде чем она направилась к колокольне Саль Флумена, разминая плечо в готовности позвонить.

Наступило время для правды, и он только сейчас осознавал, что упустил его.

Дорога Кадры до городской тюрьмы в компании Флоруса оказалась такой мучительной, как он и ожидал. Претор то и дело косился на его профиль, открывал рот и снова закрывал его, жалко смахивая на задыхающуюся рыбу. Забавный зеленоватый оттенок залил его морщинистые черты, прежде чем он издал звук, похожий на блеяние полузадушенного козла.

— Спрашивайте, — наконец выдавил Кадра.

— Вы…

— Да.

Лицо Флоруса переливалось всеми цветами от белого до синего. С таким темпами они окажутся у целителя раньше, чем у тюрьмы.

— Она знает? — прохрипел Претор спустя еще мгновение.

Кадра не ответил.

Они дошли до убогого каменного здания, которое Саль Флумен отводил под свои худшие нужды — до недавнего времени ими, судя по всему, были лишь случайные пьяницы, туристы или и те, и другие. Пройдя мимо нескольких дежурных вигилов, он заглянул за угол и обнаружил длинный коридор с ржавыми железными прутьями и тесными камерами. Множество оборванных людей, по четыре человека на камеру, вглядывались в него из-за решетки. На их лицах застыл страх, смешанный с благоговением.

Кадра шумно выдохнул, когда не меньше четверти этих лиц побледнели от узнавания. Годы на юге, когда его собственная Кварта иногда даже не знала его в лицо, — и север узнал черты его отца всего за несколько секунд.

— Ты кто такой? — сутулый мужчина подтянулся на прутьях. — Мы что, умерли, или Кланлорд Клана Кадер пришел забрать нас?

Он чувствовал, как Флорус прислонился к стене, наблюдая за ним. Следующие несколько секунд решат, прогонит ли этот город его метлой или нет. Но у него не было выбора.

— Дреневан бу Кадра.

Он ждал взрыва.

Группа не разочаровала. Те, кто узнал его, выглядели ошеломленными. Рев «Верховный Маг?» смешивался с «чертов Тетрарх?» и его личным фаворитом: «Кто?».

Его эго сегодня вечером явно шло на поправку.

— Как ты блядь спишь, зная, что ломаешь нам жизни?

— У меня дети, ты богатый ублюдок!

— Каков на вкус член Гильдии?

Брови Кадры чуть приподнялись:

— Бывший Дреневан бу Кадер.

Это вызвало еще более громкую бурю неразборчивых криков и обвинений — начиная с размеров его достоинства и заканчивая состоянием его рассудка, посмевшего заявить права на столь экстравагантные титулы, — пока чей-то хриплый голос не перекрыл остальных:

— Подойди сюда. Давай посмотрим правде в глаза.

Он подошел к говорящему — седовласому мужчине, сидевшему на полу своей камеры. Тот пристально вглядывался в него, уголки его рта не дрогнули ни разу.

— Я вижу в нем Кланлорда, — произнес он спустя мгновение. — Сходство сильнее, чем у наследника. Ты младший сын, верно?

Кадра молча склонил голову в знак подтверждения.

— Думали, ты умер много лет назад после того пожара, — сказал другой мужчина. — Люди перестали тебя видеть и решили худшее.

В каком-то смысле так оно и было.

— Я ушел на юг.

Это вызвало хор раздраженных плевков на пол, прежде чем пожилой мужчина заговорил снова:

— Ты — убийца. Тот самый, которого Кланлорд использовал, чтобы кромсать людей, когда ему самому не хотелось марать руки.

— Да.

Тишина повисла холодна и красноречива. Сардоническая усмешка искривила его губы под тяжелым весом их безмолвных взглядов.

«Тогда ты единственный из нас, кто заслуживает сидеть здесь», — наконец произнес седовласый мужчина. Несколько озлобленных голосов поддержали его отборной бранью. Сарай поступила бы так же.

Он безрассудно улыбнулся:

— Я здесь, чтобы освободить вас.

Женщина прищурилась:

— С чего бы это? Хочешь, чтобы мы были тебе должны?

— Моя Петитор хочет вашей свободы. Я склонен согласиться. — Он повернулся к Флорусу. — У вас есть экземпляр «Корпуса»?

— Все тома. — Нервозность, казалось, улетучилась, и Претор выглядел заинтригованным. — Какими законами вы собираетесь воспользоваться?

— Большинством из них. — Сопоставив сроки, которые погибшие могли бы получить за свое квазикриминальное поведение, со временем, которое их убийцы уже отбыли, он сократит их приговоры до нескольких лет домашнего ареста. — Принесите тома о вынесении приговоров к их суду. — Кадра кивнул в сторону заключенных.

В глазах Флоруса прояснилось:

— Вы заткнете ими рот любому, кто будет возражать.

— А вы оставит мое прошлое при себе. — Он впился взглядом в заключенных и удерживал его до тех пор, пока большинство из них не отшатнулось. — Той жизни больше нет.

— Она найдет тебя, когда придет время, — странным тоном произнес один из мужчин, и его радужки расширились, полностью поглотив белки. — Тебе тоже следовало быть готовым.

Десять чертовых адищ. Кадра окинул взглядом череду жутких улыбок от уха до уха и почерневших склер, медленно проступавших на лицах арестантов. Неудивительно, что Сарай не хотела здесь находиться. Позади него хор истовых молитв Эльсар подсказывал, что вигилы Флоруса — тоже.

Лишь Претор казался впечатленным:

— Божественное откровение. — Он с благоговением сделал отметку в тюремной амбарной книге.

Раскатистый смех прорезал бушующие мысли Кадры — он подозрительно напоминал смех Гнева. Боги, решил он, были сущим наказанием.

— Завяжите им глаза и заткните рты, когда поведете к горожанам, — приказал он в ответ на возмущенный вопль Флоруса. — Не все хорошо переносят откровения. Вашей жрицы-еретички должно быть достаточно в качестве доказательства.

Второй смех прозвучал у него в голове, когда он выходил из тюрьмы на городскую площадь. Лишь намного позже, в разгар рассмотрения дюжины из одиннадцати дел перед лицом разъяренной толпы, он понял, что тот смех был женским. И отчетливо горьким.

Много часов спустя он сбросил мантию и тунику и скользнул в постель рядом со спящей Сарай. Она бессознательно прижалась к нему — привычка, выработанная за месяцы в его объятиях. Он гадал, скоро ли ему придется жить лишь этими воспоминаниями, когда она узнает правду.

Её брови во сне сошлись на переносице, страдание исказило черты. Не желая будить ее, он разгладил эти тревожные складки и покрыл ее щеки чередой поцелуев, пока черты лица не расслабились. Внезапный прилив нежности перехватил дыхание. Боги могли предложить ему любое место в своих Светлых Чертогах, но это было единственным троном, к которому он стремился.

— Кадра, — пробормотала она полусонным голосом. — Мне все снится чужие сны. Эти бедные мальчики.

Ее последний подобный сон был жутко похож на его собственное прошлое. Он задумался, способны ли Петиторы бессознательно вытягивать чужие воспоминания.

Он прижал ее к груди:

— Они выживут.

Его слова, казалось, окончательно вывели ее из полусна:

— Но разве не в этом проблема? Сколько людей просто выживают, не живя? — Она легонько ткнула его в грудь. — Ты ведь тоже.

— Я слишком многим тебе за это обязан.

Он поцеловал её долгим, томным поцелуем, касаясь губами нежной кожи на её шее и чувствуя, как её пальцы ног сжимаются у его стоп.

— Разве это, — он нежно ткнулся носом в её нос, — не жизнь?

Золотые глаза блеснули.

— Возможно, — улыбнулась она губами о его губы. — Но и это тоже.

Он неохотно позволил ей вытащить себя из постели на балкон. Обняв её сзади, он завернул их обнаженные тела в простыни.

— Смотри! — она приподняла подбородок.

Тысячи звёзд пролились по чернильной ленте ночного неба. Ещё более масштабные массы исчерченных розовым газом облаков образовывали продолговатые скопления позади них, вокруг них, между ними. Туманности с тысячей прожилок в оттенках рассвета — каждая была больше мира, на котором они стояли.

Что-то сжалось у него в груди. Он не видел этого уже много лет. Тысячи масляных ламп Эдессы заглушали это зрелище.

— Вот это созвездие, — она указала на наклоненный набок продолговатый круг звезд на востоке, — мы на севере называем «Рогаткой». Видишь ту яркую звезду чуть за её пределами? Это…

— Галька.

— Галька, — закончила Сарай. — А как их называют на юге?

Он закрутил на пальце прядь её распущенной пряди и провел рукой по всей её длине.

— Корона и её Жемчужина.

Он спрятал улыбку в её висках, когда она нахмурилась.

— Ну конечно, они бы назвали это так. Полагаю, было слишком наивно надеяться, что они назовут ее Суммой и Монетой или…

— Петлей и Головой? — любезно подсказал он и тут же получил локтем в ребра.

Он едва успел оправиться от боли, как она встала на цыпочки, и её дыхание коснулось его уха:

— Я хочу, чтобы мы жили так же, — прошептала она.

Удар опустошения пронзил его, лишив дар речи. Ее пальцы переплелись с его пальцами, которые он раскинул у нее на талии, и всё, что он мог делать, — это бороться с жжением в горле.

— Я заставлю этот мир подарить нам такой покой.

Он замер, когда эта клятва сорвалась с её губ:

— Кажется, после Раскола я была слишком уж уступчивой — ох!

Он затащил ее обратно в комнату, бросил на кровать и прижался губами к ее лбу, виску, щеке, прокладывая дорожку к губам, прежде чем жадно впиться в них.

Помимо их переплетенных тел, он знал, что созвездие, известное как Рогатка, перевернуто вверх дном. Что Галька казалась готовой сорваться вниз и обрушиться на город — дурное знамение. Что он мог разрушить всё это только потому, что просто хотел дождаться окончания одного кризиса, прежде чем подкинуть ей другой.

Поэтому, когда она снова заснула рядом с ним, он сделал то, чего никогда не делал — попросил у богов единственный дар, который они никогда не давали ни одному смертному: время.

Он совсем не удивился, когда они не ответили.

Устроившись в Эдессе и поглощенный ее проблемами, он тем не менее стремился исполнить свой долг перед севером. Деньги, власть, законодательство — он использовал каждый инструмент из своего немалого арсенала, чтобы начать исправлять дисбаланс между обеими половинами страны. Теперь он видел, что этого было недостаточно.

Доказательства того, что север разваливается на части, терзали его на протяжении последних пяти дней поездок по его селениям. Нищета, жадность Гильдий и нарывные жуки оставили за собой цепь разрушений, на устранение которых ушло бы по меньшей мере целое поколение.

Большинство городов полагали, что они с Сарай прибыли сюда ради защиты интересов Гильдий, и встречали их с гневом, который сменялся унынием, лишь когда открывалась правда. Большинство членов коалиции северных Преторов относились к нему с ледяной настороженностью, но их народ оказался более откровенным. Большинство признавалось, что не хотели ставить под удар свои скудные квоты от Гильдий, но не видели иного выхода, сталкиваясь с тем, как эти квоты урезаются до крох.

При всей своей бедности север не был лишён гордости и не доверял ни ему, ни Тетрархии детали своего отчаяния. Из-за этого многое оставалось без внимания и без докладов — убийства с помощью «белого сна» и истинные масштабы опустошения, вызванного самой чумой.

— В прошлом месяце мы увидели приближающееся жучиное облако, — Претор небольшого городка едва не плакал. — Багровая туча на горизонте, густая, как ночь, мешки с ядом раздутые и жёлтые. А потом оно рухнуло на наши поля, и мы поняли, что это лишь вопрос времени.

— Достаточно тяжело извлекать этих хавидовых тварей из взрослых, но, боги, дети! — целительница в другом селении прижала руку к морщинистому лбу. — Клянусь, они вгрызаются в них глубже нарочно. Я видела их в мозгах и кишечниках. — Её голос сорвался. — Я не понимаю, откуда они все взялись.

У него была догадка. И всё же чума, о которой рассказывал север, отличалась от эдесской. Трупы, исследованные Сарай, были атакованы жучиными роями, сошедшими с ума от плотоядности. Никаких упоминаний о чём-то похожем на эдесских безумцев не было.

Всё это оставляло лишь один город, способный внести ясность и выдать производителя «белого сна», заразившего Эдессу. Комис.

Сарай меряла шагами короткий отрезок земли между ним и городской стеной, пока Мехерр препиралась со стражниками, требуя, чтобы Претор разрешил им въезд.

— С одной стороны, мы полностью подтвердили, что север страдает от нарывных жуков. С другой — мы ни на шаг не приблизились к пониманию того, какого хавида происходит в Эдессе, — в голосе Сарай звучала боль. — Как мы могли столько всего упустить?

Юг стал культурным эпицентром страны, и Тетрархия была слишком поглощена его причудами, чтобы взглянуть наверх. Нет, он действительно сделал недостаточно для севера.

Взгляд Кадры скользнул по стенам Комиса до самого их венца. Его челюсть сжалась. Он никогда не собирался возвращаться — тем более ради столь иронии судьбы задачи, как расследование дела производителя наркотиков.

Стоя перед горнилом, в котором он был выкован, он гадал, многое ли из этого Сарай сможет ему простить. Красноглазая, закутанная в тяжёлый плащ, она казалась невероятно хрупкой на фоне древних известковых блоков за её спиной. Ворота со стоном приоткрылись спустя несколько минут, когда стражник махнул им рукой, бормоча, что любой безумец, желающий войти в охваченный чумой город, получает по заслугам, будь он хоть Тетрархом.

Затем он внезапно оказался дома.

Кровь зашумела в ушах. Воспоминания об огне и настойчивые мольбы знакомого голоса набросились на него, прежде чем он взял себя в руки и набросил маску вежливости перед Претором города Итрасом.

Тощий мужчина подбел к ним с бурными приветствиями, длившимися минут пятнадцать, пока до него не дошло, что они пришли не для того, чтобы завалить его ладони монетами, а хотят войти в зону заражения ради информации. С тех пор он впал в детскую обиду.

Несмотря на то, что Комис был самым густонаселенным городом севера, он больше славился как мрачный антипод Эдессы. Коррупция бурлила под мраморным фасадом столицы, проявляясь лишь в политических дрязгах и в заброшенных кварталах на окраинах города, где процветала нищета. Комис же вовсе не утруждал себя маскарадом.

Продавцы блейзлифа зазывали покупателей на углах улиц, рекламируя смеси пряностей и сухофруктов с мощным наркотиком. Работницы плотских утех выглядывали из-под арок и навесов, искусно распахивая плотные плащи, чтобы продемонстрировать товар лицом, прежде чем плотнее запахнуться от пронизывающего ветра. Шулеры и их жертвы прохаживались по противоположным сторонам игорных столов перед тавернами — денарии и слезы покидали последних в равных пропорциях.

Ветер приносил запах реки Чаборас, где рыбаки закидывали сети в поисках улова и одновременно в тайне переправляли через реку наркотики Клана Кадер для их дальнейшего распространения на юге. Туда, где город прятал свои скелеты.

Люди Итраса с легким любопытством разглядывали их с Сарай одежды. Северные вигилы, как правило, представляли собой небольшие отряды, лично отбираемые претором для борьбы с преступностью и ликвидации чрезвычайных ситуаций. Итрас же собрал внушительную армию в надежде приручить Комис. Напрасный труд.

— Значит, вот где жил Клан Кадер, — прошептала Сарай, широко раскрытыми глазами глядя на горы Друст, возвышавшиеся над городом. Зубчатые пики на фоне закатно-красного неба.

Услышать это имя из ее губ было все равно что получить удар под дых. Помимо своей воли, она проследила за ее взглядом до внушительного поместья на полпути к центральной горе. Оно все еще там. Он надеялся, что жители Комиса разнесут его по кирпичику.

— Какой дом, — пробормотала Сарай.

— Там обитало великое зло, — Мехерр выглядела задумчивой.

— Но ведь одиннадцать лет назад он вымер, верно? — тихо произнесла Сарай. — Удар молнии.

Он еще никогда так четко не понимал, каково это — оказаться между молотом и наковальней.

Улыбка Мехерр померкла как раз в тот момент, когда Итрас разразился гоготом:

— На севере ничто не умирает. Оно просто меняет форму, как лед превращается в воду.

Это, размышлял Кадра, был тот самый горький вывод, к которому пришел и он сам.

Жизнь местных жителей не улучшилась, несмотря на всю монету, которую он влил из своих сундуков в образование для малоимущей молодежи и улучшение конструктивной безопасности инсул — многоквартирных домов в беднейших районах города. Преступный мир было не победить, можно было лишь рубить ему головы. Ему стоило срубить их побольше.

Итрас провел их по улицам, которые становились все более ветхими. Инсулы кренились все сильнее с каждым ударом копыт их лошадей о мостовую. Снег на тротуарах свернулся грязными комьями, запятнанный телесными жидкостями. Воздух смердел отчаянием.

Претор остановился у деревянной баррикады, возведенной прямо посреди улицы, вокруг которой несли дозор другие вигилы.

— Внутри лишь несколько добровольцев, — доложил один из них, прежде чем группа перевела взгляды на него и напряглась.

— Верховный Маг и Призывательница Эльсар, — уловил он чье-то шептание и покосился на Сарай, гадая, каково ей слышать этот титул. Его брови сошлись на переносице при виде вспышки боли в ее глазах.

— Что не так? — тихо спросил он.

Она поморщилась и потерла виски:

— У меня начинают болеть эти странные головные боли, стоит мне услышать… — Она вздохнула. — Думаю, я просто устала. Память у меня и раньше не была железобетонной.

Он мысленно взял на заметку, что им необходимо срочно отдохнуть.

— Старайтесь не натоптать, когда будете внутри, — проворчал Итрас, пока его вигилы раздвигали части баррикады, пропуская их. — У моих людей есть дела поважнее, чем вытирать рвоту.

Кадра бросил на него беглый взгляд, в котором несомненно читалось всё его знакомство со Смертью, и шагнул через брешь в деревянном заграждении, испытав тихое удовлетворение, когда Итрас едва не проглотил собственный язык.

Сделав два шага, он замер. Сарай прижала руку ко рту.

Смерть прошлась по этой узкой улочке. Алая корка запеклась в бороздах заснеженной мостовой. Она застыла брызгами и отпечатками отчаянных ладоней на странной высоте по стенам окружающих инсул. Диагональные кресты отмечали заколоченные двери многоквартирных домов. Высохшие охристые потеки, сочившиеся снизу, красноречиво говорили о судьбе жильцов. Раздутые тела громоздились башнями поверх соломенных повозок, из полуоткрытых ртов сочилось тление. Люди, вытаскивающие трупы, выглядели столь же мертвенно-бледными, кутаясь от угрозы заражения.

Его взгляд скользнул по другим существам, населявшим этот отрезок дороги. Клыкастые лапы и извивающиеся щупальца хлестали по повозкам, тыча в мертвецы. Совершенно не похоже на туманный миазм, окутывающий безумцев в Эдессе. Он обменялся мрачным взглядом с Сарай. Жучиная чума севера не была той зловещей загадкой, что захлестнула столицу, но оказалась куда страшнее из-за своей неизлечимости.

— Они заколотили людей, чтобы те умирали взаперти, — прошептала Сарай.

— Отряд магов молний мог бы спасти их всех, — сжав зубы, выдавила Мехерр, едва не плача. — Неудивительно, что сюда никого не пускают.

Итрас нахмурился:

— Когда рой обосновывается в столь густонаселенном районе, мы мало что можем сделать. У этих людей, может, и был бы шанс в Эдессе, но у нас не хватает сил — мы пытаемся спасти остальной Комис.

Ледяная ярость скомкалась в груди Кадры от этого жалкого оправдания:

— У этих людей был шанс, Претор. Монеты, которые я вам присылал, должны были гарантировать его. — Подняв руку, когда Итрас попытался завести шарманку об экономике болезней, Кадра указал на тела в повозках. — Находили ли ваших мертвецов скоплениями? Были ли выжившие, говорившие о смеющихся небесах, глазах или расплате?

Итрас бросил на него косой взгляд, в котором недвусмысленно читалось сомнение в его рассудке:

— С какой стати кому-то говорить о глазах?

Справедливо.

— Где вы лечите пострадавших, у которых есть надежда на выздоровление? — Сарай отвела взгляд от зараженного ребенка, которого спускали на веревке из окна.

Плохо скрытая усмешка Итраса дала понять, что он никакой надежды не видит:

— В институте Ам Семни. За ними присматривает Кланледи Далвия.

Шок от услышанного имени спустя столько лет пригвоздил язык Кадры к нёбу:

— Она здесь? — Слова вырвались низким рычанием, заставив Сарай удивленно покоситься на него.

Итрас пожал плечами:

— С какой стати ей не быть… — он осекся, и ужас отвис у него на челюсти. Его костяки побелели, когда он замахал руками в универсальном жесте мольбы.

— Потому что в своих письмах ни вы, ни ваши предшественники не упоминали об этом, когда я прямо об этом спрашивал, — докончил Кадра.

Убийственное намерение вытеснило его ярость, когда мужчина попытался собраться с духом. Кадра проследил за движением губ Итраса и решил, что это будет первое, что он срежет с него.

— Она хорошо платит за свою конфиденциальность. Она руководит институтом на горе. — Итрас указал на здание на полпути вверх по другой горе Друст. — Правда, особа она дерганая, так что вряд ли вы добьетесь от нее чего-то вразумительного.

— Напротив, — любезно произнесла Сарай, — в Эдессе она была весьма вразумительна.

Шок пронзил Кадру с такой силой, что у него зазвенело в ушах. Внутри него всё рухнуло, а затем он почувствовал, как разомкнулись губы. Осознал, что спрашивает Сарай, как и когда она виделась с Далвией. Понял, что звучит необъяснимо резко. И всё же он не слышал ничего, кроме колоколов, звонящих в его голове и возвещающих, что он опоздал, что расплата, о которой визжали безумцы в Эдессе, настигла его, и что он упустил гораздо больше, чем мог себе представить.

Спутанные нити, которые они с Сарай пытались распутать, сплелись в его разуме в безобразный гобелен. Клан всегда тщательно ограничивал свое доминирование севером и преступным миром, понимая, что не переживет прямой схватки с Тетрархией. Именно поэтому он позволил себе поверить, что Ночео не рискнет затеять что-то столь дерзкое и неприкрытое.

Большинство людей не приглядываются к миру пристально, — прошипел в памяти холодный тенор Клевсина. — Чтобы править вечно, нужно оставаться в тени. Быть марионеткой — значит обречь себя на падение.

Ярость двинулась ледяным торосом по его горящему позвоночнику. Ночео.

Он думал, что понимал пределы возможностей и амбиций Ночео. Внимательно следил за учреждениями, где его брат мог попытаться сосредоточить власть. И всё же, как показала их последняя встреча, они совершенно не знали друг друга.

— К счастью, сейчас слишком холодно для опарышей, — продолжал болтать Итрас, — но вы должны были видеть это в летние месяцы. В Месяц Сияния весь город смердел.

Гнев закипел в глазах Сарай:

— Это продолжается с Месяца Сияния? Больше пяти месяцев, и вы не смогли отправить ни единого письма, сказав, что всё настолько плохо?

— Зачем? — Претор втер камфорное масло под тонкий нос, пытаясь перебить смрад смерти. — Фокус Эдессы всегда будет направлен на Эдессу. Север сплачивается вокруг своих. Очень жаль, что наши беды добрались до вас, но иначе вы бы сюда не приехали.

— Мы получили нечто большее, чем просто ваши беды. — С нечеловеческим усилием сохраняя голос холодным, Кадра перешагнул через ком, похожий на смесь снега, сгустков крови и застывшей рвоты. — Наркопритон в Эдессе завладел ста тысячами ауреев «белого сна», кишащего личинками жуков. Вы случайно не слышали об этом ничего?

Глаза Итраса задергались.

— Конечно нет! — Возле рта Претора возникла пустота, скелетные руки потянулись наружу.

Кадра склонил голову. Ложь — интересная вещь для богов. Итрас сглотнул, не замечая неземных рук, соскребающих кусочек с его языка.

— Я держу руку на пульсе дел Комиса, Верховный Маг, но мы твердо следим за тем, чтобы никакие наркотики…

— Каждый Претор в Комисе получал солидную долю от наркоприбыли с тех пор, как Клан Кадер впервые обосновался здесь. Вы работаете с преступным миром, чтобы пополнить свое жалование, и единственная причина, по которой я закрывал на это глаза, заключалась в том, что производители ушли бы слишком глубоко в подполье, если бы я этого не делал.

Удивление отразилось на лице Сарай. Она бросила взгляд на Итрас и увидела правду в поту, блестевшем на висках мужчины.

Мужчина заикнулся:

— Даже если бы это было так, я не понимаю, какое это имеет отношение…

— Яд нарывных жуков — главный ингредиент «белого сна».

Рот Итраса закрылся. Открылся. Вырвался хрип. Мехерр замерла, её глаза в тускнеющем свете стали совершенно нечитаемыми. А выражение лица Сарай сменилось с недоумения на внезапное прозрение, словно она видела его насквозь впервые в жизни.

— Ты скажешь мне, что это простое совпадение, будто центр производства «белого сна» в стране одновременно сильнее всех пострадал от жуков? — его голос звучал мягко и смертоносно. — Или будем честны друг с другом, Претор? Ты закрывал глаза до тех пор, пока не стало слишком поздно?

Как это делал он сам. На севере и с отбросами собственной семьи.

Усмешка Итраса прозвучала как предсмертный хрип человека, цепляющегося за последние крупицы защиты.

— «Белый сон» — прибыльное дело, не так ли? — Шаги Кадры были бесшумными, когда он двинулся вперед. Ни один вигил не встал у него на пути. — Твой язык может лгать, но твои бухгалтерские книги — нет.

— Вы должны понять…

— Кто заплатил за твое молчание? — Искрами вспыхнули молнии вокруг него. — Кто платил за ответы в твоих письмах ко мне?

Его мышцы напряглись от жажды крови, когда мужчина отшатнулся, открывая рот для ответа, который должен был стать для него смертным приговором.

— Вы сами это сказали, — сглотнув, Итрас попытался придать голосу вызов. — Те же люди, которым принадлежат все Преторы в Комисе.