11 Нормальность

«Призыв бога, будь то Эльсар или Наадуир, — это не просто религиозный феномен, а насильственный. Привести в наш трёхмерный мир существо из измерений, которые наш разум никогда не сможет постичь, — значит исказить его. Призывающий разрывает время и физическое пространство, и из этого разлома является бог. Но уход бога не исцеляет разрыв. Столетиями Мастера-Клерики и Инквизиторы тайно документировали странные события, терзающие места Призывов. Пугающие, прекрасные, неземные вещи, распространяющиеся широким кругом вокруг эпицентра разрыва. Но притягательность божественного сохраняется, и Эльсарианский Орден остаётся слишком алчущим чудес, по мере того как вера угасает, а Призывы терпят неудачи.

У меня мало сомнений в том, что это знание когда-нибудь будет утрачено, и многие будут пытаться совершать Призывы, не ведая, какой надрез они делают на ткани нашего мира и какое существо приглашают преодолеть эту завесу. И вполне возможно, что кто-то преуспеет в Ур Динье и искалечит город, лес или гору своим отчаянным актом.

Ах, если бы история могла спасать будущее, а не просто предсказывать его!»

— отрывок из «Трактата обо всём божественном» Мага Хадаманна

Саль Флумен не был тем портовым городом, который первым приходил на ум любому урду.

Зимой здесь было слишком много мокрого снега, а ледяная корка на мостовых отправляла многих неосторожных туристов в полёт, заканчивавшийся переломами, да и воздух вечно отдавал солью. И всё же кораблей здесь швартовалось больше, чем в густонаселённых южных портах, выходящих к океану Меридис.

Возможно, дело было в той истомной тишине, что пропитывала город, где разговоры едва поднимались выше невнятного гула, а покой никогда не был более осязаемым. Но она не могла отделаться от мысли, что дело в самом Саль Флумене: улицах, мощёных шестигранным булыжником, и домах из стойкого кирпича и камня, которые жители отказывались называть «domii» из чистого отвращения к столь восхваляемому на юге древнему языку. Всё это — болезненно бережно сохранённые остатки монархического прошлого, которое город пережил, и доказательство того, что он продолжит процветать здесь, в самом устье Ур Динье, хочет того мир или нет.

Сарай оперлась локтями на перила балкона своей комнаты — к счастью, всего лишь на втором этаже таверны — и наблюдала за пробуждением города. Повозки тащились по заснеженным улицам к докам, где их оперативно нагружали ящиками с холодно-копчёной форелью, сундуками с пряностями для маринования — редкость в кухне Урда — и глиняными горшками с мёдом. Всё это было из земель Устен, если она правильно узнала флаг.

За пределами города лежала бескрайняя гладь покрытых льдинами вод моря Окциденс. Воздух превратился в клубящийся туман, скрывающий границу между морем и землёй, превращая мир в бесконечный серый саван. Она почти улыбнулась ласке хрупкого ветра. Эдесса никогда по-настоящему не спала: ночные базары и таверны позволяли кутить в любое время. Но Саль Флумен относился к отдыху серьёзно, особенно в эти дни, как нервно прошептал трактирщик, когда она попросила номер.

— Я бы не стал этого говорить, если бы вы не были Петитором Верховного Мага, но большинство из нас после работы сидят по домам. Город прячется, столько людей умирает. — Он вздохнул, протягивая ей ключ. — Кто бы мог подумать, что Смерть будет кружить так близко? Никогда не слышал о таком насилии, разве что в столице во время убийств последнего Тетрарха.

Она остановилась:

— Здесь серийный убийца?

— Во имя Эльсара, если бы! Нет, у нас целый сонм убийц. Люди просто сходят с ума! — Он понизил голос и просиял, увидев потенциального клиента — высокого белокурого мага из Устен, который, едва войдя, тут же поспешно ретировался. Трактирщик сник. — Это вредит бизнесу. Гости причаливали и оставались на ночь, но теперь и слышать об этом не хотят.

Мужчина был полон надежд, что она здесь, чтобы вернуть городу хоть какое-то подобие нормальности. Она хотела бы разделить его оптимизм. Но беспричинная жестокость Арсамеи прожгла дыру в том крошечном клочке надежды, что у неё оставался.

Что такое нормальность в столь разделённой стране? Должна ли она вообще к ней стремиться? Настойчивый вопрос Силвуса в день её отъезда из Эдессы теперь казался пророческим.

Кого ты спасаешь?

В горле встал ком. Не знаю.

В дверь постучали, и следом раздался голос Мехерр:

— Минуту, Петитор Сарай?

Сарай заперла двери, ведущие на балкон, и вышла из комнаты. Она догадалась, кто этот мужчина, сопровождающий Мехерр, ещё до того, как он вежливо склонил голову.

— Петитор Сарай. — Кареглазый, закутанный в меха, Претор Саль Флумена Флорус имел копну седых кудрей, собранных на затылке, и улыбку столь широкую, что она невольно улыбнулась в ответ. — Честь иметь вас здесь.

Она произнесла несколько любезностей, подавляя желание ссутулиться и закрыть лицо руками при виде ожидающего выражения в его глазах. Она не сомневалась, что он здесь, чтобы поговорить о «куче убийц» в городе.

Я не знаю, смогу ли вам помочь! Слова казались битым стеклом на языке. Я не смогла помочь даже невинным в Арсамее.

— Завтрак? — предложил Флорус.

Улыбка застыла на её лице — рефлекс, выработанный годами притворства нормальности.

— Спасибо, было бы чудесно.

Игнорируя несмолкающий крик в своей голове, она последовала за Флорусом вниз, к пустому столу в обеденном зале таверны. Её вигилы молча последовали за ней и расположились в пределах слышимости.

— Слухи распространяются быстро, — заметила она. — Я здесь всего лишь ночь.

Флорус отодвинул для неё стул с удивительно старомодной галантностью.

— Не каждый день встречаешь Призывателя Лорда Смерти.

Призыватель Смерти. Осколок памяти, который всё пытался всплыть на поверхность, дёрнулся в черепе. Она выдавила из себя слабую улыбку и села, украдкой скользнув рукой в рукав к своей армилле. Уколов палец, она нащупала тасум, руну Четвёртого Порога, затем знакомые бороздки зосты и выдавила капли крови на обе. Маленький город или нет, а политик всегда остаётся политиком.

Сероватый дневной свет придавал таверне призрачный оттенок и прочертил серебристые пальцы по песочным часам, выгравированным на толстом кольце на правой руке Флоруса. Она уже видела подобные кольца. У Клериков.

Заметив её взгляд, он поднял руку, позволяя рассмотреть лучше.

— Прошлая жизнь, — признался он. — Я был — и остаюсь — преданным Лорду Времени, но теперь служу ему иначе. — Он сложил пальцы «домиком». — У вас, должно быть, нет симпатии к Эльсарианскому Ордену в эти дни, но даю слово: я не среди ваших недоброжелателей.

Правда.

— Но это не случайный визит, — вздохнула она, когда трактирщик поставил перед ними две миски овсянки с обнадеживающей улыбкой. Нет нужды спрашивать, кто доложил Флорусу о моём приезде. — Я слышала, Саль Флумен страдает от череды убийств.

Флорус поморщился:

— Я надеялся заговорить о кровопролитии после того, как вы закончите завтрак.

— Эдессу такие условности не беспокоят. Пожалуйста, говорите прямо.

Весёлое тепло на его лице угасло, словно пламя на ветру.

— Север всегда был краен, Петитор Сарай. Наши низины граничат с жестокой пустыней Ксароманд и чувствуют на себе плеть как песка, так и снега, а этот гористый край видит оттепель, которая длится едва два месяца. Мы, Преторы верхнего севера, глупо радовались, что наши края слишком холодны для жучиной чумы. Но Смерть нашла способ уравновесить свои весы.

Сарай закрыла глаза, чувствуя, как внутри свернулся ледяной комок страха.

— Вы считаете, что эти убийства — дело рук не людей? Трактирщик утверждал обратное.

Он безразлично провёл ложкой по овсянке, перемешивая её:

— Я знаю лишь то, что пять месяцев назад десятки людей в моём городе и соседних северных поселениях начали гибнуть от «белого сна». На первый взгляд, это выглядело как передозировка. Порошок на веках, синие губы. Все целители были согласны. Другие Преторы и я опасались, что это новая формула наркотика — наши улицы давно знакомы с «творениями» Комиса. Пока преступники не начали сознаваться. — Старое чело Флоруса прорезала болезненная складка. — Я видел многое за обе половины своей жизни, и как Клерик, и как Претор. Но мало что может подготовить к толпам обычных, нормальных людей, которые с одинаково затуманенными глазами объясняют тебе, почему они убили другого.

Её позвоночник натянулся, тревога отозвалась гулом во всём теле:

— А именно?

— Что они могли, — просто ответил он. — Что они наконец-то осознали, что они могут.

Мурашки побежали по коже при воспоминании о пустых лицах женщин накануне вечером.

— Я видела то же самое в Арсамее. Виновные пребывали в подобии сна. Не могло ли это быть воздействием наркотика?

Он покачал головой:

— Никто из убийц — боги, помогите мне, что за слово для таких заурядных людей — не употреблял его. Они лишь использовали его, чтобы убивать. Наши региональные Петиторы подтвердили это для каждого трупа.

Смерть, нарывные жуки и «белый сон» по всей стране. Она вспомнила недавнее открытие Кадры. Мехерр совершала короткие визиты в Эдессу в течение последних шестнадцати дней, чтобы вводить её в курс расследований, и возвращалась с новостями: жуки проникали в город через «белый сон», заражённый личинками.

— А жуки? Они здесь вообще были замешаны? — осторожно спросила она.

— Ни одной личинки или поражения ни на одном из преступников или их жертв, — добродушные черты лица Флоруса побелели от напряжения. — Признаюсь, я в тупике, Петитор Сарай. Не думаю, что это можно остановить. Я безуспешно искал связи между виновными. Просто так совпало, что все они живут на крайнем севере и руководствовались крайне личными мотивами для убийств.

Она отложила ложку, аппетит пропал.

— В каком смысле?

— Я кое-что разузнала, — вмешалась Мехерр, занимая третье место за столом. — Каждое из убийств было актом возмездия тому, кто долгое время изводил убийцу. Профессиональная ревность, травля — те медленные, косвенные раны, которые закон либо не наказывает, либо делает это слишком медленно. Нельзя винить людей за то, что они заботятся о своей безопасности. Я не вижу здесь преступления.

Ответ Сарай сменился резким вдохом:

— Из-за тех женщин в Арсамее погибли невинные.

Лицо Мехерр стало серьёзным:

— И их накажут за то, что они сделали козлами отпущения бедняков деревни. Но народ Саль Флумена, похоже, не был столь злопамятным.

— В этом-то и заключается моя трудность. — Флорус отставил пустую миску, сплел пальцы в дрожащую «корзинку», затем расцепил их, чтобы вцепиться в край стола. — В городе всего одна тюрьма, и сейчас в ней содержится более ста человек. Большинство ждут месяцами, чтобы узнать, отправят их на рудники или на виселицу. Другие поселения уже выбрали между этими обязательными наказаниями, но мне хочется верить, что Corpus Juris Totus не полностью лишён милосердия.

Значит, это вопрос вынесения приговора. Она нахмурилась. Почему он не кажется таким же заинтересованным в поиске первопричины?

— Разве вас не беспокоит, что эти убийства продолжатся? Вы сказали, что прошло пять месяцев с тех пор, как… — Она замолчала, когда смысл его слов наконец дошёл до неё. — Пять месяцев?

Брови Претора разгладились, беспокойство сменилось чем-то, что пугающе походило на жалость. Как будто он ждал этой реакции и теперь находил досадным, что она оказалась права.

— С Месяца Сияния, — подтвердил он.

Она уставилась на него:

— Есть причина, по которой вы не написали Тетрархии?

Он не отводил взгляда.

— Что бы они сделали, Петитор Сарай, пока ваша столица была в хаосе? Ваш новый Тетрарх сбежал в тот же месяц, смещённый людьми Аэлиуса. Сколько времени и ресурсов Тетрархия выделила бы нам? Даже сейчас вы здесь из-за беспорядков в Эдессе, а не из-за наших проблем.

Задетая за живое, она сжала пальцы на остывающей миске с кашей, пытаясь успокоиться:

— Я также приехала потому, что деревня, которую я ненавижу, попросила о помощи. Я бы сделала то же самое, если бы попросил любой Претор!

— Но простил бы вас за это Юг? — Флорус произнёс это с такой мягкостью, в которой не было упрёка. И всё же это вонзило в неё когти. — Вы пожалели бы о своём приезде через несколько месяцев, когда их протесты и оскорбления усилились бы. Мы все слишком хорошо понимаем Эдессу. Мы слишком долго служили её нуждам, чтобы не понимать.

Он перевёл взгляд с неё на точку за открытыми дверями таверны. Она обернулась и поморщилась: на рыночную площадь Саль Флумена въезжала повозка Гильдии. Герб Гильдии Вин и Спиртных напитков — щит с изображением богато украшенной чаши — свисал по бокам, а двое гильдейцев с козел равнодушно поглядывали на собирающуюся толпу.

Те немногие кусочки пазла, что у неё были, слились в одно тёмное осознание:

— Вам не важно, продолжатся ли эти убийства от «белого сна» на севере или на юге. Вы хотите оправдать виновных.

Тёмный взгляд Мехерр метнулся между ними, став задумчивым, когда она водрузила сапог на стол.

Копна белых кудрей Флоруса качнулась, когда он издал смешок:

— Я слышал, вы прямолинейны, Петитор Сарай. Некоторые смерти, — размышлял он, — это суд богов. Готов поспорить, вы видели глаза тех, кто был ответственен за них. — Он с удовлетворением вдохнул, заметив, как она вздрогнула. — Упаси меня боги накануне человеческие руки, исполняющие их волю.

Охваченная холодом, она вжалась в сиденье при воспоминании о радужках женщины из Арсамеи, расширяющихся и поглощающих белки, совсем как у Джунии в Эдессе.

— Эльсар не стали бы так близко вмешиваться в дела земные. Я последний человек, который будет осуждать насилие, но закон предусматривал средства правовой защиты для этих людей. Им не нужно было прибегать к убийству!

— Но закон прощает слишком легко. Разве это не было более целесообразно? Злодей стёрт из жизни, и его жертвам не пришлось наблюдать, как он бесцельно существует, проходя через предполагаемую реабилитацию. — Несмотря на ужас его слов, улыбка Флоруса оставалась лишь исполненной рвения доброжелательностью.

Страх вонзился под кожу, словно глубокая заноза. Неужели все на севере сошли с ума?

— Разве люди не заслуживают шанса измениться?

Жалость в его глазах стала глубже:

— Я многое узнал о людях, будучи Клериком, и собрал остальное, став Претором. Они не меняются. — Кажется, это признание его опустошило. — Убийство алчных — не преступление. Вы сами это делали. Жаль, что вы затихли после Раскола. У вас были варианты получше, чем попытки заслужить уважение непостоянной публики.

Она уставилась на него:

— Варианты, которые, скорее всего, привели бы к тюремному заключению за тиранию.

В его выражении появилось разочарование:

— Жаль, что хорошие люди тратят время на страх, что они злые, а злые не тратят время вовсе. — С укоризненно приподнятыми бровями он поклонился и ушёл.

Она долго смотрела в свою миску с застывшей овсянкой, осознавая безмолвное наблюдение Мехерр и неловкий шёпот вигилов — которые, вероятно, слышали всё — за соседним столом. Её ложка поднималась и опускалась. Она ничего не чувствовала на вкус.

Массовая смерть в Эдессе, которая могла быть вызвана чумой нарывных жуков. Личинки попали в город через заражённые мешки с «белым сном». Но это не объясняло людей, поражённых безумием, и их общие галлюцинации.

Чума зародилась в нижних, менее холодных частях севера и возникла из ниоткуда.

Убийства через «белый сон» в ледяных верховьях севера без какой-либо связи с наркотиком, кроме тех же чёрных склер у преступников, что и у безумцев в Эдессе.

Смерть, жуки, «белый сон». Всё затрагивало разные части страны по-разному. И всё одновременно. Пазл всё ещё был неполным. Было что-то за пределами этого, сплетающее всё воедино. Или кто-то?

Разве не ты принесла это нам, северянка? Наши песочные часы пустеют. Расплата последовала за тобой по пятам. Боги проговорили и призывают наш конец. Само небо будет смеяться. Слова Джунии и умирающей гильдейки повторялись у неё в голове, пока ложка не с грохотом упала в пустую миску. Она наблюдала, как сложные железные песочные часы в углу таверны пустеют — в Саль Флумене было слишком холодно для традиционных водяных часов Ур Динье.

Наши песочные часы пустеют. Что случится в конце?

Ветер обвился вокруг её лодыжек, и она осознала, что бродит снаружи. Узел улиц распутывался от прилегающей городской площади, и она пошла по той, что круто уходила вверх. С каждым шагом в её груди что-то боролось — новая, горькая птица, бьющаяся о прутья своей клетки. Бедро обожгло болью, когда она достигла конца дороги: обрывистой платформы, с которой открывался вид на горы Кайках.

За тысячи миль горный хребет, служивший сухопутной границей Ур Динье и Эрригала, казался пугающе близким. Таково свойство масштаба: нечто грандиозное затмевает всё остальное, подобно тому как города в тени гор Кайках были невидимы с этой площадки. Или как невзгоды Севера были невидимы из Эдессы.

— Я всё сделала не так, — сказала она инею, покрывавшему ветви сосен подобно эрригальским стеклянным скульптурам.

Флорус был прав. После Раскола она отступила, пытаясь защитить людей, которые никогда не будут довольны, и стать для них приемлемой. Она лишь срубила дерево под корень. Корни уходили слишком глубоко, чтобы их вытравить, а у закона, правительства и правил этикета не было ответа на такую тихую, коварную жестокость. Она могла либо выкорчевать эти корни, наплевав на последствия, либо каждый день сражаться, не давая им пустить отростки еще глубже. Флорус с радостью выбрал первое. Я потратила слишком много времени на второе, не так ли?

Клетка в её груди распахнулась от этого безмолвного признания. Боль вырвалась на свободу, словно голодный зверь, терзающий самого себя из-за отсутствия цели.

Хруст снега за спиной, и взгляд Мехерр пронзил её профиль:

— Ты совсем не та, кого я ожидала увидеть.

— Ты надеялась на хитрую карьеристку или наивную крикунью?

— Наконец-то. Хоть немного яда, — на лице Бриджера промелькнула едва заметная улыбка. — Ты начинаешь понимать. Люди глупы. Попытки угодить им лишь заставляют тебя встать в их ряды.

Сарай тихо рассмеялась:

— Я думала, если докажу, что остальные Тетрархи пекутся об их интересах…

— …ты сможешь достичь того, чего не удавалось ни одному политику? — Мехерр откинулась на деревянные перила площадки. — Национальное единство — это мечта, Сарай.

Мерцание любопытства пробилось сквозь оцепенение Сарай. Мехерр с самого начала пути не называла ни её, ни кого-либо из вигилов по имени, словно намереваясь держать дистанцию, несмотря на свою общую прямоту.

— Я была глупа, мечтая об этом?

— Только если решишь не просыпаться. Ты не сможешь убедить этих людей. Взять хотя бы тот вопрос со «скутамии». Очевидное преступление с очевидными виновниками. В какой-то момент загадка убийства перестала существовать, верно? Но тебе всё равно пришлось пройти через утомительный процесс доказательств, потому что мир не просит зло оправдываться, но он потребует этого от тебя. То же самое здесь. Юг, его люди и Гильдии знают, что они творят с Севером, и им плевать, пока они могут забирать наши металлы, масла, руды и породу.

Мехерр убрала со лба вьющуюся прядь с удивительно изящным жестом, прежде чем повернуться к Сарай:

— Давай проясним. Я предложила тебе помощь не потому, что меня волнуют беды Юга. Твои безумцы для меня ничего не значат. Я здесь, потому что хотела, чтобы ты помогла Северу. И теперь, когда я вижу, что у тебя благие намерения, но нет власти, я помогу и тебе. Но пойми: спасти всех нельзя. Иногда единственный способ сохранить стадо — это убить больных. И если боги делают это за нас этими убийствами с «белым сном», я не вижу причин не принять это.

Правда, — бесполезно просигнализировала зоста, хотя разум Сарай и так это знал. Ветер, казалось, гремел в пространстве её рёбер. Мехерр молча ждала, пока она переварит каждое слово, переворачивая их в надежде найти хоть что-то, что можно оспорить, — и проигрывая каждый раз.

Спустя долгое время Бриджер наклонила голову в сторону гор Кайках:

— Говорят, более пяти веков назад по этой земле ходил демон. Бог, сломленный и искажённый чистой злобой, запертый в человеческом теле.

Она вспомнила, как Кассандана рассказывала ту же историю месяцы назад, когда узнала, что Гильдия Металлов объявила награду за её голову. Сейчас те дни казались простыми.

— Бич.

— И женщина, которую приняли за Госпожу Бича, которая должна была предречь его гибель. Они подарили Ур Динье историю любви и войны, ставшую легендой и даже повлиявшую на наши руны. Найя и Риухен — «сердце» и «сила» соответственно. — Она бросила на Сарай задумчивый взгляд. — Ты использовала эти руны, когда призывала Смерть.

— Я знаю, чем закончилась эта история.

— Тогда ты знаешь, что всё циклично. Боги, любовь, два человека против всего мира, надеющиеся вопреки всякой надежде, что мир проявит благоразумие и позволит им жить, а не просто выживать. — Жалость и нечто более мрачное прозвучали в голосе Мехерр.

— Пожалуйста, хватит. — Перед глазами всплыло суровое, но всё более измождённое лицо Кадры. У Сарай перехватило горло.

— Любовь была твоим спасением. Теперь она станет твоей погибелью. — Голос Мехерр не звучал жестоко, но каждое слово ощущалось как удар. — Как бы ты ни пыталась ставить интересы страны на первое место, она ловит тебя в ловушку, используя его, разве нет? И она охотится на него, используя тебя.

Хватит. Склонив голову, Сарай упёрлась локтями в перила. Но ведь всё это правда, не так ли?

— Вы всегда будете величайшими слабостями друг друга, спасая людей от их собственной глупости и спасая друг друга от их злобы. А такие мелочи, как северные городки и их беды, навсегда останутся незамеченными, верно?

— Черт бы вас побрал! — прорычала Сарай. — Что вы хотите, чтобы я сделала? Перебила окружение Аэлиуса? Орден?

Невозмутимая Мехерр скрестила руки на груди:

— Я выросла в Комисе, где Клан Кадер когда-то сеял ужас, спускаясь с гор Друст, а Тетрархия не делала ничего. У них был девиз, который знали все: Violentia nervus potesta. Насилие — это жила власти. — В её голосе заскрежетал гравий. — Используй свою власть и сотри с лица земли тех, кто стоит у тебя на пути. История не назовет тебя тираном, когда остальная страна будет жить в мире.

Сарай непонимающе открыла рот. Резонирующий звон прорезал тишину города, доносясь с главной площади. Ещё одна смерть.

— Неужели люди действительно не заслуживают шанса измениться?

— Не за наш счёт, Сарай, — Мехерр задумчиво посмотрела на площадь. — Даже боги больше этого не позволяют.

Только когда Бриджер ушла, Сарай поддалась порыву, терзавшему её неделями. Прижавшись лбом к перилам, она зарыдала.

Много часов спустя Сарай бродила по городской площади, быстро найдя своих встревоженных вигилов и заверив их, что с ней всё в порядке.

Высокая фигура Мехерр была хорошо видна в толпе, собравшейся вокруг театральной труппы. Сарай направилась к ней, вздрагивая от случайного прикосновения плеча мужчины и от трагической истории, которую разыгрывали актёры — судя по всему, известная часть истории города. Сожжение еретика из Саль Флумена, который служил Времени тысячелетие назад.

Заворожённая, она наблюдала, как Время даровало жрице Фарагате свою благосклонность и начало присылать ей в снах детальные видения будущего. Это, конечно, разозлило давно умерших Провидцев Ур Динье, которые гордились тем, что медитировали годами, чтобы получить вырванный из контекста обрывок видения, который мог означать что угодно. И это привело в ярость Эльсарианский Орден, которому не было даровано ничего вовсе.

Знакомо звучит. Сарай поморщилась, когда Орден принудил Фарагате к Слушанию и потребовал отречься от пророчеств, обещая наказание, если она посмеет отказаться.

Ответом Фарагате было одно слово: «Audeo». Или «Я осмеливаюсь» на древнем языке.

В тот же день ей отсекли конечности и сожгли заживо.

— Орден стал куда мягче, не так ли? — заметила Мехерр рядом. Её глаза встретились с глазами Сарай, затем опустились на землю. Она почесала затылок. — Слушай, я не должна была говорить всё это…

— Ты можешь «Бриджером» переместить сюда Кадру?

Мехерр прочистила горло:

— Он ведь не убьёт меня, правда?

Всякая неловкость развеялась, как снег. Сарай рассмеялась:

— Он будет знать, как помочь Флорусу. Никто не понимает Корпус лучше него.

Мехерр моргнула. В её глазах мелькнуло одобрение, прежде чем она протянула руку:

— Добро пожаловать на поле боя, Петитор Сарай.

Сарай пожала её с кривой усмешкой:

— Я не говорю, что ты права.

— Пока что. — Ухмылка Мехерр сделала её черты лица настолько эльфийскими, что Сарай ахнула. Выпустив её руку, Бриджер зашагала к городским воротам, насвистывая мелодию.

Сарай покачала головой. Анек обречён, если они когда-нибудь увидят это. Она продолжила смотреть, как труппа завершает свою историю.

— Записи Эльсарианского Ордена заканчиваются на том, что Фарагате умерла в тот день, — произнёс актёр. — Но один за другим все жрецы, причастные к её обвинению, позже скончались при загадочных обстоятельствах, их тела были искажены, словно их пожирал страх. Некоторые говорят, что Время вознесло свою протеже в пантеон Наадуир и сделало её богиней. Некоторые говорят, что она до сих пор наблюдает за этой землей и контролирует наши сны, как Время контролировало её. Так что, если увидите её в своих сегодня ночью, передайте ей, что на этой земле есть те, кто помнит. И что на этой земле есть те, кому это нужно.

Сарай восторженно захлопала, когда актёры поклонились. Начал падать пушистый снег, осыпая лица толпы тысячами поцелуев, словно в безмолвной благодарности.

И, возможно, так оно и было. Она взглянула на серое небо над городом, где боги, казалось, никогда не были ближе.

Возможно, так оно и было.