9 Возрождение и переображение

Двадцать восьмой день Месяца Морозов, через шесть дней после отъезда Сарай

Не было лучшего кладбища, чем море снега.

Между холодом и оттепелью тело теряло слишком много своей целостности, чтобы легко определить причину смерти. Лёд сохранял, даже когда проникал внутрь. Истина ускользнёт вместе с талой водой весной.

Однако даже зима не могла скрыть эту смерть.

Кадра осматривал замерзший труп снаружи притона «белого сна», маскирующегося под обычный жилой дом. Покрасневшие глаза мужчины были одной подсказкой. Отсутствие внешних повреждений говорило об остальном. Передозировка «белого сна». Мужчина был слишком глубоко погружён в объятия забвения, чтобы осознать приход Смерти. Его город не мог сказать того же.

Потребовалось шесть дней, чтобы обнаружить притон, который посещали Лукана и Юния — фигуранты теперь печально известного дела о чуме в Эдессе. За это время пало восемьсот эдессцев. Троеста умерли. Пятьсот находились в состоянии, которое Орден называл «поражёнными безумием»: они кричали о возмездии, глазах и смеющемся небе к отчаянию целителей. У всех можно было проследить слабую связь с употреблением «белого сна».

Повсеместное использование этого наркотика не стало для него сюрпризом. Его создали от боли, а в Ур Динье этого товара всегда было в избытке. Решение Тетрархии запретить его вскоре после появления на улицах одиннадцать лет назад лишь подогрело любопытство, а затем и популярность, создав сеть дилеров и посредников, переправляющих его по всей стране. Это было неизбежно.

Употребление наркотиков было не симптомом общественных пороков, а их следствием, и он, как никто другой, не имел права осуждать это. Однако этот наркотик и этот жук в его городе в такой опасный момент — это было на четыре совпадения больше, чем допустимо.

Кадра не верил в совпадения так же, как не верил в знамения.

Ночь скрывала небольшую армию вигилов, размещённых вокруг дома. Свежий слой снега маскировал нервную походку Гая.

— Предположительно, он принадлежит мелкому дворянину, но в Зале Записей он числится давно умершим, — он передал Кадре документы на право собственности. — Если распространение жучиной чумы началось здесь, то преступник хорошо замел следы.

— Ничто не остаётся скрытым долго в Эдессе, — Кадра рассматривал двойные двери входа. — Наш приоритет — механизм распространения.

Если те, кто внутри, — лишь наркоманы, то связь наркотика с жучиной чумой случайна. Однако, если то, что он найдёт внутри, будет напоминать бесчисленные багровые сцены, охватившие Эдессу, значит, смерть и безумие распространялись через «белый сон». След, который неизменно вёл в Комис.

Напряжение свело челюсти. Это не могли быть они. Прошлое было для него закрытой книгой во многих отношениях, но он присматривал за Комисом и происходящим там. Сменявшие друг друга Преторы настаивали, что за одиннадцать лет не было никаких признаков их присутствия. И всё же беспокойство свернулось кольцом рядом с агонией, пульсирующей вдоль позвоночника. Прошлое было слишком близко этой ночью.

Гай сделал пометку в акте о присутствии трупа.

— Есть ли какие-то другие основания, которые я должен записать для нашего взлома, Верховный Маг?

Кадра указал на дорожную соль, поблёскивающую на снегу. По меньшей мере мешок был высыпан от колонн, обрамляющих двери, до самой дороги.

Гай фыркнул:

— Подумать только, они не осознают, что это их выдаёт.

— Маловероятно, — длительное употребление «белого сна» притупляло не только зрение. Потеря обоняния наступала через год. Ограниченная моторика подкрадывалась через несколько лет. Владелец притона мог залить проклятые дороги солью, и его ослепшие клиенты всё равно ничего бы не поняли, когда их ноги продолжали стоять на земле, пока они шатаясь выходили наружу.

— Подумать только, этот наркотик пережил Клан Кадер, — Гай свернул документ. — Они, должно быть, кричат в своих могилах об упущенной прибыли.

Кадра рассудил, что в каком бы из Десяти Адов ни находился Клевсин, там его наверняка мучили на дыбе пострашнее этой.

Его вигилы окружили дом, доложив об отсутствии охраны и заколотой задней двери. Значит, за главными дверями должен быть часовой. И выход для дилеров. Осматривая заснеженную листву позади дома, он заметил пустые участки, указывающие на подземный ход. Они не стали высаживать кустарник заново после того, как засыпали землю над туннелем.

— Направляйтесь к выходу из туннеля, — приказал он вигилам. — Я пойду внутрь.

— Мне сопровождать вас? — Гай выглядел смущённым под пристальным взглядом Кадры. — Это опасные времена. Чума забирает всё больше людей каждый день, а Орден говорит, что вы с Сарай принесли сюда Разрушение. Напуганная толпа способна на пугающие вещи, и вы станете виноваты, если защитите себя. — Невысказанным, но очевидным в его взгляде было событие Раскола. Вы уже однажды умерли, говорили его глаза.

— Я умер специально, Гай. Повторение этого номера не входит в мои планы.

Мужчина выглядел неуверенно, но прочистил горло.

— Конечно. Мы немедленно возьмём дилеров под стражу.

Кадра горько вздохнул, уходя. Десять адов, как низко я пал. Год назад никто бы не посмел бояться за его безопасность. Эта забота не раздражала — он был всего лишь человеком. Но его врагам нужно было напомнить, что он носит это звание лишь условно. Иначе Сарай всегда будет в опасности.

Он осмотрел притон на предмет рун Стража, которые активировали бы ловушки, если бы чужак попытался войти. Не найдя ни одной, он поднял руку, и разряд молнии раскинул свои ветви над входными дверями.

Дым спиралями устремился вверх — к блаженному неведению потребителей внутри, но не к их вечно бдительным поставщикам. Через несколько минут по улице разнеслись крики удивления, возвещающие о схватке между его вигилами и наркоторговцами, выходящими из туннеля. Его люди постараются захватить всех, но некоторые растворятся в хаосе, чтобы вскоре вновь возникнуть в каком-нибудь пропитанном вином кабаке, предлагая свой товар местным завсегдатаям. Возрождение и переображение — истинное ремесло любого дилера.

Он был тому доказательством.

В нескольких дюймах от пожара, который он устроил из дверей, он почти слышал голос Сарай. Нахмурившись, она бы вглядывалась в его глаза, всегда смущённая его неподвижностью перед входом в очередной притон.

«Тебя это тревожит? — спросила она однажды ночью. — Видеть людей настолько опустошёнными?»

Его кивок был ещё одним кирпичиком умолчания в его башне иллюзий. Потому что именно здесь, у порога притона, он чувствовал вибрации в самом своём фундаменте, звенящие, как секунды на водяных часах, предупреждая, что фасад его жизни уже давно должен был рухнуть.

Он отвёл взгляд от холодного пятна, где должна была стоять она, и поднял руку. Огонь отступил от дверей, шипя на солёном снегу, пока не остался лишь дым. Он вышиб обугленное дерево и вошёл.

Встретило его лишь размытое движение. Он отступил в сторону, когда часовой пролетел мимо, гонимый силой собственного импульса.

Скользнув за спину охранника, Кадра вырвал клинок из его руки и вогнал в податливую плоть живота, тут же прижав ладонь к его рту и полоснув лезвием. Налитые кровью глаза мужчины вылезли из орбит, приглушённые крики бессмысленно бились о ладонь Кадры. Когда он вытянул кинжал и вонзил его в шею, внутренности с чавканьем втянулись обратно. Глаза несчастного закрылись с хриплым мольбой о пощаде.

Кадра бросил труп, почти не обращая внимания на разряд боли, прошивший позвоночник от напряжения. Металл звякнул, когда тело сползло по стене, окрашивая её в красный. Лунный свет, пробивавшийся сквозь вход, блеснул на острых латунных заклёпках перчаток мертвеца. Наёмник или охотник за головами. Владелец притона вложил немало золота в это предприятие.

Он бросил беглый взгляд на вязкую золотистую жидкость, сочившуюся из рта убитого. Скелетообразные руки и зубастые щупальца выплеснулись из неё, вгрызаясь в глаза. Отвернувшись, он оставил существ из миров за пределами своего наедине с их махинациями.

Дверь в атриум поддалась под его рукой. Впереди открывался центральный двор, устремлённый в ночное небо. Безмолвная толпа, копошащаяся вокруг, не обратила внимания на его появление.

Широкий фонтан в имплювии вяло выплёвывал грязную дождевую воду. В чаше плавали тёмные фигуры с молочно-белыми радужками, сочащиеся гнилью. По двору были разбросаны побуревшие пуховые матрасы и испачканные подушки, на которых, словно улитки, корчились люди. Под перистилем, с остекленевшими глазами, возлежали на роскошных диванах дворяне.

Здесь не было жертв чумы. Только наркоманы.

Мускул на челюсти дёрнулся. Мягко падающий снег вдруг показался темнее, обретая пепельный оттенок, увлекая его в ту самую ночь, когда и снег, и пепел падали с небес. Прошлое сегодня было слишком близко.

Так много загубленных жизней. Опасный, горький голос, который всё пытался раздавить его череп, вновь подал признаки жизни: Ты мог бы восстановить равновесие.

Каким образом? Он проигнорировал манящую колыбельную затенённого двора, обитатели которого сливались в кляксы чернил на фоне великой тьмы.

Вырезав всех, кто тебе перечит.

Утомительно. У меня мало интереса к тирании. Его зрение почернело, словно он стоял в тёмной комнате. Он наблюдал, как клубы дыма расцветают и обвиваются вокруг него, впиваясь в кожу, посылая через него волны агонии и обещая нестерпимую боль, если он посмеет пошевелиться.

Демократия основана на тирании по отношению ко всем, кто не принадлежит к большинству. Разве не это ты годами исправлял своим самосудом?

Веселье тронуло его губы. Я не считаю, что решение — терроризировать ещё и большинство.

Знакомые тиски сжали его голову в ответ на отказ. Не обращая внимания на протестующие нервы, он шагнул вперёд, разрывая дымные путы и поглощая вспышки огня, полоснувшие по нервным окончаниям. Он был не новичком в боли.

Раздражённый щелчок звука со стороны голоса — и в голове Кадры наступила тишина. Реальность и атриум притона вернулись медленным потоком. Он мог только гадать, как он выглядит со стороны для любого потребителя «белого сна», приходящего в себя после дурмана. Слишком неподвижный, слишком тихий. Именно это когда-то выдало его Сарай.

Зажигая каждый бра в атриуме взмахом руки, он перевёл взгляд на ошеломлённого наёмника, освещённого в углу.

На лице мужчины промелькнуло узнавание.

— Твою ж… они не ошиблись. Ты один, — прошептал он с благоговением, выхватывая пару кинжалов. — Я срублю за это кучу ауреев.

Не наёмник. Кадра мрачно отметил эмблему на тунике мужчины. Охотник за головами. Он поднял руку, и мужчина повторил движение, направив лезвия в небо, где ледяной ветер сталкивался с более тёплым климатом двора.

Знакомое давление опустилось на атриум: воздушные потоки разной силы и влажности столкнулись, искрясь. Свет вспыхнул, умножился, пока молния не зашипела вдоль клинков охотника, обвиваясь вокруг них, словно двойные языки пламени.

Тот прыгнул вперёд и выпустил их в тот самый момент, когда Кадра лениво опустил руку. Удар молнии впечатал кинжалы в землю, металл искривился в раскалённом белом протесте. Гром сотряс колонны.

Охотник попятился, когда Кадра двинулся на него.

— Подожди… — он осёкся, когда клетка из молний сомкнулась вокруг него, не оставляя ни шанса на милосердие.

Кадра вытянул ладонь:

— Твой значок.

Сглотнув, охотник сорвал его и осторожно просунул через огненные прутья.

Бронзовый ранг. Новобранец. Его беспокойство усилилось при виде четырёх сафшеров — древних мечей Ур Динье, — выгравированных по кругу на дюймовом значке.

— Сколько тебе предложили?

— Девять тысяч ауреев. — Северный акцент охотника превратил «тысяч» в «тасяч». — Дилеры обещали, что ты появишься.

— Когда тебя наняли?

— Две недели назад, когда притон переехал сюда.

За неделю до того, как они с Сарай узнали о деле о чуме. Притон с «белым сном», замаскированный под обычный дом. Двум охотникам щедро заплатили, чтобы они следили за ним. Его враг предугадал его ходы.

Глаза начали следить за ним из глубины атриума, когда битва прервала приятное забвение наркоманов. Его взгляд сузился на знакомой паре, которая выглядела не менее раздражённой от его присутствия.

Харион отлип от дивана и обнажённой женщины, пребывавшей в коме, и, пошатываясь, двинулся вперёд:

— Значит, это ты заправляешь этим балаганом? Пришёл испортить веселье?

Интересно. Кадра изучал налитые кровью глаза молодого человека и капельки пота, стекающие по линии волос, с лёгким оттенком юмора. Три дозы.

— Это место не имеет никакого отношения к чуме, ясно? Мои вигилы заняты не меньше твоих, пытаясь выследить… — Харион щёлкнул пальцами, пытаясь подобрать слово, но махнул рукой. — Они что-нибудь найдут.

Кадра обдумывал это совпадение. Харион проигнорировал первых жертв в Квартале Аэлиуса. Теперь он здесь. Если это была игра, то блестящая. Но у этого человека не было таких способностей.

Лукавая ухмылка Хариона угасла под пристальным молчанием Кадры.

— Я в состоянии делать свою работу, чёрт возьми. Никого не волнует пара доз, когда у нас триста трупов. Людям нужны ответы. Зерновую Гильдию можно винить только до определённого предела. Ложь Кассанданы не работает.

Кадра спрятал усмешку. Шесть месяцев в должности Тетрарха, а Харион всё ещё не мог скрыть, насколько он чужой в этой власти. Улучшенная дикция, чёткие гласные — всё это было лишь подражанием роли, которую, как он сам знал, не заслужил. Поэтому он воспринимал всё как атаку и бросался вперёд, оскалив зубы — так предсказуемо.

Кадра бросил взгляд на спутницу Хариона, которая начинала приходить в себя.

Проследив за его взглядом, Харион захихикал:

— Эта — моя.

— Мастер Гильдии Камней Албанус был бы другого мнения.

— Этот толстый олух ничего не сможет сделать, когда его дочь очарована. Ухаживания почти завершены. Не вини меня. Плохое время, чтобы быть Тетрархом, а Гильдии всегда всё переживали.

Кадра чуть повёл губами:

— Сколько её доз ты оплатил?

— Достаточно, чтобы обеспечить брак. Лучшие деньги, что я тратил.

— Её жених с этим согласен.

Грудь Хариона выпятилась:

— Немного преждевременно для титулов, но да. Объявление скоро будет.

Кадра улыбнулся. Большинство людей, сталкиваясь с таким редким явлением, попадали в один из двух лагерей: они либо вздрагивали, либо трепетали. Харион относился к последним.

— Я имею в виду её помолвку с сыном Мастера Гильдии Глины Септимуса. Свадьба через две недели. — Его улыбка стала шире. — Альянс Гильдий.

Самодовольство сползло с лица Хариона:

— Ты лжёшь.

— Но ты ведь мог бы это знать.

Петитор, ставший Тетрархом, повернул свой браслет и побледнел при виде свечения «зосты»:

— Она бы не стала, — произнёс он после долгого взгляда в её сторону.

— Она вытянула из отца все деньги и терпение, а сын Септимуса, к сожалению, унаследовал семейную скупость на ауреи. — Кадра отметил, как девушка поднялась на ноги, выглядя явно встревоженной. — Ты, должно быть, казался посланником богов, оплачивая всё подряд.

— Пошёл ты! — Харион покраснел. — Она ещё не продана. Если я закреплю её за собой, у меня будут кровные узы с Гильдиями, и Тетрархия окажется у меня под сраными ногами.

Кадра кивнул:

— Если.

Оставив этого пышущего злобой человека в его глупости, он направился к единственному украшению атриума — плотному гобелену у перистиля. За ним скрывалась лестница в недра притона. При спуске его через секунду ударил железный запах крови.

Дверь в подвал была приоткрыта, а кровавый отпечаток ладони на ручке оставлял дорожку к полу. В спешке при бегстве дилеры перебили друг друга. Победители свалили тела в угол, и кровь на стенах уже покрывалась инеем от подвального холода. Убийство, не чума.

Забытый подсвечник освещал мешки рядом с телами. Владелец притона потрудился на славу. Минимум сто тысяч ауреев в порошке.

Он разрезал мешок, и белоснежные куски посыпались наружу, как влажный песок. В этом поначалу и заключалась вся прелесть. «Белый сон» не требовал месяцев сушки, как блейзлиф. Яд можно было превратить в порошок и сконцентрировать за несколько дней, и для достижения эффекта не требовалось ничего столь приметного, как приём внутрь или вдыхание. Одна доза на веки — для расслабления. Две — для облегчения болей. Три — для эйфории. Пять — для остановки дыхания.

Сжав челюсти, он коснулся порошка костяшкой пальца и вдохнул. Знакомое зловоние обожгло заднюю стенку горла. Сладкое, как утверждали некоторые потребители. Настолько приторное, что они чувствовали его часами после использования. Но в этой партии была кислая нота, которую он знал слишком хорошо.

Он с интересом разглядывал извивающиеся тела с желтыми мешочками яда, проступавшими из мешка. Уголок его рта изогнулся в пустой улыбке. Один ответ и новый вопрос. Кто?

На лестнице послышались знакомые шаги.

— Осторожнее с кровью, — рассеянно бросил он, пока Като осторожно приоткрывал дверь и сглатывал, глядя на кучу трупов. — Наши дилеры добавили себе ещё обвинений. Продукт заражён личинками жуков.

— Гнев и Разрушение, так вот как распространяется чума? — Като поспешно отступил, когда личинка упала на пол. — Что она делает в «белом сне»?

Связь, которая сбила с толку даже Сарай. И та самая, о которой он знал со времён амбара.

— Яд нарывных жуков — основной ингредиент «белого сна».

Като поднял голову от мешков, открыв рот. — Так вот как распространяется чума? Ингредиент, который стал бешеным?

— Частично. — Человек в беспамятстве не заметил бы, как в него вгрызается личинка. — Но жуки и «белый сон» сами по себе не объясняют этот бред. Это не наше орудие убийства.

— Что-то, что вызывает огромную потерю крови и общие галлюцинации? Звучит как кошмар, — Като содрогнулся, осматривая мешок. — Целители могут использовать хоть какую-то часть этого?

— Нет. — Разбавленный «белый сон» был мощным обезболивающим, поэтому Кадра взял за правило передавать трофеи из рейдов по притонам целителям по всей стране. Но личинки делали это опасным. — Яд уже просочился внутрь.

Людей наверху ждал настоящий ад, когда они протрезвеют и обнаружат, что куски их памяти стерты.

— Я никогда не понимал, как ты это определяешь, — Като понюхал порошок и закашлялся. — Как ты узнал об ингредиентах «белого сна»?

Одиннадцать лет назад.

— Невольный источник.

— Полезный источник. Возможно, наши учёные смогут создать более безопасную версию. Одиннадцать лет этот наркотик разрушает людей, — он покачал головой. — Разве он не появился на улицах как раз после того, как Отус нашёл тебя?

Кадра замер, поднимая мешок. Боль пронзила позвоночник. — Да.

Лицо пожилого человека исказилось в раздумьях, он всё ещё пытался сложить воедино скудные кусочки информации, которые ему дали тогда, когда его муж внезапно принёс домой северного мальчишку и объявил, что усыновляет его. Отус никогда не мог объяснить это иначе, кроме как повторяя один и тот же ответ, выглядя при этом столь же озадаченным, как и когда произносил его: «У меня было предчувствие. Увидев мальчика на улице, я понял, что в нём есть величие и что я могу его раскрыть».

Даже перед смертью он не догадался о лжи, которую навязали ему самому.

Челюсть Кадры сжалась, когда он поднял очередной мешок. Прошлое было слишком, чёрт возьми, близко.

— Дреневан, как бы полезна ни была эта находка, она мало поможет нам в глазах общественности, когда им уже сказали винить Зерновую Гильдию, — Като заломил руки. — Мы не стали ближе к выявлению виновного, не говоря уже о том, как они это делают. Тем временем, никто не может войти или выйти из Эдессы, а Орден разжигает подозрения, что ты — отпрыск Разрушения.

Более интересное прозвище, чем те, что он обычно получал.

— Сарай пошлёт за мной, когда что-нибудь найдёт. А пока терпение остаётся нашим преимуществом.

— Надеюсь, ты прав. Все эти бедные люди, кричащие о смеющихся небесах и глазах, — Като взял у него мешки, дрожа. — Я погружу их на повозку для утилизации.

— Там наверху тоже есть тело.

— И еще один в той твоей клетке из молний. Гай занимается ими. Он, вероятно, предпочёл бы, чтобы ты развеял её.

Кадра задумчиво посмотрел на потолок, по которому теперь гулко стучали шаги.

— Похоже, я обзавёлся наседкой.

— Попробуй — целым птичником. Сарай дала чёткие инструкции: присматривать за тобой. Твои вигилы не рискуют, когда полгорода ополчилось против тебя. — На его раздражённый вздох Като цокнул языком. — Никто не забудет Раскол в ближайшее время. Ты можешь быть Верховным Магом, но не вини их за то, что они боятся, что ты умрёшь, ведь ты уже однажды это сделал.

Десять адов.

— Это было ради неё.

— Напомни-ка мне, что она по этому поводу думает? — Като с многозначительным видом пнул дверь подвала. Она с грохотом захлопнулась.

Кадра выдохнул:

— Когда-то я внушал страх.

Поднимаясь наверх, он нахмурился, глядя на след от ожога там, где охотник стоял в клетке из молний. Беглый взгляд по атриуму не выявил его среди очереди одурманенных пользователей «белого сна», которых целители проверяли на наличие личинок.

— Со всем разобрались, — бодро вошёл Гай. — Один инквизитор прослышал про притон и заглянул помолиться за их души, но он скорее раздражает, чем мешает.

— А что с охотником, который был здесь?

— С тем, что мёртв? Сгорает снаружи.

Беспокойство, которое часами скреблось в нём, вцепилось мёртвой хваткой.

— Он был мёртв? — спокойно переспросил Кадра.

— Конечно. Разве ты не для того развеял клетку?

— Опиши его.

— Нож в груди. Я думал, ты решил сделать из него пример, оставив на коленях, полусожжённым. — В глазах Гая вспыхнула тревога при виде внезапной неподвижности Кадры. — Это было не так?

Он не заметил.

— Я оставил его живым для допроса.

Лицо Гая прояснилось:

— О, должно быть, он предпочёл смерть допросу и покончил с собой.

— Хм. — Кадра вышел на улицу. У дома шипел костёр, на котором были сложены трупы двух охотников.

Это могло быть самоубийство. Но он не развеивал клетку из молний, и такое сходство было слишком опасным, чтобы игнорировать его. Нож в груди. На коленях. Полусожжённый. Несмотря на всю заботу вигилов о его безопасности, они забыли, что он умер в точно такой же позе. Их враг хотел напомнить ему об этом. И они были здесь сегодня вечером, чтобы сделать это.

Его губы скривились в усмешке. Они выходят поиграть. Он перебрал в памяти вялые лица, которые видел в притоне, ища знакомые черты — кого-то, кто хотел сместить его настолько сильно, что был готов убивать невинных. Где ты прятался?

Гай мрачно смотрел на костёр:

— Дела становятся плохи.

— Это так.

— Девять лет я работаю на тебя, — его взгляд был твёрд. — Я видел молодого человека, который по-настоящему боролся с миром, в то время как я мог лишь мечтать об этом. Я ни разу не пожалел. Мы докопаемся до истины.

Кадра приподнял бровь:

— Скоро в нас могут полететь гнилые овощи.

Гай пожал плечами.

Улыбка тронула губы Кадры, но угасла при шипении костра перед ними. Память исказила поднимающийся дым в серую, переливчатую реку, кружащую вокруг бесконечного причала без единого намёка на сушу на горизонте. Первое, что он увидел после смерти. Он был одним из бесчисленных одурманенных душ на том причале, в отчаянии от своего конца, готовый продать всё, что осталось от его души, лишь бы женщина, которую он потерял, пережила битву, на которую он её оставил. И она не только победила, но и вырвала его у Смерти.

Чёрная бездна зияла внутри костра, разрастаясь спиралью в дымке, бросающей вызов рассудку. Руки и зубы вырывались из пустоты, вгрызаясь в мёртвого охотника. Тот дёрнулся на костре, осознав, что загробная жизнь нашла его. Его рот широко открылся в беззвучном крике. Зубы впились в плоть.

Заметив встревоженный взгляд Гая, Кадра перестал смотреть. Его правая рука и Сарай яростно охраняли его секрет. Отмеченный богом.

Воскрешение нанесло миллионы проколов в ткань его реальности. Иные миры просачивались сквозь них, искажая то, что он знал, и заменяя это бескрайней тревогой от того, как многого он не понимал. Он видел поля сражений будущего и прошлого, руки и зубы там, где их быть не должно. Но именно шторм стало глубоко тревожить его: небеса, расколотые огромной, многопалой рукой из дыма, и молнии, вонзающиеся вниз, словно кара.

Боги были реальны, и он смирился с этим знанием так же, как и со знанием смерти — просто не зацикливаясь на этом. У него не было надежды на благочестие или искупление. Но, возможно, как настаивала Сарай, десять адов были предназначены для куда более скверных людей. Даже если он не мог припомнить многих из них.

Свет костра блеснул на бронзовых одеждах где-то на периферии его зрения. Он коротко кивнул Кассандане, когда она подошла к кострищу.

— Заражённые наркотики, — сказала она без предисловий. — Ты и я, мы оба знаем, что есть только одно место, где «белый сон» производился с самого момента его появления.

Комис. В груди шевельнулось беспокойство. Не может быть, чтобы это были они. Они исчезли после того, как он уничтожил Клан. Он не нашёл ни следа их новых жизней или личностей, а укоренившаяся наркосеть Комиса радостно унаследовала клиентуру Клана. И всё же он не мог игнорировать такую вероятность.

— Мы слишком долго были сосредоточены на Аэлиусе и Туллусе. Пока мы отвлекались, на севере что-то выросло.

Лицо Кассанданы осунулось от тревоги.

— Ты думаешь, тот, кто произвёл эту партию «белого сна», намеренно заразил её жуками?

— Есть такой шанс. — Это означало, что придётся отправиться в Комис, чтобы выследить производителя, как только Сарай позовёт его. Позвоночник Кадры напрягся при этой мысли. Отмахнувшись от боли, пронзившей спину, он вскочил в седло и направил коня к Башне Аоран.

Кассандана последовала за ним на запад, выглядя измождённой.

— Хотела бы я сказать, что думала о севере, но наши проблемы всегда казались важнее.

В этом всегда крылось главное напряжение между двумя половинами Ур Динье. Сменявшие друг друга Тетрархи считали, что отправка товаров по Акту о Распределении — это начало и конец их обязательств. Поэтому север обратился за защитой к более опасным силам.

— Что ты думаешь о Клане Кадер? — поинтересовалась Кассандана. — Они подсадили страну на «белый сон» и исчезли в ту же неделю.

— Земля только выиграла, избавившись от них.

— Но финал был таинственным. Тетрарх Отус часто ездил на север одиннадцать лет назад, не так ли? — Кассандана выглядела неловко, как и большинство при упоминании его приёмного отца. — Интересно, пересекались ли они?

— Возможно.

И они пересекались. Со всеми своими изъянами Отус понимал: север нельзя игнорировать. Только он один видел, что разломы, пронизывающие страну, однажды могут создать бездну, из которой нет возврата. А это значило, что и его проницательный, острый на ум Петитор тоже могла это видеть. Выберет ли она его после того, как узнает правду?

— Клянусь Темперанс, у тебя сейчас такое лицо, будто ты увидел саму Смерть. — Кассандана присвистнула. — Пусть Сарай позовёт тебя как можно скорее. Боги знают, что она нашла там, наверху.

Лёгкие словно затопил дым блейзлифа, знакомое жжение отозвалось болью в призрачной конечности. На мгновение ему почти почудились их лица, напоминая о том, что она может обнаружить, и о том, кем он был.

Мне следовало сказать ей. Он выдохнул. Когда всё закончится, он выкопает прошлое из гор Друст, чтобы положить его к её ногам. И будет молиться каждому из Эльсар, чтобы она всё равно выбрала его в конце.

Повреждённые нервы в спине Кадры пульсировали от каждого удара копыт по мостовой. Спешившись в нескольких шагах от башни, он рассеянно отметил огонь, копьями вонзающийся в позвоночник. Напряжение при схватке с охотниками за головами не прошло даром, но четыре бутылки отвара притупят боль. Он не питает иллюзий, что она когда-нибудь исчезнет совсем. Такова природа старых ран — они остаются навсегда.

В нескольких шагах от него статуя Гнева у Академии скалилась на невидимого врага. Алые брызги краски покрывали его начищенный доспех и стекали каплями с окровавленного щита.

Кадра прошёл мимо.

— Стой, — скомандовал голос, похожий на грохот камней, падающих с горы.

Кадра не остановился.

Раздался глухой стук. Доспехи зазвенели, преследуя его по пятам, превращая последние лучи заходящего солнца в острые иглы, вонзающиеся в глаза. Он отпер ворота Башни Аоран и выгнул бровь, когда никто не попытался прорваться следом за ним. Значит, вечер будет тихим.

Он запер ворота, обернулся и обнаружил Гнев, хмуро взирающий на него.

Янтарные глаза впились в его взгляд, в радужках плясало пламя. С раздражённым вздохом бог сбросил доспехи, сменив их на кроваво-красные одежды, которые струились вокруг него жидкой угрозой. Длинные чёрные волосы смешивались с массой ткани. Черепа и пустоты моргали из каждой тени.

Кадра задумчиво склонил голову.

— Нет.

Лорд Гнев, один из самых пугающих богов, несмотря на то что Орден постоянно лишал его статуса одного из Высших Эльсар и возвращал его обратно, усмехнулся.

— Твой город рушится. Твоя женщина борется на севере. Твой народ гибнет. И ты всё ещё смеешь отказывать.

— Скажешь ли ты мне, кто виновник, если я соглашусь присоединиться к тебе?

Гнев поджал губы:

— Нет. Борьба — удел человечества.

— А отстранённость — удел богов, — заметил Кадра. — Нет.

В очертаниях Гнева произошло едва уловимое изменение: плечи стали шире, глаза — массивнее. Это было меньше похоже на попытку запугать, и больше — на божество, непривычное к фальши человеческого облика. Ни один смертный не смог бы постичь истинные лики Эльсар. Эта маска была лишь ради удобства Кадры. Это был не первый их спор. У него возникло раздражающее предчувствие, что и не последний.

— Немногие в эту эпоху входят в малый пантеон Наадуир, — медленно проговорил Гнев голосом, напоминающим скрежет камня о сланец. — Миллионы исповедуют веру в нас, но истинно веруют лишь единицы. Вы, смертные, канонизировали больше Святых, чем их существует на самом деле. Многие из тех прославленных имён, которым вы молитесь, — лишь остатки душ, насаженных на кол в том или ином аду. — Он оскалил широкие клыки в ухмылке. — Повторно.

— И всё же ты хочешь меня в ряды Проклятых. — Как и Высшие Эльсар, и Тёмные, малый пантеон Наадуир включал в себя как Святых, так и их куда более жестоких собратьев, чьё имя говорило само за себя. Кадра не питал иллюзий относительно того, кого именно из них ему прочили. — Неужели такой дефицит кандидатов, что боги больше не проводят отбор?

Это, кажется, позабавило Гнева:

— У богов свои методы оценки. Ты уже был подготовлен к трону, как только умер, учитывая твоё внушительное число убийств. Твоё служение доставляет мне огромное удовольствие.

Кадра прислонился к воротам:

— Я никогда не думал о тебе.

На лице бога промелькнуло раздражение:

— Твои выборы приводят тебя ко мне. Были и другие Эльсар, кому служили твои решения, но сумма твоей жизни привела тебя на мой путь. Я Коснулся тебя. Возврата к миру, который ты знал, нет. Ты всегда будешь видеть и знать больше.

— Как и твоя соратница, у которой, кажется, есть склонность раздавливать мой череп? — сухо спросил Кадра. — Она тоже предлагала мне силу.

Бог, казалось, на секунду запнулся, прежде чем продолжить:

— Она никогда не сможет дать тебе того, что могу я. Соглашайся. При жизни ты обретёшь силу, превосходящую всё, что ты знал. После смерти ты станешь тем богом, каким пожелаешь.

— Той самой силой, что свела с ума многих мужчин? — с иронией заметил Кадра. — Нет.

Кровь рассеянно капала с рук Гнева. Из-под ногтей вытянулись кости, превращаясь в когти.

— Твоё положение сковывает тебя, — мрачно произнёс бог. — Тетрарх, глава Академии, Верховный Маг — всё это связывает тебя человеческими понятиями морали. Твои подопечные — твои же враги, они оборачиваются против тебя при первом же намёке на кризис. Они превозносят тебя завершение правосудия и чураются того, как ты его исполняешь. Твоя земля считает, что ты годишься лишь для войны, а не для правления. — Жидкое море его одежд расширилось. Из него показались костлявые руки, разрывающие воздух. — Твою женщину делает козлом отпущения та самая земля, ради спасения которой она рискует жизнью. Ты изнуряешь себя, пытаясь превратить эту страну в крепость для неё, и ради чего? Грядёт расплата. И она заставит тебя выбирать между любовью и страной. Тогда ты будешь нуждаться во мне.

Расплата. Кадра не пропустил мимо ушей слово, использованное Гневом.

— Отверженный бог, пытающийся восстановить своё имя, — ровно произнёс он, пока лицо Эльсар искажалось от ярости. — Я знаю, почему я нужен тебе, но ты не дал мне ни единой причины согласиться. Мои люди умирают. Кто мой враг?

Между тёмных бровей Гнева пролегла складка. Он долго молчал — долгим, колючим молчанием.

— Здесь есть кое-кто, кого здесь быть не должно.

— И я не должен знать, кто это.

— Некоторые битвы необходимы. Пока ты здесь, ты Отмечен Богом и смертен. Только в смерти ты получишь привилегии божественности.

— Неплохой размен. Сила, которая сведёт меня с ума при жизни, и вечный контракт на работу после смерти.

Бог рассмеялся — коротко и безжалостно.

— Смерть тебя утомит. Кто ты, если не политик? У тебя нет цели в тишине. Тебе нужна следующая война, следующий враг.

— У меня есть и то, и другое.

— Ты проиграешь им без меня. — Ухмылка Гнева на этот раз обнажила четыре ряда зубов. — Я вернусь, смертный. Когда ты будешь готов молить о помощи.

Кадра склонил голову:

— Как ты только что сделал сам.

Глаза Гнева вспыхнули за секунду до того, как он исчез с визгом коробящегося металла.

Кадра помедлил и обернулся. Он осмотрел запутанный узел железа, который когда-то был воротами Башни Аоран. Боги, решил он, — это головная боль.

И всё же Гнев был более откровенен, чем он мог предположить.

Здесь есть кое-кто, кого здесь быть не должно.

То, что преступник в городе, означало, что он заперт указом Кассанданы: никто не может войти или выйти. У них заканчиваются места, где можно спрятаться. Сегодня они уже вышли, чтобы вступить с ним в бой. Они не хотели, чтобы я допросил того охотника.

Пролитая кровь всегда означала войну и начало игры. Каждый раз возникало лишь шесть вопросов: Кто жертвы? Что или кого они знали? Чем они занимались? Где и когда они умерли? Как? Чем больше совершалось убийств, тем труднее становилось скрывать ответы на эти вопросы. Невозможно было избежать формирования закономерности.

Эта закономерность была иззубренным существом из крови и костей. Он видел, как она напрягается, чтобы обрести форму. Всё началось на севере, и север держал ключ. Сарай найдёт его. А что касается него самого… его позвоночник горел при каждом шаге вглубь Башни Аоран. Он откупорил четыре бутылки вина, плеснул багряную жидкость в бокал и прислонился к рабочему столу с жестокой усмешкой.

Он будет играть в эту игру.