На четвертый серый день мы проснулись от грохота. Кто-то стучал по борту самолета. Спасатели! Вскинулась Оля и побежала к выходу, благо спали мы одетыми. Я встала и с опаской пошла за ней. Она уже вышла на улицу, я подошла к двери и прислушалась.

— Смотри Вовк, какая цыпочка! — раздался явно нетрезвый голос. — Давненько мы не имели таких чистеньких. С две недели!

Обладатель голоса пьяно заржал, ему вторил второй мужчина. Оля вскрикнула. Я в панике заметалась. Что делать, куда деваться? Даже спрятаться некуда, да и бессмысленно, не думаю, что Оля станет печься о моем благополучии и промолчит. Я метнулась в комнату. Схватив завернутого в одеяла ребенка, впервые порадовавшись его сонливости и пассивности, и бегом отнесла его в кабину пилотов. Она была сильно разбита, не думаю, что у этих пьянчуг появится желание в ней побывать. Положила спящего ребенка прямо на сырой грязный пол и загородила сломанным креслом. Больше я ничего не могла сделать, а Оля на улице уже кричала. Я схватила нож со стола и затаилась, скрючившись в темноте ванной комнаты. Через пару минут входная дверь привычно взвизгнув отворилась.

Оля кричала, мужики пьяно гоготали. Мое сердце разрывалось от страха и жалости, но я ничего не могла сделать.

— Я эту тащу в спальню! — орал один из них. — Трахну ее, как следует, девочка небось заскучала тут без своего новорусского папочки. И где же он, твой богатей? Сдох! Поэтому трахаться на твоей королевской постельке будем по-пролетарски! Оля вскрикнула, а затем в голос заплакала. А мужик вновь крикнул, уже обращаясь к своему товарищу. — Ищи пока вторую девку, куда она денется с подводной лодки. И выпивку!

Плач Оли стих, наверно мучитель потащил ее в комнату. А шаги второго я слышала. Он прошелся по кухне, посвистывая и не торопясь. Похоже, заглядывал во все углы в поисках меня. Затем зашел в туалет, это напротив ванной. Я услышала, как журчит струя, он справлял нужду, все так же посвистывая. Не давая себе времени на раздумья шагнула вперед, нашаривая рукой массивный, бронзовый подсвечник. Его мы сами сюда принесли, так как ребенок боялся темноты в ванной. Его мы купали, сжигая дефицитные арома-свечи. Дверь скрипнула, выдавая меня, мужчина начал оборачиваться, но я преодолев узкий коридор в один шаг изо всех сил опустила на его голову свое оружие. Мужчина осел на пол, а я не теряя времени захлопнула дверь туалета, и как сумела, заблокировала ее. Подтащила кресло, которое было приготовлено на растопку, и оно плашмя вошло как раз впритык между дверями ванной и туалета. Я тихонько пошла к комнате. Дверь в нее была нараспашку, кровать поскрипывала, Оля чуть слышно скулила. Между ее раскинутых, белеющих в темноте ног, ритмично дергалась голая, худая задница.

Во мне поднялась, закипела глухая злоба. Это она вынудила меня всадить нож немногим выше этой задницы. Вошел он мягко, по рукоять. Мужчина дико закричал, поднялся с постели и, шатаясь, прошел несколько шагов, я отступила назад, а он упал у моих ног.

Ольга плакала сидя на постели, обхватив руками колени, насильник стонал и пытался встать, на заднем фоне раздавались крики проснувшегося ребенка.

— Хватит выть, — бросила я Ольге. — Скорее одевайся, и пойдем отсюда. Второй заперт в ванной, боюсь это ненадолго.

— Ты его не убила? Надя, он может вырваться в любой момент!

— На, держи. Иди и сделай это сама, — я протягивала нож. Оля вспыхнула и принялась торопливо одеваться, с опаской косясь на нож. — Ну, если убивать никто не хочет, значит быстро собирай вещи и уходим.

Сборы не заняли много времени. Мы оделись, Ольга выкатила чемодан на колесиках, бог знает, что в нем было сложено, проверять было некогда. Мои вещи давно были собраны в коляске. Мишке места в ней не хватило, он вновь занял место в своем рюкзаке. Мы покинули самолет, в спальне которого все также стонал раненый мужчина, а дверь ванной сотрясалась от ударов его товарища. Его крики и проклятья еще долго стояли в моих ушах.

— Ну что, куда идем? — спросила я, когда мы вышли на трассу, оставив самолет позади, в дымке тумана. — Хочешь в город? Я уверена, что таких смельчаков там еще порядком.

— Идем в деревню, — глухо бросила Ольга. — В какую сторону?

— Налево, а затем, не сворачивая, еще километров сорок.

Ольга кивнула и повернула к городу. Я нашла в себе силы улыбнуться.

— Оля, налево — это в другую сторону.

Коляска, ребенок и чемодан отнимали все силы. До наступления темноты мы вряд ли прошли больше пяти километров. Никаких знакомых ориентиров я не видела, не было деревьев, каких-либо дорожных знаков. Только исковерканное дорожное полотно. Ночью мы лежали, прижавшись, друг к другу под хлипкой самодельной палаткой, которую сорвал бы первый порыв ветра. К счастью его не было, лишь темнота и серый снег. Я делала вид, что сплю, а Ольга тихо всхлипывала.

— Ты думаешь это навсегда? — спросила Ольга. В практически абсолютной тишине ночи, ее шепот казался чем-то инородным, пугающим.

— Не знаю. Время покажет.

Время ничего не показывало. Мы шли уже несколько дней, не встретив не единого человека, что после событий в самолете меня только радовало. Дорога уходила в серую даль. Когда на асфальте встречались большие разломы, мы шли по подмерзшей земле. Большей частью молчали. Если бы не аэропорт, оставшийся позади, я была бы не уверена, что мы идем по правильной дороге.

— А ты уверена, что мы не пройдем мимо нужного поворота? Не видно же ни хрена, — вновь и вновь спрашивала Оля.

— Не пройдем. Он сразу у моста. Уж реку мы не пропустим.

Мишка вновь температурил и хрипло, надсадно кашлял. Я извела уже весь парацетамол, оставалась пластинка аспирина. Он не особо справлялся с жаром.

На пятый день нашего изнурительного путешествия показалась река. Раньше она была весьма полноводной, теперь от нее остался один лишь ручей. И, слава богу, потому что моста не было, лишь бетонные обломки внизу. Переправа заняла весь день, прыгать по обломкам было сложно, я не раз соскальзывала и падала в грязь. Пожитки переносились поочередно. К вечеру нас догнала коза.

— О, Немезида! — обрадовалась Ольга. — Как замечательно, что тебя не съели.

Коза соглашалась, кивая. Стояла в сторонке от лагеря, и жевала, какой-то серый, и на вид совершенно несъедобный, кустарник.

К вечеру как обычно ударил мороз. Мы привыкли и уже не роптали. Но Мишка горел и отказывался есть. Я вновь и вновь вливала меж его губ теплую воду, но он кашлял и почти не глотал.

— Надя, он же умрет, — плакала Ольга, когда я наскоро растирала ребенка остатками водки. — Надо его покормить, ему надо хотя бы молока!

— И что ты предлагаешь?

— У нас есть коза. У коз есть молоко. Надо ее подоить.

— Погоди, — я перегнулась, и загремела нашими пожитками. Затем протянула ей ведро. — Меня она ближе, чем на пару метров не подпускает. А у тебя ела с рук. Вот в эти руки тебе и флаг, точнее ведро. Дерзай.

Оля взяла ведро и опасливо подошла к козе, протягивая ей печенье. А я подумала о том, что печенье мы уже три дня как доели, и что Оля не так проста, как кажется. Коза захрумкала подношением, а смелая доярка погладила ее по голове. Затем провела рукой по спине, тем самым добравшись до стратегической части — хвостовой, и присела рядом с козой. Я заинтересованно приподнялась на локтях на своем ложе. Через мгновение ведро звякнуло, коза взбрыкнула, а Оля совершила почти идеальное сальто через голову. К утру под ее глазом налился здоровенный синяк, она гляделась в зеркальце и рыдала, а я успокаивала ее тем, что зубы целы.

Зарядил дождь. То монотонный, выматывающий, то льющий в полную мощь. Мы с Олей шли, сколько могли, потом стали поскальзываться и падать. Замерли, съежившись под куском моей пленки. Струи били с такой силой, что причиняли боль.

— Скорее, скорее! — торопила я Ольгу, когда дождь немного утих. Река за нашими спинами угрожающе взбухла, и теперь ревела, перекатываясь между обломками моста. Я боялась, что она разольется и настигнет нас.

Мы шли, падая и поднимаясь, сколько могли. Колеса коляски вязли, я не раз хотела ее бросить. Мне мечталось за сегодня дойти до места, но пришлось вновь останавливаться на ночевку, укладывая на мокрую землю наши не менее мокрые тряпки. Костер почти не горел, несмотря на то, что дождь прекратился, а растопку я тащила с собой. Обычно я поджигала относительно сухие обломки мебели и бумагу из коляски, а потом потихоньку подкладывала мокрые палки, которые можно было без труда отыскать вокруг. Огонь долго ворчал, треща поленьями, но занимался. А нынешней ночью чадил еле-еле.

Я с трудом заставила себя уснуть, прижимаясь к Мишке, который дышал так тихо, что я порой прикладывала ухо к его груди, пытаясь через кучу одежек услышать стук сердца. Поэтому, когда меня растолкала Ольга, я едва не ответила ей бранью.

— Надя, по-моему, твоя коза умирает, — жарко зашептала она. Коза и впрямь стонала громко и протяжно, почти как человек. — Слышишь?

— А я что сделаю? — огрызнулась я. — Я не ветеринар, да еще и не видно не зги. Спи.

Сомкнула глаза, но уснуть не получалось. Я, было, подумала, пойти к козе и, подсвечивая спичками взглянуть, как у нее дела, но быстро отказалась от этой мысли. Мишка только пригрелся у моей груди, если я встану, то вновь напущу под одеяла холод. Да и козе ничем помочь не смогу.

Рассвета последние недели как такового не было. Просто в неприглядную темень ночи, постепенно разливаясь, вползал серый сумрак. Да так и оставался до вечера, солнца мы ни разу не видели.

Это утро ничем не отличалось. Я открыла глаза, откинула полог самодельной палатки — она крепилась одним углом к коляске, а с другой стороны лишь камнями, и встала. Край одеяла примерз к земле. Мишка открыл на мгновение воспаленные глаза, и вновь уснул. Ольги не было. Я выбралась на улицу.

Ольга сидела на корточках у лежащей козы. Услышав мои шаги, обернулась, глаза ее сияли.

— Смотри кто тут! — заговорщицки зашептала она. И с криком-Та-дам!!! — отступила в сторону.

У живота козы, которая была заботливо уложена на простыню из моих запасов, лежало два меховых комочка. Господи, это же козлята!

— А еще вот! — Оля гордо протянула мне стакан, в котором плескалось с четверть молока. — Я подоила. Сама. Она позволила, правда недолго. Ее козлята сосут. Невероятно хорошенькие, да?

Я согласилась и взяла предложенный стакан. Затем растормошила ребенка и, аккуратно, стараясь ни капли не расплескать, его напоила. Мы с Олей сами вместо завтрака уже несколько дней пили горячую воду. Поедим в обед. Свернули лагерь и вновь тронулись в путь. Земля совершенно размякла, дорога здесь была грунтовая, я едва угадывала ее очертания под ногами. С трассы мы сошли еще вчера. Идти осталось совсем немного.

Немезида шла за нами, козлята спотыкались и не успевали. Ольга хватала то одного, то другого и несла на руках. Колеса коляски вязли в грязи, я плакала. В общем, шли мы очень медленно. Когда заморосил дождь, до деревни оставалось совсем немного, я уже видела очертания дома на холме. Это обрадовало — если его видно издалека, значит он хорошо сохранился!

— Оля, бросай чемодан, бери козлят на руки и побежали. Если сейчас польет, как вчера, то мы до ночи не доберемся точно. Завтра за ними вернемся.

Ольга кивнула и подхватила козлят под мышки. Я вытащила из коляски экстренную сумку, и мы побежали. Ноги вязли, замерзли так, что я их уже не чувствовала, дождь лил все сильнее. Однако очень скоро, по сравнению с нашей предыдущей скоростью, мы добрались до вершины холма и вступили в деревню. Когда-то она была больше, но все население ее покинуло в поисках лучшей доли. Жилыми оставались лишь несколько домов: в трех жили постоянные жители, и еще домов пять использовались, как дачи. Я до последнего момента боялась, что шли мы зря и кроме разрушений нас ничего не ждет. Один дом, самый новый, кирпичный буквально рассыпался. Остальные были повреждены меньше. Смотрели на мир пустыми окнами, на покренившиеся крыши лил дождь.

Я побежала к нашему дому, торопливо миновав оторванную ветром калитку. Окна были разбиты, крыша просела. Я не могла открыть покосившуюся дверь и чертыхалась в полголоса. Затем обошла дом и побежала к бане. Она была совершенно цела, не считая стекол, но какие это мелочи — маленькие окошки легко заткнуть.

Я вошла в темный, пахнущий дымом и сыростью предбанник, и, нашарив керосиновую лампу, которая стояла тут на случай отключения электричества, зажгла ее. Оля ввалилась за мной и опустила на пол козлят. Следом на правах хозяйки вошла коза. Я посадила Мишку на лавку и велела Ольге растопить печь. Сама побежала к гаражу, который стоял с распахнутыми, сорванными с петель дверьми и вошла. Сквозь провалившуюся крышу залетали капли, я поежилась, но целенаправленно пошла к дальней стене. Полки на ней были пусты, но пошарив на полу под ними и изранив руки, я сумела отыскать горсть гвоздей.

Вскоре я уже заходила в баню, втаскивая кучу разнокалиберных досок, которые сорвал, а затем разбросал по округе ветер. Ольга возилась с печью, тепла еще не было, а я изнутри забила два небольших окна, в предбаннике и в самой мыльне. Впервые за многие дни нам было тепло и сухо. Мы подсушили одеяла на печи, хотели даже помыться, но сил не хватило. Свалились на пол, застеленный одеялами, и уснули.

Просыпаться было непривычно. Каменный пол холодил, но по сравнению с последними ночевками, было как в раю, даже не смотря на то, что печь выстыла. Я зажгла лампу, знать бы еще, сколько в ней керосина.

Разожгла печь и приготовила кашу, стараясь тратить как можно меньше крупы: даже если ее экономить, хватит от силы на пару дней. Поэтому у меня получилась не каша, а скорее непонятная болтанка. Хотела подоить козу, но она мне не далась. Я мстительно выпихнула ее на улицу — пусть ищет пропитание сама. Судя по тому, что до сих пор живая, справлялась она с этим неплохо. Когда обернулась, увидела Мишку. Худой, почти прозрачный в неверном свете керосинки, он сидел на полу и гладил козлят.