— Я взяла вашего сына, — сказала, коснувшись женщины, но теперь она уже точно была мертва. Я вздрогнула и отдернула руку.

Капот машины был таким же мокрым, я скользила по холодному железу и не могла влезть. Когда я, наконец, выбралась, то совсем обессилела. Дождь не прекращался, я боялась, что такими темпами всю гигантскую впадину просто затопит вместе с нами. И поэтому шла, падала и ползла. Воды становилось все больше, и я брела в ней по колено. Наверх поднялась только через несколько часов. Ребенок все это время молчал. Я очень боялась, что он мертв. Дождь стал идти медленнее, и тогда я смогла оглядеться. Пологая впадина была огромной, вниз провалилось не менее трети города. И в ней была вода, очень много воды. Сам город... от него почти ничего не осталось. Я не видела ни одного целого здания. От каких-то возвышались одни стены, от других остались лишь горы обломков. Ни одного столба, ни одного дерева. Асфальт прямо передо мной пересекала трещина пару метров шириной, и несколько — глубиной. Я хотела разглядеть ее дно, но не сумела. Не знала день сейчас или ночь — все время, что я поднималась из впадины, небо было темно-серого цвета.

Я обошла трещину и осторожно ступая, пошла вперед. Мимо разрушенных домов и мертвых людей, мимо трещин в земле. Некоторые люди были живы, многие ранены. Я подошла к женщине, которая внешне выглядела здоровой, но она, посмотрев на меня бессмысленным взором, перебирала грязными пальцами бахрому своей юбки и на мои вопросы не реагировала. Я сдалась. Дождь снова полил в полную силу, а я бродила, спотыкаясь и падая, не в силах найти себе укрытие. Заходить в полуразрушенные здания боялась: вдруг снова землетрясение? Наконец, натолкнувшись на легковушку, у которой было разбито лишь одно боковое переднее окно, я залезла в машину на заднее сиденье.

А после этого вытащила мальчика из рюкзака. Он посмотрел на меня мутным взглядом и вновь закрыл глаза. Я сняла с него мокрую одежду и повесила на спинки, а ребенка завернула в чехол, содранный с сиденья. Что сделать еще, я не знала. Перегнулась и нашарила в багажнике аптечку. В ней оказались по большей части одни бинты, но имелись и копеечные цитрамон, парацетамол и аспирин. Открыв багажник, я увидела пятилитровую бутыль с водой и несколько связок саженцев. Видимо хозяева собирались ехать на дачу. В старой клетчатой сумке нашлись полосатые трико, тулуп, пара старых полотенец и несколько потертых рубашек. Я возблагодарила неведомых мне, и скорее всего мертвых уже людей, и их привычку везти все барахло на дачу. Торопливо переоделась. Теперь я хоть и выглядела нелепо, но хотя бы была сухой. Укрыла ребенка полотенцами. Развела в воде, налитую в крышку от бутылки, парацетамол и влила раствор ребенку между губ. Он поперхнулся, но выпил. Затем откинула заднее сиденье. У моего отца была такая же старенькая машина и хоть это я могла сделать запросто. Прижавшись к ребенку, я уснула.

Бог знает, сколько я спала, но проснулась от грохота. Небо бесновалось, сверкая и извергая водопады воды. Лоб ребенка пылал, я дала ему еще парацетамола и постаралась напоить водой. Было ужасно холодно, в разбитое со стороны водителя окно залетали брызги. Я ежилась, но не знала чем закрыть окно. Царила абсолютная темнота, освещаемая порой вспышками молний. Потом земля вновь затряслась. Я закрыла глаза и, заткнув уши ладонями, молилась. Трясло долго и сильно, несколько раз нашу машину чувствительно отбросило в сторону, но этим обошлось. Ребенок все спал, и я уснула тоже. В следующий раз я проснулась уже днем. То есть наверно это был день. Было очень серо, так же как и вчера.

Видимость ограничивалась десятью метрами, а дальше всё терялось в тумане. Дождь уже не шел, но воды было столько, что она бурлила потоком, и толкала нашу машину из стороны в сторону, периодически весьма заметно сдвигая. В какой-то момент мы даже плыли, на дне машины из всех щелей показалась вода. Я замерла. Сразу представила, как мы камнем идем ко дну, но все обошлось. Машина мягко уткнулась в подножие холма, образованного из разрушенного здания и замерла.

Вскоре захныкал ребенок, и я напоила его лекарством. Надеюсь у него ничего серьезного, аспирином и парацетамолом я воспаление легких не вылечу. Я посадила его на колени, и прижалась к его маленькому горячему тельцу.

— Потерпи маленький. Не знаю, сколько времени прошло: два дня или три. Нас скоро обязательно спасут, непременно.

Я уложила уснувшего вновь ребенка и изучила запасы в машине, бог знает сколько нам еще здесь помощи ждать. В обычном пакете из супермаркета было несколько пачек круп, пара банок тушенки и пластиковое ведерко маринованного мяса. Блок сигарет и бутылка водки. В багажнике лежало пустое ведро. Больше ничего не было.

В бардачке был пакетик конфет, зажигалка и маленький термос. Также ворох ненужных бумажек и все. Я торопливо открыла термос — на дне плескался уже остывший кофе. Я возблагодарила богов, щедро плеснула туда водки и отхлебнула. Гадость редкая, но в животе стало тепло. Прикурила. И только сейчас позволила себе думать. Какого хрена происходит? Что творится? Землетрясений в моем городе не было со времен динозавров точно. Но все версии приходящие мне на ум — от извержений супер вулканов до попадания в землю астероида казались бредовыми. А ничего более я придумать не смогла. Дождь уже закончился. Я вышла из машины и встала ногами на ровную бетонную плиту. Надо развести огонь и приготовить еду, но как это сделать когда все вокруг насквозь мокрое? В конце концов, я пожертвовала саженцами и бумагой, а потом в уже горящий костер подкинула куски от мебели, в изобилии здесь валяющиеся. Костер разгорелся. Я сполоснула ведро и, плеснув туда литра полтора воды, бросила одну маринованную ножку курицы, и горсть крупы. Как присобачить ведро над костром я не имела понятия. После долгих мучений просто поставила в центр костра кирпич, а на него ведро.

Пошла обследовать развалины, нашла широкий кусок пластика, решила закрыть им дырявое окно. Наткнулась на оторванную человеческую руку, и, закричав, метнулась обратно к машине. Следующие бог знает сколько времени сидела у костра, боясь отойти и на шаг. Суп в ведре никак не хотел вариться. В конце концов, я поела его в полусыром состоянии, черпая крышкой от термоса. От голода у меня уже кружилась голова, а куриную ножку допекла прямо в костре. Часть супа перелила в термос, чтоб покормить горячим мальчика и тщательно завинтила. Закрылась в машине, заткнув пластиком окно. Ребенок просыпался и плакал, я смогла впихнуть в него лишь немного супа и воды с парацетамолом. Тряпки, в которые он был завернут, были мокрыми. Я прокляла все за то, что не додумалась просушить нашу одежду у костра. Ребенка завернула в рубашки и тулуп, а сама куталась в пахнущие мочой тряпки. Следующие несколько дней прошли также. Никто не спешил нам на помощь. Несколько раз я видела людей, таких же грязных и растерянных, как я сама. Я им кричала, но они не подошли, а спускаться сама, в бурлящий внизу поток я не решилась. Помощи не было. Мне пришлось вытащить и сжечь водительское сиденье, дрова все были мокрые. Я со страхом ждала момента, когда кончится моя зажигалка.

Зато ребенку стало лучше. Осунувшийся, с голодным блеском в глазах, он охотно ел мои пахнущие дымом не соленые супы. Много плакал, требуя маму, и не понимая, отчего его держат в этой холодной сырой машине. Мочился в одежду, не слушая моих доводов. Мочой пропахла вся машина. Следующей ночью впервые приморозило, а вместо дождя пошла мелкая ледяная взвесь. Всю ночь мы с ребенком жались друг к другу и стучали зубами. Когда я утром вышла из машины, под ногами хрустел лед. Я решилась. Было необходимо уходить. Сидеть в этой машине больше невозможно, иначе мы промерзнем. Весь день я упаковывала вещи. Страх перед холодом заставил меня взять все имеющиеся тряпки, впрочем, большая часть была на нас. Я взяла даже остатки бумаги. Ведро влезло в сумку, в него и рядышком я пихала все остальное. Продуктов стало меньше, и они поместились без проблем. Сумка получилась неподъемная, а мне еще тащить ребенка на спине. Но оставить хоть что-нибудь было выше моих сил, будущее пугало. На следующее утро я посадила Мишку в рюкзак, и, схватив суму и посох пошла. С нашего островка мы выбирались долго, он был основательно подтоплен. Мои ноги в разбитых туфлях вымокли уже в первые же минуты. Дальше было суше и легче. Шли мы очень медленно. Ребенок был рад. Он лепетал что-то на своем языке, и судя по всему был уверен, что мы идем к маме. Я не стала его разубеждать, его плач за последние дни меня просто вымотал.

Кругом плыла серая дымка тумана. Шли мы медленно, обходя многочисленные завалы. Обходила я и трупы, которых было много. По городу, точнее по тому, что от него осталось, плыл сладковатый душок гниения. У одного тела я остановилась. Сквозь убитые туфли я чувствовала каждый камешек. А на ногах подростка были добротные адидасы подходящего размера. Я подошла, стараясь не смотреть на его размозжённую голову, и присела у ног. Распустив шнурки, осторожно потянула кроссовок на себя. Нога распухла, обувь сниматься не хотела. Я дернула и стянула ее, но от моего усилия слез кусок кожи, показалась кость и мышцы. В лицо дохнуло гнилью. Я отшатнулась, едва не потеряв равновесие, и забыв что на моей спине дополнительный груз в виде ребенка. Меня долго и мучительно рвало.

Я ушла. Но через сто метров потеряла подошву и, превозмогая себя, вернулась. Теперь я шагала в адидасах, которые были сняты с трупа. Терзалась я недолго.

В зыбком сером мареве расстилалось то, что осталось от нашего города. Я гнала от себя мысли о своих родных и близких. Несмотря на то, что здесь я выросла, я даже не могла понять в каком районе нахожусь, да и куда держу путь тоже. Ни одного пригодного укрытия, ни следа спасательных работ. Людей живых я увидела лишь раз, двое мужчин дрались друг с другом. Подходить я не рискнула, еще и обошла по широкой дуге.

Во многих местах пролегли трещины, порой очень широкие и глубокие, их тоже приходилось обходить. Шла я весь день, лишь раз остановившись перекусить и справить нужду, и дать ребенку немного походить. Он вновь стал рыдать в голос, да еще и над самым моим ухом. К счастью, через час монотонного рева он утомился и снова уснул. Силенок после лихорадки у него было немного. Вряд ли я прошла много. Слишком тяжела была моя ноша, слишком тернист путь. Ночь сейчас наступала внезапно, просто обрушивая неприглядную, без единого огонька и звезды, мглу. Поэтому я остановилась заранее, привычно выбрав в качестве укрытия машину. Их было много, большей частью разбитые, с изувеченными пассажирами. Многие были погребены под завалами или перевернуты. Я присматривалась к каждой, что встречалась на моем пути. В конце концов, остановила свой выбор на грузовой газели. Передняя часть ее была разбита, зато сзади окон не имелось, и можно было укрыться от дождя и ветра. К счастью, она была пустой. Прямо в кузове я развела маленький костерок, а спали мы с Мишей на сложенных друг на друга чехлах. Тепла они почти не давали, но все-таки не на голом железе. Ночью вновь был мороз. Утром изо рта вырывались облачки пара, а замерзшее и затекшее тело не хотело слушаться.

Мы поели и пошли дальше. Миша был вялым и ел неохотно. Меня это очень тревожило. Он был ношей, камнем на шее. Но он был маленьким и беспомощным. И единственным человеком, который был рядом. Я не могла представить себя в одиночестве посреди этого сырого, промёрзшего кошмара.

Спустя время мы вышли к торговому комплексу. Это я поняла по огромной, почти полностью сохранившейся стоянке, с разметками для парковки. Меня посетила мысль порыться в развалинах, но я была вынуждена отступиться. Найти там ничего не было возможно, кроме переломов ног меня там ничего не ожидало. И мы пошли дальше. Я обогнула ТЦ и нырнула в частный сектор. Весь район был затоплен, местами по колено. Иногда я проваливалась по пояс. От холода не чувствовала ног. Думала, здесь разрушений будет меньше, но не тут-то было. Ни одного человека я не увидела, хотя некоторые дома стояли почти целыми. В одном доме были только выбиты стекла, я хотела войти и остановиться на ночевку, но изнутри он был разрушен. Просел пол, с потолка попадали потолочные балки. И пахло мертвечиной.

Куда же исчезли люди? Неужели они все умерли? И когда же, в конце концов, появятся спасатели? Вопросов было все больше, но ответов дать было некому. Зато теперь я понимала, где мы находимся: ТЦ и эти дома находились совсем рядом с выездом из города. Здесь, всего в шестидесяти километрах по трассе, находится дача моей бабушки. Быть может, деревня сохранилась лучше? Бабушка купила дом в маленьком, заброшенном посёлке рядом с озером. Кроме нее там жили всего три старушки и один дед. Именно с ними она и дожила свой век. Может быть, мне не стоит ждать помощи в этом мертвом городе, где даже негде укрыться, а попытать счастья там? Только бы разрушения не коснулись деревни! У бабушки есть и печка, и колодец... Последние дни мне приходилось брать воду прямо из многочисленных луж и ручьев, щедро накормленных дождями. Я фильтровала ее, как могла, но на зубах все равно скрипел песок. Я и думать боялась о том, какую заразу из этой воды мы можем подхватить.

— Идем в деревню, Мишка, — сказала я. Ребенок не ответил, подозреваю, что я совсем ему не нравлюсь.

Здесь, в наиболее сохранившемся доме, я нашла детскую коляску. Слава богу, что пустую. Зажимая пальцами нос, пробралась в дом через окно кухни, так как коридор был разрушен. Взяла несколько одеял, и все продукты, что нашла. Самой главной находкой были спички, их я бережно завернула в пленку. В одной из комнат потолочной балкой был убит мужчина. А хозяйка, пожилая женщина, сидела в кресле, совершенно без повреждений. Наверное, не выдержало сердце.

Я настелила одеял в коляску, посадила в нее ребенка, сложив вниз весь нехитрый скарб. Выглядело очень апокалиптично, в лучших традициях жанра. Ночевать решила тут же, на веранде этого дома. Она была относительно защищена от ветра, вода до нее не добралась. Из дома я вытащила матрас. Спали мы с комфортом.