Алекс рывком сел в кровати, широко раскрыв глаза и хватая ртом воздух. Он чувствовал, что задыхается, и схватился рукой за горло. Так продолжалось еще несколько секунд, потом он начал повторять, сначала про себя, а потом шепотом, ежедневную утреннюю мантру пробуждения:

– Все в порядке, все в порядке, это просто паническая атака, со мной все нормально, я в безопасности, уже утро.

Постепенно он почувствовал, что спазм, сковавший горло, уходит, и задышал нормально. Сердце все еще продолжало бешено стучать, тело била дрожь, но паника медленно отступала. Мальчик упал обратно на подушку без сил. Впрочем, это был его обычный ритуал пробуждения вот уже год, если не больше.

Подождав, пока сердце окончательно успокоится, Алекс привычным движением достал из прикроватной тумбочки тетрадь, раскрыл ее на нужной странице и поставил жирный минус напротив даты тринадцатое июня.

Положив тетрадь на место, он прислушался. В доме было тихо, как, впрочем, и всегда. Вот уже год они живут с мамой вдвоем, и она похожа на тень, практически не издает звуков и сливается с мебелью. Он знал, что сейчас он встанет, оденется, умоется, пойдет на кухню и сам приготовит себе завтрак. Прислушается к звукам из маминой спальни, но ничего не услышит. Пойдет читать книгу на террасу. Мама выйдет из своей комнаты лишь спустя несколько часов, когда он уже снова проголодается. Они поздороваются кивком, и мама пойдет готовить обед. Они молча поедят, не глядя друг на друга. Потом мама так же молча уберет посуду и будет долго стоять у окна, глядя в сторону оврага через дорогу и расположенного чуть поодаль леса.

Вздохнув, Алекс сел в кровати и спустил ноги на пол. Но, как только он встал, голова его резко закружилась, в глазах потемнело, и ему пришлось опуститься обратно на кровать. Он вспомнил, что врач в больнице предупреждал его об этом. Он говорил, что еще некоторое время у него могут случаться головокружения и лучше воздержаться от резких движений. Такие последствия сотрясения, сказал он.

Решив, что спешить ему некуда, Алекс снова лег. В конце концов, утро – лучшее время наслаждаться лежанием в постели, потому что наслаждаться им ночью крайне сложно. Впрочем, последнее время ему, можно сказать, везло. Эта ночь прошла без посетителей, предыдущая тоже, перед этим у него ночевали ребята, а до того он вообще три дня провел в больнице. Правда, днем у него страшно раскалывалась голова, зато он мог спокойно спать всю ночь напролет благодаря обезболивающим уколам и отсутствию других родителей. Итого, получается, уже почти неделя, как он не видел других папу и маму. Впрочем, последней встречи ему хватило, что называется, за глаза.

Мальчик поморщился, припоминая события той ночи. Все начиналось, как обычно, со словесных издевательств и обвинений в смерти папы. К этому он привык. Это было больно слушать, но можно терпеть. К тому же, поскольку его настоящая мама почти с ним не разговаривала, было даже немного приятно слышать голос этой, другой, ведь он был таким же, как у настоящей.

Потом пришло время зрительных кошмаров, тоже обычное дело. На его глазах лицо папы вдруг стало синеть, раздуваться, глаза полезли из орбит, из носа, ушей и рта потекла кровь. На протяжении всего этого действа другая мама приговаривала:

– Смотри, смотри, что ты наделал. Ты убил своего отца. Ты позволил брату рассказать о нас, и он умер. Смотри, что ты наделал.

То же самое происходило и когда Давид был здесь. Тогда это представление адресовалось в основном ему, но с тех пор, как Давид исчез, Алекс был единственным зрителем.

Когда тело отца развалилось на куски, а комната наполнилась зловонием, как от разлагающегося трупа, другая мама подошла к нему вплотную. Он сидел на кровати, вцепившись руками в простыню. Он проходил через это уже десятки раз, но до сих пор не мог привыкнуть, кошмар наполнял его тело и душу. Теперь же, когда другая мама стояла вплотную к нему, он понял, что сейчас начнется самое плохое. Самое плохое всегда начиналось после этого.

– Ты будешь наказан. Ты очень плохой мальчик и должен быть наказан, – сказала она металлическим голосом, лицо ее при этом выражало вселенскую скорбь – губы неестественным полумесяцем смотрели вниз, брови подняты и сошлись на переносице, глаза широко раскрыты, голова печально качается из стороны в сторону, как у куклы.

С этими словами она схватила его за шею своими ледяными руками и подняла над кроватью. Алекс почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он болтал ногами и пытался отцепить ее руки от своей шеи, но бесполезно. Она была во много раз сильнее его, он уже прекрасно знал это.

Он перестал сопротивляться и стал отсчитывать секунды. Он знал, что она отпустит его как раз в тот момент, когда ему покажется, что сейчас он умрет. Одна. Пять. Десять. Пятнадцать. Он почувствовал, что реальность уплывает от него. Двадцать. Еще немного. Глаза закрылись, тело обмякло. Двадцать пять. Что-то не так. Она уже должна была его отпустить. Тридцать две…

Что было дальше, он не помнил. Когда он очнулся, над ним было незнакомое лицо медика, за которым маячило встревоженное лицо мамы. По тому, что их трясло и подбрасывало, Алекс понял, что они едут в машине скорой помощи. Голова раскалывалась, за окном было светло.

Дальше были три дня в больнице, расспросы мамы и врачей о том, как же он оказался среди ночи на полу возле лестницы на первом этаже. Мама пыталась припомнить, случалось ли ему ходить во сне раньше, а Алекс лишь мог радоваться, что он сейчас не дома. Потому что на этот раз все зашло слишком далеко. Он думал, что в следующий раз другая мама вполне может его убить.

Ему диагностировали сотрясение мозга, сделали рентген; не обнаружив трещин в черепе, оставили на несколько дней для наблюдения, а потом отпустили домой, рекомендовав постельный режим и минимум активности в ближайшие две недели.

И вот он провел дома уже три ночи, и к нему никто не приходил. Это было очень тревожно. Словно другие родители затаились и ждут, пока он немного успокоится и расслабится. Словно они задумали что-то совершенно ужасное. Невообразимое. Что-то, что он не переживет.

Но сейчас было утро, и его детский разум по привычке говорил, что сейчас все в порядке, он в безопасности, впереди день, полный солнечного света. К тому же хотелось есть, поэтому он все же осторожно встал, оделся и отправился вниз.

В кухне он пожарил себе три яйца – за последний год он научился неплохо готовить как минимум пять блюд из яиц – и сел завтракать. Закончив с яичницей, Алекс соорудил себе два бутерброда из того, что нашел в холодильнике, и пошел на террасу. Там его ждали садовые качели с недочитанной книгой. Читать не хотелось. Нужно было думать. Предстоящая встреча с другой мамой пугала его до дрожи. Он был уверен, что это будет самая ужасная из всех его встреч. Мысль о том, что план друзей сорвался в последний момент из-за того, что его так быстро выписали, приводила его в отчаяние. До следующего случая спастись еще слишком много времени. Наверняка они не позволят ему наслаждаться спокойными ночами так долго.

Алекс продолжал задумчиво жевать и смотреть на овраг через дорогу и на лес, расположенный за ним. Тот лес, возле которого они вчера остановились с друзьями. Он так и не смог объяснить им, почему испугался, почему отказался идти через бывшее болото. Он много раз с тех пор пытался объяснить это себе, но тоже не смог. Он лишь знал, что чем ближе они подходили к тому заваленному забору, тем сильнее его сковывал необъяснимый страх, тем сложнее было передвигать ноги в нужном направлении, и началось это еще до того, как Лис рассказала им свою историю про утонувшего пятьдесят лет назад мальчишку. Что-то у него в голове словно не желало пускать его туда, тянуло со страшной силой прочь, он чувствовал, как в нем нарастает ужас и вот-вот у него случится приступ панической атаки, один из тех, что он переживает каждое утро. В какой-то момент ему пришлось остановиться, потому что идти дальше он просто не мог. Он чувствовал ровно то же, что и по ночам ровно за секунду до того, как открывалась дверь его комнаты и входили они. Он чувствовал их. Несмотря на то, что он был не в своей комнате, а в чистом поле, не один, а с друзьями и над ним сияло солнце вместо бледного лунного света. Он все равно отчетливо чувствовал других родителей. Прямо там.

Его странное поведение так напугало друзей, что они отказались от этой идеи, отложив ее на потом. Тем не менее они условились сегодня встретиться и придумать, как бы пообщаться с этим дедом Лешей. Алекс взглянул на наручные часы, они показывали начало одиннадцатого, скоро должна была выйти мама. Встреча с друзьями была назначена на час дня. Алекс нажал несколько кнопок на часах и завел таймер на половину первого.

Папа подарил им с братом одинаковые часы. Они были очень крутыми – противоударными, водонепроницаемыми, суперточными и с батареей, которая не садилась по нескольку месяцев. Алекс не снимал их никогда, даже когда принимал душ. Водонепроницаемые же. Часы, естественно, напоминали ему об отце. И о брате. Алекс страшно скучал по ним. Вот уже год, как их не было. Отец погиб в конце весны прошлого года, Давид пропал вскоре после этого, в начале лета. Никто не знал, что с ним случилось, но Алекс был уверен – Давид не вынес чувства вины. Он был уверен, что виноват в смерти папы, и отчасти это было так. Но Алекс не мог винить его. Происходящее с ними было за гранью добра и зла, и мерить их поступки обычными мерками было бы глупо. Алексу было тогда девять лет, Давид был на три года старше, они с Марком были ровесниками и очень дружили, насколько в принципе можно дружить в такой атмосфере.

Если бы не брат, Алекс вообще, наверное, не вынес бы того, что стало происходить с ними сразу после переезда. Только благодаря брату он держался и не сошел с ума. Если бы не брат, с ним никто и не стал бы разговаривать, ведь он был совсем еще маленьким, но Давид дружил с Марком, Марго и Вики, а Алекс везде таскался за ним хвостом. Только благодаря этому он вообще узнал, что здесь происходит. Марго иногда общалась с Настей, и та намекала ей на что-то, а Марго передавала друзьям. Так они услышали версию о том, что якобы нельзя рассказывать родителям, но все это было настолько странно и страшно, что непонятно было, чему верить, поэтому Давид решил рассказать отцу. Алекс отчетливо помнил ту ночь, когда они сидели с братом и тот говорил, что нужно рассказать, а Алексу было страшно. Что, если правда нельзя? Что будет тогда? Но Давид сказал, что не допустит, чтобы они продолжили жить в этом кошмаре. Даже если отец решит, что он, Давид, сумасшедший. «Если я не расскажу и мы не уедем отсюда, мы все равно точно сойдем с ума», – сказал он тогда. И Алекс ему поверил.

Когда они только переехали в этот дом, у мальчиков были собственные комнаты, но они быстро стали спать в одной, потому что вдвоем, конечно, было немного легче переносить ночные визиты других родителей. Первые пару месяцев, впрочем, они приходили редко и вели себя в меру странно, но со временем визиты участились и стали страшнее, в это время мальчики начали понимать, что происходит что-то не то, а Давид решился поговорить с друзьями. Оказалось, что у них то же самое. Тогда-то они и догадались. Плюс еще намеки старших ребят, туманные рассуждения Насти и колючее молчание Дэна и Макса. В общем, решение Давида рассказать все отцу казалось логичным.

Проснувшись на следующее утро, Алекс обнаружил кровать брата пустой, постель была не убрана. Обуреваемый чувством странной тревоги, он выскочил из комнаты. В доме стояла тишина – это было непривычно. Обычно уже с раннего утра отец распевал на кухне, готовя завтрак, а мама ходила по комнатам, поливая цветы или вытирая несуществующую пыль. Но в то утро было необычно тихо.

Алекс торопливо спустился по лестнице на первый этаж. В столовой и кухне никого не было. Тогда он вернулся наверх, заглянул в спальню родителей и в кабинет папы. Там тоже было пусто. Он вышел на террасу. На траве перед домом сидел брат, обхватив руками колени и уткнувшись в них лицом. Он странно раскачивался и как будто тихонько мычал. Алекс застыл в дверях, не в силах сделать еще один шаг.

– Давид! – тихо позвал он.

Нет ответа.

– Давид!

Давид продолжал сидеть, спрятав лицо, и раскачиваться. Только тут Алекс заметил, что перед их забором на дороге и через дорогу стоят люди. Некоторые знакомые, некоторые нет. В халатах, домашних шортах, с полотенцами на плечах. Все они заглядывают к ним во двор, словно пытаясь разглядеть что-то. Алекс проследил за их взглядами и увидел огромное отвратительное красное пятно на лужайке неподалеку от ворот. Оно слегка блестело в лучах утреннего солнца. Рядом с пятном лежал на боку огромный бетонный цилиндр – это был канализационный колодец, его привезли им незадолго до этого и выгрузили во дворе, водрузив на небольшой деревянный помост. Отец собирался пригласить рабочих, чтобы заменить канализацию в доме, ведь их дом, в отличие от большинства других коттеджей в этом поселке, был очень старым и требовал большого ремонта.

Бок цилиндра тоже был забрызган красным. Алекс не мог оторвать взгляда от этого зрелища. «Держитесь подальше от колодца, – звучало снова и снова у него в голове. – Не дай бог, покатится и упадет на вас». Мама повторяла им с братом это каждый день. «Лев, когда уже приедут рабочие и закопают его, наконец?» – спрашивала она у отца по сто раз на дню. Отец обещал, что вот-вот, но на всякий случай подпер колодец камнями. Сейчас эти камни были разбросаны вокруг. Некоторые из них тоже были в крови.

На ватных ногах Алекс подошел, наконец, к брату и наклонился к нему.

– Давид, – он потрепал его по плечу, – Давид, где мама? Где папа?

Давид помотал головой и ничего не ответил. Люди продолжали смотреть на них и на пятно. Пятно им было видно плохо, а вот мальчики – хорошо. Алексу хотелось поскорее уйти обратно в дом.

– Пошли, – снова потеребил он брата. Тот, наконец, поднял лицо. Оно было красное и заплаканное.

– Что случилось, Давид? Где родители?

Давид поднял на него невидящие, опухшие глаза.

– Я рассказал ему.

– И что? Что случилось?

– Я рассказал ему, пока он поправлял камни под колодцем. И едва я договорил, колодец покатился. Прямо на него. Он успел оттолкнуть меня.

Давид закрыл глаза и снова уронил голову, словно, произнеся эти слова, он потратил все силы, которые копил в себе получасовым раскачиванием.

Алекс стоял, ошарашенный. Потом он вцепился в плечи брата и что было сил потащил его к дому. Прочь с улицы, прочь от этих людей, прочь от этого колодца и, самое главное, от этого красного пятна. Он не был уверен, насколько ему хватит решимости, нужно было как можно скорее исчезнуть, спрятаться за дверями. Брат был очень тяжелым и совсем не помогал ему, но Алекс тащил его из последних сил и сумел доволочь до крыльца. Он уронил его на ступеньки и зашипел:

– Вставай же, ну! Пошли!

Брат, наконец, словно собрался и пополз в дом. Алекс вбежал за ним и захлопнул дверь. Там он упал рядом с Давидом, они прислонились спинами к двери и уставились друг на друга глазами, полными ужаса.

– Что нам делать? – прошептал Алекс.

– Не знаю, – так же шепотом ответил Давид. – Мама уехала с папой на скорой, но он умер, это точно.

– Ты уверен?

– Уверен. Я видел его голову, когда спасатели откатили колодец. Он точно умер. В следующую секунду после того, как я ему рассказал.

Дверь хлопнула. Алекс вздрогнул и стряхнул с себя воспоминание и бутербродные крошки. На террасу вышла мама и кивнула ему.

Алекс проследил за ней взглядом. Мама спустилась с крыльца и прошла к калитке. Достала из почтового ящика несколько квитанций, пачку рекламных буклетов и прошла обратно в дом. Алекс вздохнул и принялся читать книгу. Он пробовал разговаривать с мамой, но больше, чем «да» или «нет», вытянуть было сложно. Из нее словно вышел весь запас жизненных сил, и она держалась лишь на телесной оболочке, которая каким-то чудом еще продолжала функционировать. Это было очень тяжело. Алексу, конечно же, очень нужна была мама, ее поддержка. Кто-то, кто сможет обнять его и взять на себя всю его боль и переживания. Но мама не могла ему этого дать, а он понимал, что все равно не сумеет рассказать ей всего, что его мучает. Он не мог потерять и ее. Даже такая, тень его мамы, она была его шансом остаться здесь, в этом мире живых людей, а не отправиться в ужасающий приют, о котором ему рассказывали. Впрочем, никто, конечно, не видел приюта своими глазами, но каждый ребенок в поселке воображал его самым ужасным местом на земле. Местом, где царят другие родители. Где от них нельзя спрятаться даже солнечным днем. Есть ли там вообще солнечные дни? Никто этого не знал. Поэтому Алекс смирился с тем, что от мамы поддержки ему ждать не приходится, и радовался тому, что она хотя бы есть и он может оставаться здесь.

После нехитрого обеда (спагетти с наггетсами) у Алекса сработал будильник на часах, и он сказал маме, что пойдет погулять. Она едва заметно кивнула (возможно, ему показалось, смотрела она в этот момент в другую сторону), и он, накинув толстовку, так как день был прохладный, вышел из дома.

На их место сбора он пришел раньше всех, ближе к часу стали собираться остальные. После обмена приветствиями и немногочисленными новостями ребята решили, не откладывая, отправиться в гости к соседям Лисы, чтобы поговорить с дедом Лешей, который, предположительно, тоже в детстве сталкивался с другими родителями. Некоторое время они обсуждали, какой бы им придумать повод для визита, и сошлись на том, что скажут, будто они пишут доклад для школы по истории поселка, а у стариков решили взять интервью, потому что они живут тут дольше всех.

Через пятнадцать минут они уже стояли у калитки, разглядывая двор и дом. Дом был старый, похожий на тот, в котором жил Алекс.

Переглянувшись, ребята толкнули калитку, которая оказалась не заперта, и вошли. Они прошли по дорожке к крыльцу, поднялись, потом Марго аккуратно постучала в дверь. Сначала не было никакой реакции. Марго постучала погромче, и тогда из-за двери раздался голос:

– Войдите, не заперто!

Ребята неловко потолкались на крыльце, открывая дверь, потом ввалились в дом всей толпой и смущенно остановились в прихожей. Навстречу им вышла баба Лара – она на ходу вытирала руки полотенцем и щурилась, разглядывая их, – в прихожей было темно и после ярко освещенной кухни она не могла понять, правда ли сразу семеро ребят оказалось у нее дома или это кажется сослепу.

– Здравствуйте! – первой поздоровалась Лиса. – Вы помните меня? Я Лиса, ваша соседка из дома напротив.

– Ай, Лисочка, конечно, помню! Проходи, пожалуйста! Это твои друзья? Проходите все скорее!

Ребята стали все здороваться, один за другим разуваться и гуськом, оглядываясь друг на друга, проходить за хозяйкой на кухню.

– Садитесь, гости дорогие, за стол. Хотите лимонада? Или чая?

Не дожидаясь ответа, баба Лара достала семь стаканов и начала разливать лимонад из большого стеклянного графина, относить их по одному на стол и по ходу спрашивать, как зовут каждого из гостей. Ребята брали стаканы, благодарили и представлялись.

На шум голосов в кухню вскоре вошел и второй хозяин дома.

– Кто это у нас тут в гостях? – басом, как у Деда Мороза, спросил он, оглядывая ребят.

– А это вот Лиса, соседка наша, которая за лекарствами тебе бегала, когда тебя прихватило. А это друзья ее – Маргарита, Вика, Витя, Марк, Диана и Алекс.

Ребята снова принялись здороваться.

Спустя несколько минут все сидели за столом и пили лимонад, кроме деда Леши, который налил себе огромную кружку очень крепкого, почти совсем черного чая.

Ребята почувствовали, что пришло время объяснить свой визит.

Марго прочистила горло и начала:

– Мы пришли к вам, потому что делаем школьное задание на лето – пишем доклад об истории нашего поселка. Лиса сказала, вы рассказывали ей, что раньше тут была деревня Трясина и что вы тут жили. Ну, вот мы подумали, что вы, наверное, дольше всех тут живете и знаете больше всех. И сможете нам рассказать.

Старики переглянулись, дед Леша откинулся на спинку стула.

– Ох, и давно же это было, ребята! Ты хоть помнишь, Лара? В каком году мы отсюда уехали?

Баба Лара задумалась.

– Поженились мы с тобой в семидесятом, потом Ярочка родился в семьдесят первом, а потом… потом мы в восемьдесят четвертом и уехали отсюда, кажется. Долго дом один стоял, не хотели мы в него возвращаться. Вокруг старое все сносили, а новых домов понастроили, люди начали приезжать жить. И вот мы на старости лет и решили вернуться.

– Ага, – подхватил ее муж. – Пять лет вот как живем. А до этого в городе, ага. Я там на заводе работал, а Лара в магазине. А как стало пора на пенсию, так и вернулись. Столько лет прошло, чего бы уже и не вернуться.

– Получается, ребята, мы вам можем только про совсем старые времена рассказать, а что тут было после нашего отъезда, мы толком и не знаем. У нас тут и знакомых-то не осталось почти, когда мы уехали. Все тогда уезжали. Так и кончилась Трясина. – Баба Лара встала из-за стола и начала подливать детям лимонад.

– Так нам про старые времена и нужно! – воскликнула Марго. – Когда еще была деревня, жителей много было? Как вы тут жили, чем занимались? Расскажите нам, пожалуйста!

Дед Леша погладил свои усы и хлебнул из кружки.

– Да чем занимались – известно чем! Пока маленькие были, родители работали, мы помогали, чем могли. А потом, как подросли, так уже и сами работали – и в поле, и в лесу на лесозаготовке – всем работы хватало!

Марго достала блокнот и ручку (и откуда она только их взяла?) и стала что-то записывать.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась она к деду Леше, – а во сколько лет вы начали работать наравне со взрослыми? Я слышала, что в те времена дети начинали работать очень рано.

Дед Леша усмехнулся.

– Ну так, известное дело, в десять лет уже на покос с отцом ездил, косил сам, а брат младший в снопы убирал. В двенадцать деревья рубил в лесу, ну, с отцом, конечно.

– Тяжело, наверное, было?

– Да что там, у всех так было. Дети тогда рабочей силой были. Чем больше детей в семье, тем больше работников. Ну и ртов, конечно. – Дед заливисто захохотал.

– А как же вы тогда отдыхали? Вы ведь все же детьми были, вам, наверное, хотелось играть, веселиться?

– Отдыхали? Да как отдыхали. Соберемся вечером в избе у кого-нибудь или во дворе, когда тепло, да и отдыхаем. Сидим, калякаем.

– Так мы с Лешей и сдружились, – улыбнулась баба Лара. – Заслушалась баек его.

– Так вы истории любили рассказывать? – Марго старалась не выдать разыгравшегося в ней любопытства и нетерпения.

Дед Леша усмехнулся в усы, потом резко сделался серьезным.

– Лара говорит, я выдумывал все, а я чистую правду рассказывал.

Баба Лара махнула на него полотенцем.

– Не забивай голову ребятишкам, дед! Они по истории доклад делать пришли, а не по сказкам твоим страшенным.

– А вот и не сказки! – взвился дед. – Не сказки!

Ребята молча наблюдали за словесной перепалкой, не понимая, всерьез старики ругаются или в шутку. Потом баба Лара махнула рукой и села за стол.

– Ну тебя!

Дед с видом победителя развалился на стуле и, обведя ребят пристальным взглядом, сказал:

– Было тогда, ребята, в деревне страшно. Не все время. По ночам только.

Дети вытянулись по струнке. Довольный произведенным эффектом, дед продолжал:

– Утонул у нас в болоте мальчишка один…

– Да рассказывала я уже! – перебила его баба Лара.

Ребята закивали.

– Нам Лиса рассказала.

– Рассказывала она! – Дед сердито посмотрел на жену. – А что потом было, рассказывала?

Баба Лара снова махнула на него рукой.

– После того как мальчишка тот, не помню уже, как звали, утонул, стало всякое страшное твориться с детьми. Стали по ночам к ним родители приходить их. Только какие-то дурные они были.

Алекс поежился. Оглядел тайком друзей. Все сидели напряженные и молча слушали деда, не сводя с него глаз.

– И моя мамка тоже стала по ночам к нам с братом ходить. Один раз душила его, другой раз меня. А по утрам и не помнила ничего, будто и не было такого. Только мы-то с братом помнили. А папаша нам не верил, конечно. Вот оно как было. – Дед погладил усы и замолчал.

Ребята молчали некоторое время, не сводя испуганных глаз с рассказчика, потом Марго осторожно спросила:

– А… почему же оно так было? Что с вашей мамой такое случалось по ночам?

Дед посмотрел в окно и надолго замолчал. То ли задумался, то ли вспоминал, то ли просто провалился в воспоминания. Это продолжалось минуту или две, все это время дети молчали, не сводя с него глаз, а баба Лара, сокрушенно вздыхая, протирала стол тряпкой. Потом дед Леша снова заговорил:

– Что было с матушкой моей, не знаю. Знаю только, что это со многими детьми в деревне стало случаться. Друг мой лучший Сережка рассказывал, что папаня его с топором за ним гонялся по дому, один раз даже зашвырнул в него топор этот, да промахнулся и попал в стену. Там этот топор до утра и остался, а с утра и не помнил ничего. И у всех так – ночью черт знает что творится, а с утра – будто бы и не было ничего. Страшно нам, детям, уже было спать ложиться. Так вот друг-то мой Сережка в один раз, когда папка опять в комнату ночью зашел, и кричит ему: «Папка, ну ты чего, папка, перестань!» А он ему, значит, отвечает: «Сынок, я же люблю тебя, ты же кровинушка моя родная, хочешь посмотреть на кровинушку свою, иди-ка сюда, пущу кровинушку твою» – и идет к нему так медленно, так страшно, а сам улыбается, широко так и жутко совсем. И тут Сережка завопил что было мочи – одно дело, когда батька злой как черт с топором бегает, а другое дело – когда так ласково улыбается и зарезать грозит. В общем, закричал он, и тут из другой комнаты мать прибежала. Смотрит Сережка, а отца-то и нет. А через секунду глядь – и отец бежит из родительской комнаты, сонный весь, в портках одних, глаза протирает и не улыбается вовсе. «Чего орешь?» – спрашивает испуганно так.

И тут Сережка вдруг подумал, что, может, и не отец это вовсе к нему являлся, а дух злой отцом притворялся. Потому что родной отец его вот он – заспанный прибежал, а того и след простыл. Сережка, конечно, сказал им тогда, что сон страшный приснился. Ну, отец настоящий ему, значит, затрещину любя выписал за то, что весь дом перебудил, и спать пошел. А Сережка утром мне и рассказал. И стали мы с ним думать, что, может, это у всех ребят не родители с ума по ночам сходят, а духи злые являются. Я ведь тоже видал, как мамка моя в сени уходила в мороз, а потом как ни в чем не бывало из постели ко мне вставала… Стали мы с ним подробно других детей расспрашивать, как у них бывало, и все говорили, что родители, попугав их, всегда уходили куда-то, а куда, они и не видели никогда. А к некоторым вообще вот не приходили никогда, как к Ларе моей. И еще одной девчонке, не помню, как звали, но у нее тоже никогда таких ночных приключений не бывало. Правда, папка ее мамку прибил молотком, а потом сестру младшую, а над ней и братом измывался и средь бела дня, не стесняясь соседей… Но по ночам не ходил, значит. И еще были ребята, кого бог миловал от таких гостей. Правда, все они и без того несчастные были. Кто сирота при живых родителях, в том смысле, что пили родители беспробудно и могли и покормить-то забыть, или били их нещадно. Но к большинству детей все же ходили, да.

В общем, решили мы с Сережкой рассказать родителям своим, что происходит темное что-то с нами по ночам, что демоны к нам являются и мучают нас и что надо бы, наверное, батюшку позвать – дом освятить, а то и деревню всю… В то время, конечно, не сильно церковь была, коммунисты-то поразрушили их все, но все же был священник неподалеку один, в соседнем селе. Не в церкви, конечно, но сам по себе святой человек был и тайком исповеди проводил и детишек крестил. Мы-то все некрещеные были, конечно. Оттого-то нас демоны и одолевали, наверное.

Дед снова замолчал. Слушатели тоже напряженно молчали. Они с ужасом представляли себе, куда дальше повернется история. Раскрыв рты, они смотрели на деда. Тот, взглянув на их растерянные лица, усмехнулся в усы, потом резко сделался серьезным и продолжил:

– Рассказал, значит, Сережка папке своему все. Папка не поверил сначала. Но Сережка на своем стоял, да и папка в конце концов сказал матери, что надо сына крестить. Чтобы нечисть всякая не одолевала. И велел готовиться на следующий день ехать к старичку тому. Мать рубаху чистую приготовила. Сережке велели с родителями спать лечь в ту ночь. И он лег. Между ними прямо в кровать родительскую. И уснул, как давно не спал уже – хорошо, спокойно. А наутро проснулся, толкает папаню в плечо… – Дед запнулся и поморщился.

Дети подались вперед.

– А папаша холодный весь. И окоченел уже. Тут и мать проснулась. И давай голосить. Голосила, причитала, мужа трясла, а потом сама рухнула на пол и померла тоже. Вот так. От горя, видать. Так тетки в деревне сказали. А отчего папаша его помер – так поди узнай тогда. Помер и помер. Сердце прихватило, видать, говорили. Кто ж тогда разбирался… Тем же днем Сережку и забрали в приют в городе. Увезли, только и успели, что попрощаться.

Дед встал и заходил по кухне. Баба Лара сидела за столом, подперев щеку рукой, сочувственно глядя на мужа. Дети не смели пошевелиться. История, которую рассказывал дед, один в один повторяла все то, что происходило с ними. Этому злу уже больше полвека!

Дед подошел к столу, отпил из кружки лимонада, тяжело сел и посмотрел на ребят:

– Что-то не очень-то для вашей газеты годится, а, ребята?

Марго и все остальные замотали головами:

– Нет-нет, вы продолжайте, рассказывайте дальше, в газету мы найдем что написать!

Дед посмотрел на них, потом взгляд его затуманился, словно он снова нырнул в озеро своих воспоминаний, и он продолжил:

– Когда Сережку увезли, моя мамка еще злей стала донимать меня по ночам. Ну, то есть дух в ее виде. И тогда я тоже уже не стерпел и решил своим рассказать. Папке не хотел, решил, что он точно не поверит, еще дураком обзовет, а мамка поверит, думал я. Ну и рассказал.

Баба Лара шумно вздохнула и утерла украдкой слезу.

– Рассказал мамке. Ну, я и раньше же говорил, но она все мне отвечала, мол, приснилось тебе, не выдумывай. А тут я ей рассказал, что дух ко мне приходит, что я понял все, я видел, как он уходит в сени и все такое. И про Сережку рассказал, и про других ребят. Слушала она меня, слушала, не верила сначала, но потом смотрю, засомневалась. Брата позвала, давай его спрашивать, ну, он ей то же самое, значит. Убедили мы ее. А мамка наша в ту пору беременная была. Сестричку ждали мы. Живот у нее большой был. Пошла она отца звать. Чтобы он тоже нас послушал. Встала, значит, и вдруг как за живот схватится да закричит. Папаша прибежал, а у ней уже кровь льется из-под платья. Бабку-повитуху позвали, прибежала та, нас из дома выгнали. Три часа вокруг мы ходили, в окна заглядывали, да не видно ничего – занавесили все внутри. Слышали только, как мать кричит. А потом вышла бабка и говорит, что померла мамка наша. И младенец помер. Сестричка наша.

Дед Леша смотрел затуманенным взглядом в окно, баба Лара, уже не скрывая, вытирала слезы краем фартука. Дети не могли пошевелиться, одни буравили взглядом деда, другие прятали глаза в беспокойных пальцах, теребивших стаканы с остатками лимонада и скатерть.

– Мне… нам… так жаль, – только и смогла выдавить из себя Марго. Остальные не смогли сказать ничего.

Тут дед встрепенулся, повернулся к ребятам, глаза его снова стали яркими и прозрачными.

– Да ну что я тут совсем тоски навел, ребятки. Это ж так давно было, я мальчишка еще совсем был. Сколько воды с тех пор утекло! Это тогда страсть как горько было, а теперь уже что – самому помирать скоро.

Баба Лара встала и засуетилась по кухне.

– Ты бы, дед, лучше чего полезного рассказал ребятам! Какой колхоз тут был, как люди работали, где школа была, как туда возили ребят на телеге сначала, потом на автобусе!

– Да-да, точно, правильно говоришь. Слушайте, ребятишки, про школу сейчас расскажу вам, – начал дед Леша.

– Нет! Подождите.

Все обернулись и посмотрели на Алекса. В эту же секунду он почувствовал пинок под столом. Бледный от собственной решимости, не глядя на сидящего рядом Марка, который разве что не шипел на него предостерегающе, но явно пытался испепелить взглядом, твердо сказал:

– Что было потом? Мы хотим знать, что было потом. После того, как ваша мама умерла, – добавил он уже тише.

Дед Леша посмотрел на него в упор, очень внимательно. Все остальные тоже смотрели на Алекса, потом дети по одному отвели глаза, кто в окно, кто на стол. Алекс понимал, что пути назад уже нет, и продолжил:

– Продолжала ли другая мама приходить к вам после того, как умерла настоящая?

Алекс не заметил, что сказал «другая мама» – так между собой они называли этих ночных родителей – «другая мама», «другой папа». От деда Леши не ускользнуло, как легко и естественно вырвалось у мальчика это словосочетание – «другая мама». Он еще некоторое время изучал его лицо, а потом вздохнул и продолжил свой рассказ:

– После того как мамку похоронили, долго не было никого. А потом однажды ночью просыпаюсь я, а надо мной папка стоит. Вроде папка, а вроде и не папка. Очень уж жуткий. Улыбается. Не как человек. Как злыдень какой. Только я глаза открыл, как он и говорит: «Ты почто мамку загубил, душегуб? Мамку зачем убил, спрашиваю? И сестричку, неродившуюся душу? Все ты, падаль такая, ты виноват!» А сам улыбается. Аж зубы блестят в лунном свете. Тут я так труханул, что закричать собрался, а он мне как рот зажмет рукой. И дальше говорит: «Смотри, смотри, что ты наделал». И тут откуда ни возьмись во второй руке у него младенец окровавленный болтается. И он им перед лицом моим размахивает. А младенец кричит. И тут мамка входит в комнату, тоже в крови вся и тоже кричит. И так страшно они кричат. А папка улыбается и говорит так ласково: «Нельзя было рассказывать. Нельзя ни мамке, ни папке рассказывать. Коли расскажешь им – мамке ли, папке – так мы их убьем». И тут так страшно мне стало, что все поплыло перед глазами, и я как провалился куда. А когда очнулся, уже светло было. Лежу и думаю, приснилось. Слишком уж жутко. К брату поворачиваюсь, а он лежит, и глаза у него такие вытаращенные в стену. Я его толкаю, чего, мол, глаза вытаращил. А он поворачивается ко мне и говорит: «Лешка, ты помнишь, что ночью было?» Тут я на него глаза таращу. «Лешка, нельзя было мамке рассказывать. Это мы мамку убили».

Ну, после этого мы с ним, конечно, сговорились, что папке уж никогда не расскажем. И других ребят научили, чтоб не рассказывали… Вот так вот. Так и жили. То ночь – нет никого, а то явятся, то вдвоем, то по одному, то младенца окровавленного с собой притащат… А аккурат когда мне восемнадцать стукнуло и пора было в армию идти, папка умер. Он пить сильно начал с тех пор, ну и допился. Ну, мы уже большие с братом были, он учиться поехал в училище, потом тоже в армию сходил и уехал далеко в город, сказал, ноги его в этом доме не будет больше никогда. И не соврал, за всю жизнь так сюда и не приехал больше. Я вот после армии вернулся… Потому что Лара тут была. Страшно было, конечно, в этот дом возвращаться, но с тех пор никогда никто мне не являлся тут. Стали мы с Ларой жить. Поженились. Сыночка родили. Вот такая история. Ну и заболтал я вас.

Дед Леша снова пристально посмотрел на Алекса, потом обвел взглядом всех ребят. От него не ускользнули их напряженные лица, словно они чего-то ждали.

– Та-а-ак… – протянул наконец он. – Сдается мне, ребята, не за историями деревни Трясина вы пришли. По крайней мере, не за теми, что про колхоз да школу.

Он выжидательно смотрел на них. Баба Лара тоже замерла с мокрой тарелкой в одной руке, полотенцем в другой. В глазах ее читалась легкая тревога. Дети мялись. Никто не мог решиться заговорить, все поглядывали на Марго, потому что обычно она брала на себя все разговоры, но в этот раз она почему-то молчала.

Дед Леша тем временем не сводил с них глаз. Взгляд его переходил от одного лица к другому. Он был сосредоточен, но сердитым не выглядел.

– Ну же, говорите, ребята, нечего таить. Зачем пришли?

Тишина.

– Да говорите же, не томите деда!

Тогда начал Алекс, неожиданно для самого себя он выпалил:

– Мы знаем про других родителей. Они к нам тоже приходят. Ко всем. – Он тут же осекся, испугавшись того, как легко слова вылетели у него изо рта.

Баба Лара ахнула и выронила тарелку. Она со звоном ударилась о деревянный пол, но не разбилась, а покатилась, продолжая гулко звенеть, пока не ударилась о стену и, прокрутившись вокруг своей оси с десяток раз, не остановилась.

Дед Леша резко выпрямился, наклонившись к столу, пальцы его сжимали край столешницы. Он не сводил глаз с Алекса и ничего не говорил. Тогда мальчик продолжил:

– Мы пришли, потому что Лиса сказала нам, что у вас было что-то похожее в детстве. Мы пришли узнать точно. Мы хотели понять, откуда взялись эти другие родители, как давно они тут и что им надо. Теперь мы понимаем, что они тут уже давно. И что действительно запрещено рассказывать об этом своим родителям. Они вам сами сказали. Нам не говорили. Мы это выяснили… опытным путем. – На этих словах Алекс запнулся и осторожно посмотрел на Марка. Тот нещадно грыз ноготь и ни на кого не смотрел. Дед тоже перевел взгляд с Алекса на него.

– Опытным путем, значит, – медленно повторил он.

– Да, – очень тихо, почти шепотом, сказал Алекс.

Дед продолжал смотреть на Марка. Тот наконец не выдержал и поднял голову, посмотрев прямо в глаза деду Леше.

– Кто у тебя?.. – спросил тот.

– Мама… – тихо ответил Марк.

– Ох! – Дед шумно выдохнул, потом вскочил со стула и начал ходить по комнате, не находя себе места. Дети испуганно следили за ним. Им было страшно. С одной стороны, дед сказал, что другие родители запретили говорить только своим маме и папе. С другой стороны, они не могли быть уверены, что Алекс не подверг только что стариков смертельной опасности, рассказав им о том, что другие родители приходят теперь к ним. Оставалось только надеяться, что эта угроза не распространяется на тех, кто и сам когда-то с ними встречался.

Наконец, дед сел обратно за стол. Сложил руки перед собой, серьезно оглядел ребят. Оглянулся на жену, которая тихо сидела на стуле в сторонке и молча наблюдала за происходящим, не зная, что и сказать. Потом снова повернулся к ребятам.

– Значит, теперь они к вам приходят. А я было думал, что они пропали насовсем. Ведь, когда я из армии пришел, больше их не было. Да и ребята, кто в деревне остался, тоже ничего такого не рассказывали. Большая часть уехала, конечно, кто куда, но из оставшихся никто о таком не говорил. Конечно, мы выросли уже. Стало даже казаться иногда, что мы вообще это придумали. Лара опять же… Говорила, что все я сочинил, чтобы девок пугать. А оно вон как, значит. Никуда они не ушли.

– Мы думаем, что они приходят только к детям, – сказал Алекс. – Поэтому, когда вы вернулись, они к вам больше не приходили. Приходили уже к другим детям, но вы с ними не разговаривали, понятное дело.

На этих словах баба Лара вскрикнула. Все резко обернулись к ней. На лице ее застыло выражение ужаса: одной рукой она держалась за сердце, другой крепко вцепилась в раковину так, что она даже слегка наклонилась.

– Лара, что с тобой?! – вскрикнул ее муж и подбежал к ней.

Дети, как один, побелели. Вики закрыла рот рукой, чтобы не закричать. У Марго на глаза навернулись слезы. Лис зажмурилась. Мальчики сидели так, словно проглотили шпаги, слегка подавшись вперед, сжав губы до онемения. «Сейчас она умрет, – думали все разом. – Сейчас она умрет, и виноваты в этом будем мы».

Алекс во все глаза смотрел на пожилую женщину, с чьего лица уходила краска. Щеки, которые еще несколько минут назад были такие румяные и блестящие от кухонного жара и выпитого чая, теперь были бледнее скатерти, которая лежала перед ними на столе. Женщина пыталась изо всех сил сделать вдох, но из ее груди доносился лишь страшный хрип, глаза ее были наполнены ужасом и словно ничего вокруг не замечали – ни толпы детей, ни перепуганного суетящегося мужа. Одна рука по-прежнему оставалась на раковине, другой она сминала в кулак платье на груди с такой силой, что костяшки пальцев тоже побелели. Лис начала плакать, за ней остальные девочки. Марк вскочил, но продолжал стоять у стола. Виктор рылся в карманах: «Скорую, скорую надо вызывать!» – говорил он, но никак не мог найти свой телефон. Тут тело бабы Лары резко выгнулось, она вскрикнула, точнее, попыталась вскрикнуть, но вышел лишь свистящий вдох, она вытянула вперед обе руки и схватилась за мужа. И тут до Алекса дошло.

– Это паническая атака! – крикнул он. – Паническая атака, – повторил он с явным облегчением.

Теперь он четко знал, что нужно делать. Панические атаки – это то, с чем он знает, как быть. Он подошел к бабе Ларе, наклонился к ее лицу и сказал:

– Вам очень страшно сейчас и тяжело вдохнуть, но это просто паническая атака. Она сейчас пройдет, и вам станет легче. Обещаю. Вот, возьмите меня за руку.

Он протянул ей руку. Баба Лара с трудом сфокусировала взгляд на его лице, потом медленно отпустила руку деда и взяла руку мальчика. Ладонь у нее была ледяная, и Алекс начал потихоньку растирать ее.

– Налейте ей воды или лучше валерьянки, или что у вас есть успокоительного, – попросил он деда Лешу.

Баба Лара тем временем задышала спокойнее, тело ее обмякло, она начала оглядываться по сторонам. Грудь ее все еще часто поднималась и опускалась, но свистящих хрипов больше не было слышно.

– Леша, Леша, – позвала она слабым голосом.

– Я тут, тут. – Дед вернулся из другой комнаты с пузырьком корвалола. – Вот, выпей скорее.

Баба Лара послушно выпила настойку.

– Ну ты как, Лара? – с тревогой спросил дед. – Лучше?

Баба Лара молча кивнула.

– Что случилось, Лара? Чего ты испугалась?

Женщина молчала, глядя в стену. Потом повернулась к мужу и сказала тихо, глядя ему прямо в глаза:

– Леша. Я ведь всю жизнь думала, что ты выдумываешь все это. А теперь, когда ребята пришли и то же самое говорят, я поняла.

– Что поняла?

– Леша, это ведь они к нашему Ярочке приходили. Это ведь из-за них он… это сделал с собой. Понимаешь?

Баба Лара уронила голову на грудь и заплакала.

Из деда же словно выпустили воздух. Нащупав одной рукой позади себя стул, он аккуратно опустился на него, уронил голову в ладони и долго молчал. Ребята на смели пошевелиться, только молча наблюдали эту душераздирающую сцену. Два старика сидят друг напротив друга и плачут от ужасного осознания того, что давным-давно случилось с их ребенком. Что если бы они поняли это тогда, то смогли бы его спасти.

Молчание длилось долго. Потом дед Леша убрал ладони от лица. Посмотрел на жену, потом обвел взглядом ребят. Баба Лара сидела на стуле, руки ее безвольно свисали между коленей.

– Но ведь он… он никогда ничего не говорил такого… – голос деда звучал как-то иначе. В нем больше не было ни уверенности, ни четкости, ни красок.

Баба Лара хотела что-то ответить, но смогла лишь слабо повести рукой.

– Ну да, конечно, – сам себе ответил дед. – Конечно, не говорил. – Он обернулся к ребятам. – Вы ведь тоже знаете, что говорить родителям нельзя… Значит, и он знал. Вот так, получается. И не говорил.

Баба Лара снова начала всхлипывать. Дед посмотрел на нее слегка отрешенно, потом, словно скинув оцепенение, пододвинулся к жене и погладил ее по плечу.

– Лара… Ну, Лара, не плачь. Лара, столько лет прошло, родная моя.

Баба Лара подняла на него заплаканные глаза.

– Почему я не верила тебе? Ну вот почему не верила? Надо было уехать отсюда сразу, как поженились. Сразу, как ты из армии пришел, надо было уезжать! Ну зачем мы тут остались?

– Ну кто же мог знать, Ларочка? Я к тому времени и сам уже себе верить переставал, знаешь. Ну кто мог подумать, что это снова может произойти, Лара, это же безумие какое-то…

Баба Лара только сокрушенно качала головой, словно игрушка на передней панели автомобиля.

– Когда же это началось, Леша? Когда, ты можешь вспомнить? Когда он вдруг стал сам не свой? Сколько ему было? Пять? Шесть? Семь? Да, точно, семь, аккурат перед школой, – сама себе ответила она. – Мы с тобой подумали, что это он так из-за школы переживает. Еще сомневались, что, может, надо было годик подождать, ему же вот только-только семь исполнилось, помнишь, какой он маленький был? Меньше всех в классе ростом, в конце стоял всегда на физкультуре… Сначала чураться нас стал, помнишь? По утрам надутый такой завтракать выходил, отворачивался, разговаривать не хотел. А потом, как в школу стал ходить, наоборот, так и льнул ко мне, спать к нам каждую ночь просился, помнишь? Всю осень у нас спал, а потом… потом… – Баба Лара снова залилась слезами, дед прижал ее к себе, но она высвободилась. – Потом мы сказали, что он большой уже и должен у себя в комнате спать один! Леша, помнишь, как он плакал и кричал, что боится один, а мы ему: «Да ты ж первоклассник, школьник, октябренок!»…

Ребята обступили пожилую пару, с горечью слушая этот рассказ. Да, с ними происходило примерно то же самое, но у этой истории, судя по всему, был максимально печальный конец. Когда бабе Ларе удалось немного успокоиться, они с дедом рассказали ребятам, что было потом.

Их сын Ярик стал плохо спать, они часто обнаруживали его спящим то в их кровати, куда он пробирался, пока они спали, то в кухне на лавке, то вообще на сеновале во дворе. Став постарше, он начал часто проситься ночевать у друзей, при этом он все реже разговаривал с родителями, все больше времени проводил с друзьями на улице или в гостях. Время от времени они замечали у него синяки и кровоподтеки то на спине, то на лице, то даже на шее, но он говорил что-то невнятное, вроде подрался или упал. Иногда среди ночи они просыпались от его крика, но, когда они прибегали к нему в комнату, он говорил, что ему просто приснился страшный сон. При этом он часто был бледен и очень дрожал. Родители все больше волновались, потому что он стал хуже учиться и чаще ночевать у друзей. Наконец, они решили, что пора стать строже и запретили ему выходить из дома куда-то кроме школы, пока он не исправит все тройки в четверти. Ему было тогда двенадцать лет. Он кричал и ругался. Говорил, что сбежит. Что они не имеют права запирать его. Лицо его пылало от гнева, а мать не могла избавиться от навязчивого ощущения, что в глазах его она видит страх. Но отец настоял на своем. Каждый день Лара встречала его после школы, и они шли домой. Он делал уроки, а в десять вечера в его комнате выключали свет и велели ложиться спать. Он упрашивал родителей разрешить оставить свет, но отец был непреклонен. Никаких книжек допоздна, пока не исправишь оценки.

Однажды ночью он сбежал. В десять вечера они, как обычно, пожелали ему спокойной ночи и потушили свет. Утром Лара пришла будить сына, но обнаружила его кровать пустой, а окно открытым. Нашелся он только к обеду – ночевал у приятеля и вместе с ним пошел в школу. Вернулся домой пристыженный, но полный решимости отстоять свое право выходить из дома. Только отец не был готов идти на уступки. Злость и страх после исчезновения сына заставили его сделать то, о чем он потом жалел всю свою жизнь.

В тот день в нем пылал гнев. Он затащил сына в комнату и запер дверь, навесив на нее замок, и сказал, что он будет сидеть там два дня – все выходные. Сидеть и заниматься. Потом он пошел на улицу и заколотил окно досками. Жена просила его смягчиться и поговорить с мальчиком, но он отказывался ее слушать.

Весь день Ярик сидел тихо. С наступлением вечера он стал звать родителей. Лара снова стала просить мужа открыть дверь, но он не хотел даже ничего слушать. Ярик звал все отчаяннее. Лара разговаривала с ним через запертую дверь, он умолял ее выпустить его, говорил, что ему страшно, что он не переживет эту ночь взаперти. «Мама, мама, хотя бы посиди тут рядом со мной возле двери», – попросил он наконец. У Лары сердце разрывалось, она была уже готова отпереть дверь против воли мужа, но ключ был только у него, а он уже ушел спать, забрав его с собой.

Она прикатила кресло из зала и села возле двери. Они молчали, но время от времени Ярик спрашивал: «Мам, ты тут?» – и она отвечала ему, что она никуда не уйдет. Время медленно тянулось. Лара вязала Ярику зимний свитер, спицы мерно мелькали у нее перед глазами, из комнаты сына не доносилось ни звука. «Может, уснул наконец?» – думала она.

– Ярик, – позвала она шепотом. Нет ответа.

Она подождала и позвала еще раз, но было все так же тихо. Она решила подождать еще пять минут и, если ничего не произойдет, идти спать, а завтра обязательно убедить мужа отпереть дверь. Надо же мальчику как-то ходить в туалет. Муж, правда, поставил ему в комнате ведро, но это уж совсем, как собаке, никуда не годится. Она знала, что муж погорячился и что завтра он уже отойдет.

Вдруг она услышала какой-то звук из-за двери. Вроде скрежета или очень тихого голоса. Она прислушалась. Звук повторился, чуть громче, как будто ближе к двери.

– Ярик! – снова позвала она и приложила ухо к двери. После долгого и томительного ожидания, когда она уже решила, что ей все показалось, она вдруг услышала его сдавленный тревожный шепот:

– Мама! Мама, ты здесь?

– Да, милый, тут я. Думала, ты уже спишь.

– Мама… – Сын как будто тяжело дышал. – Мама, я тебя люблю, мама.

– Я тоже тебя люблю, сыночек. – Баба Лара была готова расплакаться. – Ложись спать, родной, утро вечера мудренее. Завтра уговорю отца, ты же знаешь, он отходчивый. Я посижу еще немного тут, а ты спи.

Некоторое время было тихо, потом снова раздался голос сына:

– Хорошо, мама. Спокойной ночи.

Потом, на следующий день и много лет спустя, она говорила себе, что было в этом его «спокойной ночи» что-то, что ей не понравилось, что покоробило и испугало. Но она отогнала эти чувства. Она села в кресло и стала ждать, пока сын уснет. Глаза уже болели от вязания, поэтому она отложила спицы и потушила свет. Сидя в темноте, она глядела в окно зала и прислушивалась к звукам в комнате сына. Сначала ей казалось, она слышит, будто он что-то двигает по полу, потом раздался скрип кровати, потом тишина. А потом она сама не заметила, как уснула.

Она проснулась рано утром, когда только-только начало рассветать. Все тело ныло и болело от неудобного сна в кресле. Она потянулась и застонала, а потом тут же вспомнила, почему она тут спала. Она вскочила на ноги и прислушалась к звукам в комнате сына. Там стояла абсолютная тишина. «Ну, конечно, еще ведь и шести утра нет», – подумала Лара и отправилась в спальню.

Муж спал. Она немного постояла над ним в нерешительности, думая, будить его или ждать, пока сам проснется. С одной стороны, он уже должен был отойти от вчерашнего гнева, с другой, чтобы наверняка уговорить его, может быть, лучше дать ему выспаться. Она уже было решила тихонько пойти в кухню готовить завтрак, но что-то словно кольнуло ее в сердце, и она стала расталкивать Лешу. Тот сел, сонный, в кровати и протер глаза, оглядываясь.

– Чего так рано? – спросил он. – Выходной же вроде.

– Леша, пойди отопри дверь Ярику, пожалуйста. Неспокойно мне что-то.

Муж взглянул на нее с недоверием, но и тревогой. Хотел что-то сказать, но передумал и спустил ноги с кровати. Видно было, что он уже не злится.

Поглядывая искоса на супругу, он зашагал из спальни в зал и затем к комнате сына. На ходу он шарил в карманах пижамных штанов, пытаясь нащупать ключ. Вот он, нашелся.

Мужчина отодвинул от двери кресло и вставил ключ в замок. Повернул. Снял замок с петель и толкнул дверь. Позади него нервно топталась Лара, пытаясь заглянуть ему за плечо. Едва дверь открылась настолько, чтобы можно было увидеть центр комнаты, Леша тут же с треском захлопнул ее обратно, но было поздно. За долю секунды до этого раздался душераздирающий крик, а затем с глухим стуком Лариса упала на пол. Леша бросился к ней. Жена лежала на полу без сознания. Дверь снова распахнулась. С потолка свисала петля, а в ней болтался Ярик.

Вскоре после этого супруги уехали из Трясины. Жить в этом доме стало невозможно. Все напоминало о сыне и о том, что с ним стало. Чувство вины переполняло обоих, каждый винил себя больше, чем другого. Они заперли двери на замок, собрали несколько чемоданов и уехали в город и вернулись лишь спустя много лет, когда боль поулеглась, и они смогли без содрогания переступить порог этого дома.

За эти годы они успели передумать множество причин того, что могло пойти не так с Яриком. От дурной наследственности до плохой компании. От собственной невнимательности до слишком строгого воспитания. Никто уже не мог дать им ответов. Дед Леша думал, что этот дом отнял у него и мать, и отца, и нерожденную сестру, и сына, но никогда не проводил параллелей между своим детством и детством Ярика. И вот сейчас семеро детей открыли ему глаза.

– Значит, вы говорите, у Ярика началось это около семи лет, так? – спросил вдруг Алекс, нарушив долгое молчание, которое наступило после рассказа стариков.

– Как будто бы да, – подтвердил дед Леша. – Я, помнится, постарше был, когда у меня стало случаться, – задумался он.

Алекс и остальные ребята сосредоточенно думали. Все как будто пытались нащупать какую-то общую нить, но она ускользала.

– У нас у всех началось практически сразу, как мы сюда переехали, – сказала Лиса. – Нам всем уже было значительно больше семи. Интересно, а те, кто тут живут с рождения, у них когда начинается? У близнецов Настиных, например?

Все снова задумались.

Тут Марк поднял голову и вдруг спросил:

– А сколько лет было тому мальчику?.. Ну, тому, который утонул?..

Все посмотрели на него, потом на стариков, ожидая ответа.

– Сколько было? Сколько же ему было… Лара, ты не помнишь?

– Помню… Помню, кажется. Шесть, наверное… Или пять? Точно, пять! Или четыре? Помню только, что у старшего именины справляли аккурат перед тем, как младший утонул… Семь лет ему исполнялось, точно. Я помню, потому что мне скоро тоже семь должно было исполниться, а мне на семь лет мать платье школьное обещала купить, и я дни считала. И ему еще завидовала тогда, что ему уже семь, а мне нет. Помнится, во дворе у них праздник даже для нас, ребятишек, устроили… Ну, как праздник, яблоками угощали родители его и леденцами. А еще папка его тогда качели сделал, помнишь, Леша? Большие такие, с деревянной доской длиннющей на цепях, так что десять человек сразу уместиться могли? Прямо во дворе дома их поставил, ни у кого больше таких качелей не было, и мы все качались на них и леденцы да яблоки грызли. Вот так праздник был, помню.

– Точно! Вспомнил. – Дед Леша посмотрел на ребят. – Дом тот, кажется, до сих пор стоит тут, на самом краю деревни. Там от него дорога на то болото и начинается. – Он нахмурился, глядя на ребят, потому что у всех вытянулись лица, и они как один повернулись к Алексу, а тот, бледный как полотно, смотрел огромными глазами на бабу Лару:

– Качели, вы говорите? – переспросил он. – Огромная такая длинная доска на железных цепях? Прямо во дворе их дома? Где жил этот мальчик, который утонул?

Баба Лара кивнула:

– Ага, прямо у них. Папка хороший у них был, пока сыночек не утоп. Это потом он с катушек слетел от горя. Их дом да наш – последние два старых дома и остались, наверное. Только кто там сейчас живет, не знаю. От их семьи-то, кажется, никого и не осталось тут. Родители померли, братец старший в детдоме был, а потом вроде бы и не возвращался. Хотя, наверное, дом на него должен быть записан.

Марго встала с места, медленно подошла к Алексу. За ней последовали Вика и Диана. Лиса и мальчики остались сидеть на местах, но их полные сочувствия и страха взгляды были устремлены на него. Марго положила руки ему на плечи, Диана взяла за руку.

– Да что такое, ребята? Не пугайте нас еще сильнее! – воскликнул дед.

Алекс открыл рот, чтобы что-то сказать, но голос подвел его, и изо рта вышел какой-то сдавленный хрип.

Тогда за него ответила Марго:

– Алекс живет сейчас в этом доме. Мы знаем эти качели. Мы тоже на них качались.

– Быть того не может! – воскликнул дед. – Я думал, он пустой стоит. Как-то раз проходил мимо, смотрю, двор неухоженный такой, заброшенный словно. Думал, не живет никто.

Он пытливо посмотрел на мальчика.

– Как же так получилось? Ведь Филиппа, ну, братца старшего, увезли в детский дом уже сколько лет назад, и с тех пор он тут не появлялся? Неужели продал?

Алекс вскинул глаза на деда:

– Как вы сказали? Филиппа?

– Ну да, так, кажется, звали его. Да ведь, Лар?

Баба Лара кивнула.

Алекс весь словно обмяк. Новость за новостью выбивала землю у него из-под ног. Он почувствовал приступ паники. Постарался взять себя в руки. Нельзя же прямо тут, на глазах у всех начать задыхаться, как только что баба Лара.

– Алекс, что с тобой? – Лиса озабоченно смотрела на него. Алекс все еще боролся с собой, пытаясь совладать с дыханием и сердцебиением.

За него ответила Вики:

– Его маму зовут Ирина Филипповна.

Спустя час ребята сидели в своем обычном месте. Им нужно было обсудить то, что они узнали от пожилых соседей. Уходя, они обещали прийти еще раз. Старики, особенно дед Леша, очень переживали за них, но тоже не знали, как могут помочь.

– Итак, – после затянувшегося молчания Лиса взяла на себя обязанность подвести итог. – Мы выяснили, что другие родители начинают приходить к детям в поселке с семи лет. Именно столько было мальчику, чей брат утонул. Предположительно, именно с того момента, как он погиб, в Трясине появились первые другие родители. Мы не знаем точно, до какого возраста они приходят к детям, но, когда дед Леша вернулся из армии, ему было двадцать лет и других родителей он уже не видел. Возможно, они заканчивают являться после восемнадцати, но это лишь предположение. Выходит, нам нужно посчитать точное число детей в поселке, кому от семи до восемнадцати лет. Нам нужно собрать их всех в одном месте. Нам нужно сверить графики, чтобы выяснить, с какой периодичностью приходят другие родители. И самое главное, нам нужно вывести всех родителей из поселка и рассказать им. У нас уже есть план на этот счет – день рождения Марка, но нам нужно придумать, как включить туда и малышей.

Слушая ее, ребята молча кивали. Только Алекс сидел, уставившись в землю, и не поднимал ни на кого глаз. Все поглядывали на него тайком, но не решались ничего сказать. Действительно, новость о том, что утонувший мальчик и его семья жили в том же доме, где теперь живет Алекс, никому не понравилась, но ему, конечно же, больше всех. Еще больше ему не понравилось узнать, что утопленник, судя по всему, был его родственником. А именно двоюродным дедом. Хотя, учитывая, что он утонул в пять лет, дедом называть его было как-то странно.

Все время, пока Лиса говорила, Алекс молчал и думал об этом. Прикидывал так и эдак, прокручивал в голове разные варианты, но ничего не сходилось. Ему уже было недостаточно просто сбежать из этого места. Ему нужны были ответы. Почему он вообще здесь оказался? Как его семья связана с семьей погибшего мальчика? Как он связан с другими родителями? И как он может положить этому конец?

Устав, наконец, пережевывать это в своей голове, он заговорил вслух:

– Я хочу узнать, откуда они появились и как я с этим связан. Потому что я чувствую, что это важно. – Он обвел взглядом друзей. Они не отводили глаз. Это было приятно. Меньше всего ему сейчас нужно было их сочувствие. Ему и самому было себя жаль.

– Мы все хотим убраться отсюда, но теперь, после того как мы узнали новые подробности, я хочу докопаться до правды. Я хочу понять, что здесь происходит и как это остановить. Если вы готовы сделать это вместе со мной, я буду рад. Если нет, я не буду вас винить. Но я хочу пойти на те болота. На то место, где были болота. Когда мы пошли туда в прошлый раз, что-то не пустило меня тогда. Я знаю, это были они. Они не хотели, чтобы я туда ходил. Значит, я должен там оказаться. Он утонул там. Они взялись оттуда. И я их найду. Один или с вами.

Он замолчал. Оглядел друзей. На их лицах он увидел то, чего не видел давно. Решимость. И злость. Так долго они жили в странном состоянии, когда кажется, что ничего уже не важно и никогда не будет по-другому. Но сегодня он чувствовал, что проснулся. И его друзья, кажется, тоже.

– Мы пойдем с тобой, – сказал Марк. – Сегодня уже поздно, значит, пойдем завтра. Согласны?

Все закивали и заметили, что уже начало смеркаться. Пора расходиться по домам, родители ждут их на ужин.

– Встречаемся завтра с утра, в десять, – сказал на прощание Марк, когда они с Лисой направились по домам.

– И приносите графики. Пора их сверить, – добавила Лис.