Утром я проснулся оттого, что совенок прыгал по голове. И не прогонишь!

— Да что тебе, сова, не спится…

Встал. Потянулся. После вчерашних приключений спина одеревенела.

Вдруг осознав, что зверь мне не приснился, я выбежал из недостроенного дома. Смотрю на заколдованную яблоню, к которой привязал его, и вижу оторванную веревку.

— У-у!

— Не до тебя сейчас, птица! Зверя потерял!

Пошел я по его следу. Раз есть след, значит, ходит уже. И силушки много, раз веревку оторвал.

— У-у!

Взлетел с ветки Клюв — и к обозу. К Маришке. К Маришке! Рванул и я, шлепая босыми ногами по болоту, а с него на твердую землю. Ну, коль обидел зверь лошадку мою…

Смотрю, спит как обычно. А рядом с нею часть скорлупы, из-под нее торчит черный хвост, конец которого ширится, как лопата с пучком шерсти. Ну, и веревка там же. Скорлупа слегка поднимается и опускается. Слышен храп.

Заглянул. Спят почти в обнимку.

Отошел, сел на пенек, а совенок — мне на плечо.

— Знаешь, Клюв, я собирался начать новую жизнь.

— У-у.

— Да. Без войн, без крови…

— У-у.

— В одиночестве.

— У-у.

— С Маришкой все понятно. Мы много лет дружим. Но откуда взялся ты и этот лохматый зверь?

— У-у?

— Да, да. Вы оба. Откуда вы взялись? А?

Опять вылупился и молчит.

— Ладно, идем завтракать.

На запах еды проснулся зверь. Он огляделся по сторонам, увидел меня и поплелся нерешительно. Застрял в грязи, поскользнулся на луже, споткнулся о веточку, упал в колючий куст. Чего только с ним не произошло за эти тридцать шагов ко мне. И тогда понял я, что буду звать его Чуденем. Чудной ведь. А чем тогда не Чудень?

Он подошел к жерди, на которой висел мой котелок, принюхался.

— Сейчас будет горячо, — сказал я, и тут же зверь, тронув хвостом уголек, отпрыгнул, повалился на бок и стал барахтаться, не наученный пока ловко на ноги подниматься. — Я предупреждал.

— У-у.

— Сам виноват.

— У-у!

— Да что ты будешь…

Я встал с табурета, приподнял зверя, поставил на ноги. Он посмотрел на меня будто с укоризной, плюхнулся задом в землю и принялся за игрой пламенных язычков следить. Сова то с одной стороны к нему подходила, то с другой, а он с интересом ее разглядывал, но как только совсем приближалась — пугался.

— Было одно глупое создание. А теперь вас два, — вздохнул я. — Только мы с тобой разумные остались, — посмотрел я на Маришку, а та уже проснулась и словно собака скакала вокруг дерева за бабочкой.

«Бабочка, — подумал я, — добрый знак. Побеждаю, значит, зло своим присутствием тут».

Чудень оказался непривередлив. Ел и овощи, и мясо измельченное, но больше всего молоко полюбил. А кто ж не любит свежего коровьего молока? Я и сам пригубил, да представил осуждающее лицо Марфы. Не мне дали молока. Но, вообще-то, я за него заплатил! Ну, заплачу. Так-то и мое получается. Общее! Утопил кружку заморскую в ведре, увидел взгляд Чуденя.

— Ну и подавись. Работать пора.

Работал я в этот раз не столь усердно, и все же много чего успел к вечеру. Большую часть пола закончил. Только присел перекусить, как плечи да спина заныли. Давно такого не было. Старость, что ли… В этом году только шестой десяток наступает. А дед на восьмом с быком боролся. Неужто правда, что кровушки богатырской, если и была она, все меньше и меньше в нас? Мои сыновья совсем уже обычными выглядят. Рослые, сильные, но нет в них того, что я видел в отражении лужи болотной. Ни во взгляде, ни в теле. Другие пошли люди. А что будет после них, один Создатель знает.

Посмотрел я на живность свою. Маришка по-матерински вела Чуденя по участку: там топнет, тут боднет, хвостом махнет, поржет тихонько. Чудень вокруг нее ходит, о веревку спотыкается, крутится, пытаясь встать, — не может. Маришка лбом подталкивает, помогает.

В общем, воспитание началось нерадивой скотинки.

Клюв то исчезал в хмуром небе, то появлялся. Будто проверял, что все у нас в порядке, что никто никого не пришиб, и улетал.

Посмотрел я под ноги, в лужу болотную. Вспомнил: думу думал о том, что мужиков, близких по духу и силушке к богатырям, на земле солнцеградской не осталось. Когда Злое зло из преисподней выйдет или с неба упадет, никого, кроме меня, не останется. И коль суждено мне первому от рук его пасть, то пусть так и будет. К Лизоньке вернусь… И все равно за родину обидно. Нет по ней и десятерых с меня, шагающих по землям нашим.

— Эх! — Не совладав с досадой, я топнул по луже.

Вошла нога по колено — и застряла.

— Хм… — Я потянул обратно. Не вышла. — Ыть! — Потянул сильнее, и нога будто поддалась, но тут же ее вновь засосало обратно. В который раз на дню я упал в лужу. Уцепился за корень, торчавший из земли, тяну — не сдается жижа поганая. Хорошо, что вглубь не тянет. — Ыть! Ыть! Ыть!

Будь проклято болото. Будьте прокляты супостаты, мечи против нас поднимающие. Будь проклято все колдовство этого…

— Да ты, тина паскудная, не понимаешь, чью ногу оттяпала. Я высушу все болото! Изничтожу всяко живущее… тут существо… Город построю на костях. Ваших…

Как-то тяжело задышалось мне. Перед глазами пелена влажная появилась. Руки задрожали. Да что же это со мной… Лизонька… происходит…

Не смог сдержать слез. Расплакался, словно девица, жениха лишившаяся. Откуда слезы, сам понять не мог, но боли такой в груди давно не ощущал. И отвращения к себе. Что со мной, Лизонька? Почему в грязи сижу да плачу?! Застучал кулачищами по жиже. Скучаю по тебе. Так и буду сидеть. Пусть волки загрызут. Не могу я бороться более с утратой твоей. Все богатства мира видел, земли, что никогда не видел, и те принадлежали мне. Много чего собрал, накопил, нашел, но не тебя. И кажется, нет у меня больше сил.

Открыл глаза влажные. Чудень облизывает слезы позорные. Головою бодает.

— Чего тебе?

Тычет. Скулит.

— Один хочу посидеть.

Чудень смотрит на застрявшую ногу, а потом на меня.

— Ладно.

Вытер слезу, оттолкнул его лоб. Попытался встать — не получилось, а потом увидел веревку на Чудене. Взялся за нее.

— Сможешь потянуть?

Он попятился назад, и я опять стал выкарабкиваться. Не получилось. Посвистел Маришке, та мигом прискакала, цапнула веревку. Взялись втроем. А потом и вчетвером. Клюв прилетел, уцепился когтями за мое ухо и запорхал крыльями.

Вылез.

— Кыш! — прогнал я птицу. Тронул ухо расцарапанное.

Угораздило ж царюшке… Да еще и живностью всякой спасенный.

— Эту историю мы похороним на этом же месте, — погрозил я пальцем каждому участнику моего чудного спасения. — Только попробуйте разболтать. Никому и никогда. Уяснили? — я посмотрел на Клюва и Чуденя. — Маришке я доверяю, а вы какие-то не такие.

Попытался встать. Как стрельнуло в ноге, тиной опутанной. Не понял, с чего это. А когда Чудень языком очистил ее, — заметил рану глубокую. Опасную не только поселением в ней заразы, но и потерей кровушки царской.

— Ох… — простонал я. — Плохи дела, Маришка. Плохи… Перевязать бы чем…

Потащила животная команда меня по скользкой грязи. Указал птице на тряпье, на ветвях висевшее. Принесла кружку. Указал еще раз — теперь шапку подала, глупая тварь. К третьему разу не ошиблась. Завязал как мог полыхавшую от боли ногу. Взглянул на кровавый след, оставленный мной от болота до твердой земли. Пошел мой последний час.

— Ну что, Маришка… повезешь в деревню?

Залез на обоз, принялся постромки к лошадке прилаживать… Вроде один из четырех узлов затянул, но мир перед глазами заплясал, расплылся. Уселся я, обессиленный, и последнее, что увидел, — Клюва, севшего на мою еле вздымающуюся грудь. Клюнул меня в нос, один раз, второй… третий… Не осталось сил отогнать глупую птицу.