— Марфа! Марфа! — закричал я, только завидев табличку Хвойной.

Ночь была поздней, и все же свет из некоторых изб просился наружу.

— Марфа! — Я остановился у костра, что разжигали в центре сходбища, вгляделся во тьму, пытаюсь вспомнить, какой из домов ее. — Марфа!

Открылась одна из дверей. Со свечой и палкой выбежала староста.

— Буря? Ты чего разорался ночью!

— Не время разговоры вести.

Она открыла было рот, чтобы ответить, но, услышав скулеж странный, утробный, замолкла. Посмотрела на обоз и увидела на нем треснувший ровно по центру, наскоро перевязанный веревкой валун — точнее, скорлупу, почти расколовшуюся.

— Это откудова?

— Оттудова.

Марфа отошла назад, подставила свечку, изучила всю открывшуюся картину происходящего и коротко спросила:

— Значит, яйцо?

— Ага.

— Треснуло?

— Ага.

— И что там?

— Да откуда мне знать? Собирался рубить, коль дьявольщина на свет появится, а потом вспомнил про веревку и связал как мог. Не знаю, что там, но пахнет плохо. И звуки издает недобрые. И размеров немалых. И силы…

— И это ты привез в нашу деревню? Не очень умно, Буря, но ты и сам сказал, что воин царский и вы умом не блещете.

Я собирался было возмутиться, но она остановила меня жестом.

— К Шуше веди лошадку.

Добрались, разбудили бабку. Вышла она из избы и принялась ругать нас обоих последними словами за то, что со сном разлучили, в котором она любимого, чьего имени даже не помнит, встретила. Я собирался хотя бы ее на место поставить, да вот не принято простому мужику ругаться с бабой. Да и царю тоже. Он-то просто указ отдать может — казнить, а простой мужик выслушивать должен кудахтанье это. Терпел как мог, а когда запустил воздух в легкие, чтобы ответить, она замолчала сама.

— Это чего? — спросила она, смотря нам за спину.

— Не знаем, — опередила меня Марфа.

— Яйцо?

— Ага, — ответили мы оба.

— Треснуло?

— Ага.

— Хм… Знала ведь, что нечисто все с этим «камушком». Ну, давайте открывать.

— Зачем? — спросил я. Опять послышался скулеж.

— А шо делать? Так оставишь?

— А вдруг там дракон какой?

— Да вымерли они уже, — отмахнулась бабка. — Снимай давай путы.

— Коль сожрет всех, то тебе отвечать.

— Коль сожрет всех, то не придется ни перед кем отвечать, — парировала Марфа и, вынув невесть откуда ножичек, резанула по веревкам.

Зашаталась скорлупа в обе стороны, а нечисть внутри продолжила шевелиться. Мы на это озадаченно смотрели.

— Помогай иди, чего встал, — отдала команду бабка, ткнув в меня посохом.

Подчинился. Схватил за одну сторону и потянул на себя. Не поддавалась скорлупа, потянул сильнее, споткнулся, и покатилось из обоза яйцо прямо на меня. Упало на голову, залило жижей мерзкой. Я отпрыгнул в сторону, потянулся за секирой… ах, где же ты, подруга смертоносная, когда так нужна?!

— И кем ты будешь? — обратилась бабка к черному существу размером с небольшого кабанчика. То скулило, барахталось в траве, не могло никак встать на ноги.

— А не слон ли это? Детеныш слоновий, — предположил я.

— Это что?

— Видел на картинах людей смуглых, восточных. Скотина их боевая. Размером с две избы вырастает.

— Сказки рассказываешь, — не поверила Шуша. — Как может быть таких размеров?

— Клянусь Создателем! И эти у нее. — Я показал рога из-под носа. — Чтоб бодаться с врагами.

— Добрая?

— А мне почем знать?! — рявкнул я.

Нечисть к голосу моему прислушалась, замолчала на мгновение. Посмотрела в мою сторону широко расставленными глазами.

— Слышит. Она тебя слышит, — произнесла Марфа.

— Конечно, слышит. У нее уши ведь есть… где-нибудь. — Я обошел животное, нашел прорези по бокам головы с большим, будто для бодания созданным лбом.

— Ну-с… сейчас определять будем, злое оно или доброе, — сказала Шуша.

— А как?

— А я придумаю! — И бабка ушла за избу.

— Ему надо поесть. Надо что-то придумать, — принялась размышлять Марфа.

— А может, оно людей ест. Ты ему руку протяни, проверим, оттяпает или нет, — произнес я серьезно.

Она указала на меня пальцем и сделала угрожающий шаг в мою сторону.

— Воть! Сейчас понятно будет! — Шуша вернулась с цыпленком. — Съест — значит, зло.

Поставила она цыпленка перед нечистью и попятилась назад. Та перестала скулить, присмотрелась, послушала, понюхала. Открыла рот беззубый, из которого наружу сразу два змеиных языка попросились. Я аж отшатнулся: никогда не видел мерзости подобной! А нечисть облизнула цыпленка, боднула легонько, будто отправила туда, откуда взялся, — и потеряла к нему интерес. Продолжила скулить.

— Ну все, — захлопала бабка, пританцовывая. — Добрая скотинка адовая!

— Я не столь разборчив в делах скотоводческих, но опыт твой, баба Шуша, ничего не доказывает, — заметил я. — Сунь лучше палец ей в пасть.

С лица бабки пропала радость.

— Сам сунь! Голову сунь лысую свою!

Я потрогал макушку. Эх, и вправду плешивый стал.

— Не знаю, — произнесла Марфа, сев на корточки перед существом. — У всякой твари… детеныша мама есть.

— Я в болоте ее нашел. Глубоко в жиже. Не было там мамы никакой, и выглядело яйцо это, как пролежавшее под землей тысячи лет, — сказал я.

Вокруг понемногу начал собираться народ.

— Опять замолчала скотинка, когда ты заговорил, — заметила бабка.

— Я к тому, господа, что у всякой мамы молоко бывает для детенышей, — объяснилась Марфа. — И для ежа, и для волка. Сейчас принесу коровье.

Она убежала. И бабка убежала. Остались я, чудовище и толпа, стоявшая поодаль.

— Вернулся? Вернулся! Зло привел с собою! — заорал, выходя вперед, Серема. — Смотрите, народ, какую тварь привел! Убить ее надо! — Он занес дубинку.

— Подожди, старик, непонятно еще, — остановил его я.

— А чего это ты раскомандовался?! Царем себя возомнил? — Серема опять замахнулся, но я поймал дубинку и, сжав пальцы, превратил ее в щепки.

— Мне и самому она не люба. Но мы не знаем, что это. Быть может, кара господня, а быть может, что-то невинное, как жук навозный.

— Убить, пока не поздно! Убить ее! — продолжил тот, меня не слушая.

Вернулась бабка. Мясо чудовище попыталось съесть, так же лежа, но не смогло.

— Зубов пока нет, но мяса хочет, — подметила бабка. — Хищное.

— Курица тоже мясо ест, — не знаю зачем, защитил я создание.

Мякоть хлеба съело, но закашлялось.

— Расступитесь! — скомандовала Марфа, неся два ведра молока и тряпку.

Осторожно приблизилась к зверю. Тот, напуганный, задергался. Она выждала и попыталась накапать в двуязычную пасть молока. Оно ему сразу понравилось: оживился зверь, потянулся языками, но теперь пришел черед Марфы испугаться. Она нервно рассмеялась, но все-таки принялась его кормить, мягко поругивая за то, что пытался проглотить молочную тряпку.

Я удивленно наблюдал за действом. Ей-богу, эта женщина кормила зверя, словно новорожденного теленка, а тот сам тянулся к ней. Между ними будто крепла связь, а звонкий смех Марфы, будто колдовским заговором, успокаивал встревоженный люд. Даже Серема, и тот перестал буянить.

— Вертайтесь по домам, — сказала баба Шуша. — Вертайтесь. Завтра обсудим события эти. На совете.

Зеваки начали расходиться.

Когда одно из ведер почти опустело, Марфа взглянула на меня, будто затеяла шалость, и потянулась к редковолосой макушке зверя. Попыталась пригладить, но только коснулась, и в тот же миг глаза ее будто сами закрылись. Она отдернула руку — обожглась, что ли? — и упала наземь.

— Марфуша! — бабка потянулась к ней.

— Я ничего… я хорошо… — ответила та, держась за руку и глядя на тварь со смесью удивления и страха.

— Чего случилось-то? Горячая? Колючая?

— Не знаю, Шуша… — Марфа посмотрела на меня и сказала: — Забирай. Чем бы ни было создание, оно твое. Это детеныш. Вряд ли он такому отважному воину навредит. Забирай и воспитывай. При правильном подходе и медведь ручным сделаться может.

— Ну уж нет. Нет! — отрезал я, махнув рукой. — Незачем мне оно. Вам оставляю, делайте что хотите. Вижу, мяса в нем много, порежьте, когда подрастет, и ужин для всей деревни получится славный.

Шуша потянулась к посоху.

— Да шучу я, бабка! Оставьте себе как псину, пусть деревню охраняет. Я брать к себе это… чем бы оно ни было, не буду.

— Тьфу на тебя, окаянный! — ругнулась она. — А ну, забирай! Правильно Марфа говорит. У всякой твари мать бывает!

— А при чем тут я?!

— А ты посмотри на него. Или нее. Всякий раз, когда рот свой грозный открываешь, оно замолкает. Оно тебя слушает.

— Да боится оно меня, как все тут! — Широким жестом указал я на всю деревушку. — Громкий я чрезмерно. И выгляжу угрожающе.

— Слу-ша-ет. Только тебя и слушает, — не унималась Шуша. — Нет уж. С детьми надо с момента зачатья разговаривать. Не знаю, когда там и как яйцо это появилось, да вот слышало оно тебя все эти дни, пока готовилось вылупиться, и голос твой теперь узнаёт! Считай себя его родителем.

— Ну хоть ты скажи ей! — обратился я к Марфе.

Зверь ко мне повернулся и слушает.

— Верно Шуша говорит, — прошептала староста, продолжая пальцы тереть. — Забирай зверя и уходи.

— Нет.

Я вскочил на обоз, взялся за узды и направил Маришку туда, откуда пришли, но тут же понял: она отказывается. И так и сяк морду воротит.

— Да чего это с тобой?

Слез, посмотрел в глаза жалобные, а она заржала недовольно и кивнула в сторону зверя.

— И чего предлагаешь? Чем кормить? У тебя молока нет. Да умрет он там в болотах!

Нет, видно было: не соглашается. Копытами землю буравит.

— Сговорились женщины… — пробурчал я.

Подошел к зверю. И так и сяк со всех сторон, а он на других не смотрит, только на меня. Да ведь не я его с полчаса молоком кормил!

— Забираю, будь оно все проклято, — сказал я. — Коль притронусь, будет чего?

— Не знаю, — ответила Марфа, и я недолго думая коснулся. Грубая кожа, жесткая липкая шерсть, но более ничего.

— Отмоем? — спросил я у бабки, и та побежала за ведрами с водой.

Марфа тоже ушла, а вскоре я не без усилий взял накормленного и помытого зверя на руки. Тот, разинув пасть, потянулся ко мне языками своими и лицо облепил.

Марфа принесла еще два ведра молока.

— Чего с меня? — спросил я и потянулся к кошелю. Она не ответила. Продолжала задумчиво смотреть на зверя чудного. — Марфа.

— А? — она дернулась, будто очнулась.

— Кошеля с собой нет. На болоте оставил. За молоко позже расплачусь.

— Так бери.

— За так ничего не беру. Считай меня должником.

Я подошел к Маришке.

— Довольна? — Кобыла кивнула. — Тогда едем.