В моем Солнцеграде жил народ праздный. Любили мы всяческие увеселения. И скачки, и борьбу в песке, и стрельбу из лука, но более всего — бои на мечах, турниры, как у рыцарей иноземных. Конечно, с тупым лезвием и броней плотнее обычного, — мы ж не варвары какие. Стоит ли говорить, что побеждал обычно я? Но не потому, что мне соперники поддавались, это было бы худшим оскорблением. Нет. Народ простой рукоплескал мне за владение сталью и за храбрость, которую я раз за разом доказывал…

Лизонька же не любила турниры. Мечи, луки и кровь на дух не выносила. Она любила званые вечера. И не за возможность посплетничать о прегрешениях, и не из-за нарядов роскошных — платья она предпочитала скромные, строгие, но и в них притягивала взгляды. Званые вечера Лизонька любила потому, что пользу царская корона извлечь могла из них не меньшую, чем из битв. Она талантом своим знатных купцов на разговор выводила, гостей из стран дальних. А коль попадались чьи-то жены, так все секреты мужей их, словно на холсте, краской расписанные, мне доставались.

И ночью одной, вместо того чтобы обнять и приласкать женушку, я спросил, в чем же секрет ее. Какими словами она очаровывает всех этих хитрецов, и даже тех, что речи нашей не знают? Она же ответила, что к каждому сердцу свой ключик.

Но это и я знал. Одному ковры дари, другому — блестяшки разные, третьему и лести хватит о победах его, четвертый землицу на воздел попросит, а пятый — в жены сыну кого-нибудь из приближенных к трону. Но в моменты те, когда ключиком откроешь сердечко, начинается базар всамделишный. Торгуется каждый. А у нее, у Лизоньки, все всегда без копейки потерянной получается. Всегда только на пользу.

— Не расскажешь?

Она помолчала, а затем ответила, что колдовством владеет древним. По женской крови переданным. И меня она так же охомутала. Ключик подобрала к сердцу — и вертит мною как хочет. На миг поверил я ей, а она расхохоталась над дураком. И ответила, что расскажет, в чем был секрет, когда я умру и подле нее окажусь.

— Подле тебя? Ну, скажешь тоже. Я старше тебя на десять лет и весь в шрамах. Воюю что ни день. Вот поймаю шальную стрелу — и все. Мне суждено погибнуть раньше твоего, царица. Долго тебе еще без меня тут жить. И внуков, и правнуков увидишь. Лиза? Чего молчишь?

— Чего мне на земле этой без тебя делать?

— А чего мне без тебя? — возмутился я.

— Воевать дальше, словно и не было меня.

Покрывало слетело, когда я резко привстал. Одежды на мне не оказалось совсем.

Огляделся. Незнакомая изба. Вся изнутри травою высушенной, грибами да корешками извешана. И запах стоит пронизывающий все мое естество. Знакомый запах.

В окошко залетали закатные лучи и прорезали тьму.

— Укройся, не здоров ты еще, — произнесла Шуша, выходя из-за печи.

Я быстро спрятал срамные места. Попытался встать, но боль в ноге стрельнула так, что голова аж лопнуть готова была. Посмотрел: забинтована до колена, и в разных местах кровь пробивается.

— Хворь противная в рану проникла. Долго еще на ноги не встанешь.

— Да как так, бабка? Я всего лишь в лужу наступил.

— Что бы ты ни сделал, итог таков.

— Ты разве, пока я без сознания был, не успела тело мое разглядеть?

— И чего там было такого?

— Шрамы сосчитала? Все равно что на воротах в Солнцеград. Ты меня не знаешь, травница. Раны на мне заживают, будто проклят я жить вечно. — Сказав это, вспомнил я об обереге своем, колдовство всякое отпугивающем. Потянулся к груди. Огляделся.

Шуша взяла его с печи и бросила ко мне.

— Ох, ты-то проклят великое множество раз, царюшка, — произнесла она заговорщически.

— Кто? Какой еще царюшка? — состроил я глупую гримасу.

— Знаю я, кто ты. Царь Владислав Непобедимый. Собиратель земель солнцеградских. Первый из храбрейших.

— Как узнала?

— Как ты и сказал: по телу твоему, исписанному шрамами. Никто б таким не выжил. Никто, кроме известного своим вересковым неумираньем.

Я накинул на себя рубаху. Теперь уже свежую, стираную.

— Мало ли у кого шрамы есть.

— Да вот твои выглядят так, будто многие пытались зло тебе причинить сталью заостренной, но ни у кого не получалось. Будто проклятие на тебе смолоду висит. Такие долго не живут. А ты жив. Стало быть, что-то с тобою не так. Висит ведь проклятье?

— Может, и висит, но дело это не твое.

— А еще вспомнила ладонь с судьбой, идущей хребтом горы — то вверх, то вниз. Кто ж еще, кроме царя земли нашей, такими шрамами и судьбой обременен будет… Вот и сложила все.

— Умна ты больно оказалась, — пробубнил я.

— А не окажись — все равно б услышала имя, которое ты бормотал. Лизонька. Царица Елизавета Ясная — это я сразу поняла. Когда ж ее не стало?.. — задумалась она.

— Восемь лет, — ответил я сразу.

Шуша испила чего-то из кружки. Кивнула сама себе.

— Кто еще знает?

— Никто. — Эту же кружку она протянула мне. — Пей. Коль быстрей исцелиться желаешь.

Не решался, затем закрыл глаза и разом опрокинул в себя зеленый, густой, будто соки покалечившего меня болота, напиток. Вкус оказался неожиданно приятным.

— А староста? Марфа-болтунья ваша.

— Никто, — более твердо повторила она.

— Почему схоронила секрет?

— Пока не знаю. Мне показалось, раз ты сам о таком молчишь, значит, что-то есть в этом молчании.

— Есть. Я пытаюсь новую жизнь начать, Шуша. Без царского… сияния, — нашел я слово.

— Но эта ноша, похоже, с тобою останется навсегда. — Она указала на мои окровавленные ладони. Когда я подносил их к оберегу, кровь пропадала. Как только выпускал его из рук — возвращалась. — Я попыталась отмыть, не получилось. Еще одно проклятье. И довольно созвучное.

— С чем же?

— С тем, как Владислава в удаленных от Солнцеграда местах кличут.

— И как…

— Кровавым, — ответила она сразу.

— Не называй меня так. Кровушка эта от колдуньи досталась, хитрой навроде твоего. Но мне не привыкать под колдовские чары попадать. И под проклятия. И под стрелы да мечи. Живу как-то.

— Вот и живи. Сколько хочешь смертью грози, но коль почувствую, что беды на нас притягиваешь, сдам тебя, царь, вмиг. Так и знай.

Я просто кивнул.

— А где…

— Слова потом будут. Сейчас нужно голову твою скружить, чтоб лечению не мешал.

— Это как? — отпрянул я.

— Есть у меня метод действенный… — Она погрозила мне ухватом, будто бы собиралась то ли язык, то ли сердце вынуть, а потом сунула его в печь, достала чан с крышкой и поставила на табурет перед моей лежанкой. — Снимешь крышку — пар пойдет, а ты его вдохнешь полной грудью, сколько можешь.

— И чего будет? — спросил я, недоверчиво глядя на чан.

— Уснешь на денек-другой, я на глаз подобрала под тушу твою количество травки сероцвета.

— Чего? Сорняка этого?

— Агась. Стакан целый. Забористо должно получиться.

— Пф, — усмехнулся я. — Стакан сорняка, которым мы свиней кормим? И на меня-то? Смеешься надо мной, бабка. Да я однажды на спор с заморским колдуном испил десять чаш его пьянящего напитка. И ничего. Он проиграл и головы лишился.

— Ну, коль не подействует, тогда буш сидеть да от боли стонать несколько солнц.

— Видимо, буду, — сказал я уверенно, а затем схватил крышку, убрал и, завидев дым, сразу вдохнул его, да так, что в чане, кроме обгоревшей травы, ничего не осталось.

— На меня сарай такой травы нужен. Закрыть меня в нем и поджечь для верности, чтоб вдохнул все.

— Быть может, и нужен… — Она посмотрела на меня задумчиво, а потом щелкнула пальцами перед лицом. То ли один раз, то ли три. Одной рукой или всеми четырьмя. Улыбнулась. Хрюкнула пятачком своим. — Пока спать будешь, сделаю все, иначе не дашь. Боль будет нестерпимая, пока гноя хвори нестерп… рану прочей… буду… Или умрешь. Понима?..

— Чего? Помолчи пока, бабка. Лизонька, а чего это мы в деревушке забыли?

— …через три дня. — Бабка показала мне по три пальца на трех руках. Или четырех. Или не указывала вовсе.

— Не будет указывать царю, что делать, какая-то…

Когда я проснулся, за окном смеркалось, но заката уже не было. Да и не могло быть, ведь я слышал тихий стук дождика. Приподнялся — в избе никого. Нашел одежду на лавке. Ногу мне теперь уже туго подвязали чистым тряпьем. С ранами я был знаком не понаслышке, да и помнил свою не только глубиной, но и ядовитого болота участием, поэтому удивился, что боли не чувствую. Ничего не чувствую, и только пальцы слушаются. Ткнул в рану и понял: либо она чем-то обработана, что жизни ногу временно лишает, либо что-то дурманит мой разум да боль притупляет.

Как бы то ни было, я встал, держась за посох, рядом с лежанкой оставленный.

Подошел к окну, смотрящему на сходбище. Там, как обычно, простолюд рядом ошивался. Посмотрел в противоположное, маленькое окошко и увидел огородец, а за ним поляну, где Марфа с Чуденем играла, будто с дурашливым козликом: зверь пытается ее боднуть, а она уворачивается с хохотом. Дальше, за оградой, Маришка траву щипала, по-матерински иногда на Чуденя поглядывая.

Отворил я дверцу и кое-как в нее пролез. Игра сразу прекратилась. Посмотрел я на Марфу, а она рукой прядь волос с блестящего от пота лица убрала за ухо; сошла с лица и улыбка. Чудень смотрел на нас по очереди, будто пытаясь понять, чего между человеческими существами происходит.

— Смотри, кто у нас проснулся. Беги к мамочке, — сказала Марфа, и зверь побежал в мою сторону.

— Не мамочка я. И не папочка. Хозяин я странного создания, и то не по желанию собственному, а по вашему, по бабьему принуждению.

— А он так не думает, мамочка.

Чудень забегал вокруг меня, затем, увидев рану, замер, подошел ближе и принюхался. Скорчил рожу, попятился, посмотрел на меня вопрошающе и заскулил.

— Не боись. Не болит, — отрезал я. — Ничего не чувствую. У бабки зелья забористые оказались.

— А может, это колдовство ее такое? Может, лучше отрубить ногу, да и голову Шуше, на всякий случай? — вмешалась Марфа.

Я собирался ей ответить так же остро, но на миг призадумался: а вдруг и правда колдовство? А чего ж тогда делать? Да я бы ровно так, как она говорит, и сделал: и от конечности бы избавился, и от знахарки.

— Может, и зверя твоего недобрая судьба ждет? Явно ведь какой-то чудной он. Хотя, коль так подумать, из яйца появился, а стало быть, животное. Самое обычное. Ничего колдовского нет в нем. Нравом как щенок, а родился как цыпленок. Ну как, похож он на цыпленка?

Я посмотрел на Чуденя, а затем на нее. Совсем голову мою запутала.

— Не пугайся, Буря. Эти зелья природные. Они из травы делаются да ягод всяких. И корнеплодов. Все это земля родненькая дает, — пояснила она. — И кого же, коль не богатыря, ей на ноги поднимать, так ведь?

— Так… — нахмурился я.

— Да вот не заслужил ты ничем подобного отношения к себе, — поставив руки на бока, произнесла Марфа.

«Да я царь твой, женщина!» — подумал я, но вслух ответил:

— За лечение свое монетой заплачу! Вот, — полез было за кошельком, но вновь не оказалось его. — Тьфу! Опять забыл.

— Долг твой перед деревушкой моей копится, Буря. То там, то тут в долги лезешь. Смотри, молва пойдет о богатыре, за слово свое не отвечающем да долг забывающем.

— Да как ты смеешь! — Я заковылял к ней на одной ноге да посохе. Посмотрел в глаза ее хитрые и понял, что вновь играет в игры свои. Крутит мной как хочет, ящерка. — Все обиду копишь, женщина. За отказ мой дела твои решать.

— Коплю, — кивнула она. — Да дела не мои, а народа доброго, здесь живущего. И не понимаю, как же прославленный воин, посвятивший себя пролитию крови вражеской, не хочет во благо люда простого умения свои в ход пустить!

Она ушла со двора, а я за нею еле поспевал на сходбище.

— Сказал же тебе, женщина, что закончил я с войной. Ничьей крови лить больше не буду!

— А что ж так? Сердце уродилось в груди богатырской?

— А-а-х! — Сжал кулак. — Пока сюда драконы не явятся, меня не беспокой! Богатыри вымерли! Поняла? — рявкнул я на нее перед всеми жителями, собравшимися на шум. — И Злое зло тоже пока что-то не видится! — Я развел руками и огляделся по сторонам. — Так что не будет в руках этих меча и щита. Только лопата, топор да молот!

— Вот теперь понятно стало. Ну, забуду обиду, — сказала она легко. — Прав ты.

Я посмотрел на нее с прищуром. Уж знал, что скажет сейчас чего-то колкое, и она сказала:

— Да и чего нам твоя помощь теперь? Хромой да бледный. В лучшем случае будешь за плату коров пасти да за свиньями убирать. Эх, такого богатыря потеряли…

— Да никакой я не богатырь! А коль обижает вас кто, в царстве нашем налажен способ решения напастей любых. Челобитную пишите на имя царя нашего! Он-то молодец, всяку проблему решит!

— Не решит уже, — ответила она. — Никакой проблемы он больше не решит.

— Почему это? — вначале удивился я ее ответу и взгляду, такому же пристальному, как у Лизоньки. Она поняла. Или знала с самого начала. Конечно, ничего царюшка больше не решит, ведь вот он пред ней — в болотной грязи да с ранами гнойными.

Марфа развернулась и ушла.

А потом подумал я страшную мысль: вдруг новость какая злая до деревни дошла. Пока спал во бреду, вдруг умер Еремей мой, а я один не знаю?

— Почему… — повторил я.

— Горе нам! Горе! — завопил Серема. — Дошла и до нас весть из Солнцеграда. Сгиб царюшка наш любимый Владислав!

— Как это сгиб? — удивился я.

— В последней битве, в пылу сражения не заметил раны своей, что по возвращении в столицу уже успела дать всходы губительнаи! Нет больше царюшки Владислава Непобедимого… — зарыдал Серема, глядя в костер, и слезы его, отражавшие пламя, текли по щекам и пропадали в седой бородке.

— Хороший был царь, — сказал кто-то в толпе, быстро собравшейся на плач Серемин. Кто-то поддержал старика, а кто-то легонько ругнул царя.

— О мертвых иль хорошо говорить принято, иль молчать, — сказала травница Шуша, выходя к толпе с мешком травы сборной на спине. Посмотрела на меня и добавила: — Только Создателю всего решать, какую жизнь прожил и что получит за нее в день воздаяния погибший. Тучи густые идут с западу, сильным ветром ведомые. Вертайтесь по домам да печи растопите, чем тут стоять да слезы лить и мертвого поругивать. Холодно и мокро будет ночью.

Народ начал расходиться, и я заковылял к Шушиной избе. Огляделся у самой двери. Один Серема стоял у костра, до последнего сражавшегося с дождиком, и о чем-то думал. Наверное, о царюшке славном.

— Как твоя нога? — спросила Шуша, закидывая в печь дрова.

— Чувствую, боль возвращается.

— Агась… сегодня ночью будет тебе нелегко. Зелье онемелости помногу использовать нельзя. Боль снимает, но и тело слабеет, ход для болезней прочих открывая. Три дня и три ночи применяла. Какой бы крепкий ни был ты, больше нельзя.

— Не хочу учить тебя делу твоему, но рану на ноге зашить бы надо. Такая сама по себе не заживет, — сказал я.

— А я уже. Конским волосом. Твоя красавица поделилась.

Бабка выглянула в окно. Маришка пряталась от дождя под деревом. В отличие от других боевых коней — дерзких, храбрых, но пугливых к грому да молниям, она всегда была спокойна и в наших с ней общих делах руководствовалась разумом. Животным, но таким, что впору человеку учиться. Всю жизнь она в любви моей прожила. Да так, что Лизонька порой в шутку ревновала.

Когда грянул очередной раскат грома, в заднюю дверь застучали, послышался знакомый утробный скулеж. Шуша запустила Чуденя, и тот, словно жил тут не первый год, в аккурат примостился к печи, где теперь тряпье для него заготовлено было.

— Да уж, странное создание ты приволок, — сказала она. — Хотя скорее это они с кобылой — тебя.

— Это как?

Я вдруг осознал, что совсем не помню путь до Хвойной. Помню, как застрял в болоте, как с помощью животных выбрался, и порез помню, и будто бы на обоз я пытался забраться. А больше ничего.

— На обозе, как мешок с зерном. Кобыла вела, а зверь помогал.

— Чудень, — сам не знаю, зачем поправил ее. — Чуденем кличу.

— Ему подходит, — кивнула Шуша, а потом указала на стену, где на гвозде висела та самая жмурья нога. — А еще вот это приволок. Забава его теперь.

— А ты внимательно изучила забаву эту? — я привстал тревожно.

— Ага. Колдовство. Ничего об этом не знаю, но псина твоя резвится с нею. И так и сяк обсасывает.

Чудень, успевший уснуть, задергал лапами, будто сон видел.

— Кто это, по-твоему?

— Как кто? Человек. Костяшки-то человечьи. Нога большая на вид, думается, мужская, а кому принадлежала при жизни, не знаю, уж прости.

— Да не она. Чудень кто? Или что?

— Откуда ж мне знать. Ест много, растет быстро. И силушки в нем хоть отбавляй, и характера бойкого. Словно бычок. Но умен, как псина после нескольких лет жизни. Хотя ему всего-то пару дней от роду. Непростой он. Это сразу понятно.

После очередного, особенно сильного грома Чудень вскочил, да так, что макушкой ударил стенную полку с кухонной утварью. Оттудова упал чан, стукнул его по голове и с лязгом покатился по полу.

Чудень запрыгал со страху, чуть не сбил Шушу и запрятался под моей лежанкой.

— Дурья башка… — прошептала бабка, но не по-злому. Показала хлебушек. Чудень нерешительно вылез, высунул змеиный язык, аккуратно забрал угощение из ее ладони и зачавкал.

Я кое-как сполз с кровати, раненую ногу поставил ровно, а целую согнул. Посмотрел в его широко расставленные глаза.

«Страх, гнев и радость не имеют иноземного голосья, — говаривал отец. — Всех людей делают равными».

Я положил руку на небольшой горб Чуденя и похлопал.

— Не бойся. Гром — все равно что враг, вооруженный только боевыми барабанами. Шуму много, а на деле ничего, кроме песенок.

Не знаю, понял ли меня Чудень, но быстро успокоился от моего касания.

Шуша приставила лесенку к печи, залезла за нее с подушкой. Легла, укрылась покрывалом.

— Ты, как я поняла, хозяйство завел у болота, — сказала она сверху.

— Завел.

— Не лучшее место выбрал, царь.

— Не царь я более, — отрезал я. — А место как место. Я сотни верст по кругу от Солнцеграда от гнили да колдовства очистил. Знаю дело свое. Там, правда, людской дух нужен. Много духа. Людей много. Чем больше, тем лучше и быстрее. Но ничего. Я во всем всегда за десятерых был. Год-два, все сделаю. По-светлому. Не узнаете болото свое.

— Хорошо… это хорошо. — Она громко зевнула. — Но как ты определил, что ты на светлой стороне?

Я открыл рот, чтоб ответить, но верного слова не нашлось. А где еще мне быть? Кто, коль не я, нес и несет все эти годы свет на зачарованные земли? И не просто приказы из златых хором отдает. Я нес меч да щит в первом ряду. Всегда. В любой битве, и против нечестивых держав, и против колдовских отродий. Бабка, может, и хороша в знахарстве, но в самой жизни ничего не понимает, коль задает такие глупые вопросы. Да и живет она в деревушке, которую построили там, где зверье всякое ходило, где колдуны да ведьмы простолюд изводили. Где разбойники в волков оборачивались, а раскрасавицы — в лис подлых. Где огромные крылатые чудища пламя извергали. А теперьче? Тишина да спокойствие. Так что слава Солнцеграду и роду моему! Кролики да коровы во дворах, скакуны на дорогах. Даже лисы, и те опасаются кур воровать. Вот и все зверье.

Ну и этот — чудной.

— Говорят, ты мне жизнь спас, с Маришкой на пару, — прошептал я ему.

Чудень молча посмотрел на меня.

— Ладно… — выдохнул я. — Будешь мне в хозяйстве помогать. Но коль узнаю, что злой ты зверь на самом деле, что колдовством ведом, уж прости, жалеть не стану. Не потерплю его ни в каком виде. Будь проклято все… — Чудень зевнул, и я за ним. — Ну, ты понял.