Поработал на славу. Застелил с четверть будущего дома покрытием дубовым: и красиво, и крепко. У нас вообще много с дубом общего, благородство так уж точно. Ужинал в размышлениях этих, но вдруг почувствовал, как холод ударил. Несмотря на апрель, непогода иногда настигала. Быстренько соорудил себе из ветвей шалаш, лежанку, развел костерок. Собирался Маришку поближе привести, ищу ее, далеко никогда не отходящую, — а она у обоза. Боком к валуну прислонилась, так и стоит. Сердце мое что-то заволновалось.

— Идем, Маришка, к костру, там теплее будет, — позвал я, пытаясь ее увести. Не пошла. Другим бочком коснулась валуна. — Хм-м…

Приложил руку — и почувствовал от него тепло. Вот чудо. Но гадать времени не было, быстро холод наступал. Дотащили валун до костра. Сразу теплее стало.

Утром я призадумался: в чем секрет этой «дыни»? Приложился к ней топором, камнями, бревно на нее уронил. Хоть бы что. Раскалываться не хочет. Ну явно не валун, ведь легче обычного, да и силушку как бы в себя принимает, а от места удара немножко пыльцы во все стороны разлетается.

В детстве моем старцы рассказывали о камнях, что с неба падают. Другие говорили, что это звезды, и падают они, когда богатырь какой-нибудь дух испускает. Не знаю. Богатыри закончились, а звезды остались. Я и сам любил долго в небо ночное вглядываться и видеть звезды, разрезающие тьму.

— Царь… — позвала меня Лизонька из постели.

— Я тут, — произнес я, стоя на балконе.

Она вышла ко мне, укутавшись в одеяло.

— Оставил царицу в ночи. Не боишься, что украдут? — пошутила она.

— Найду вора за тридевять земель. И на кол посажу. А землю его тридевятую превращу в пепел, — ответил я спокойно.

— А коль любит он меня больше твоего?

— Не любит. — Я посмотрел в глаза ее и почувствовал ту же нежность, как в день, когда увидел ее впервые. — Не верю, что кто-то может любить тебя больше моего. Коль такой имеется, перед тем как головы его лишить, попрошу рассказать мне тайну.

— Тайну чего?

— Того, как любить тебя еще сильнее.

Я поманил ее к себе и обнял.

— Ну и чем ты тут занят? Земли свои меришь взглядом? Не вырастут они за ночь.

— Туда смотрю. — Я указал пальцем на небо. — На звезды. Пытаюсь прочитать планы Создателя.

— Планы на мир?

— На меня.

Она слегка рассмеялась, а я нахмурился.

— Не серчай, храбрый воин, но небо-то общее. Твои планы — это планы каждого, кто смотрит на звезды.

— Общее, но не веришь же ты, что Создатель всему простолюду послания отправляет? На что им оно? Не поймут безграмотные крестьяне. Не растолкуют по немудрости своей. Так что послания все идти должны в правильные головы — к тем, кто миром этим с его позволения правит и жизнь других лучше делает. К царям и прочим держателям корон да тронов всяких.

— И поэтому ты покинул ложе царицы. Пытаешься весточку от Господа получить?

— Ну… да. — Я почесал затылок. — Знаки ищу.

— Какие?

— Что все делаю как надо. Как правильно.

— Тогда и корону бы надеть. Да побольше, а то вдруг послание мимо пройдет. Не уловишь.

— Шутки шутишь.

— Шучу. — Скинув одеяло и оставшись в одной сорочке, она легко запрыгнула на перила балкона, но я не боялся. Коль Создатель мне лучшие мужские качества даровал, то ей досталась вся кошачья ловкость. — И насколько успешно очи царевы распознают послание?

— Ни на сколько. Возможно, не готов я к ним сегодня. А может, глуп. — Я взялся за парапет и посмотрел в самый низ. Ночной дозорный отряд пересекал главную площадь перед крепостью.

— Тогда спешу обрадовать тебя, царюшка, что супруга твоя совсем не глупа и, коль чего случится с тобой, подменит в звездочетном деле.

— Да? — усмехнулся я. — Ну, сообщи же скорее, чего ждать нам в будущем. А то стою тут как истукан который час.

— Добрых вестей, — улыбнулась она. — И смерти моей.

Когда поднял глаза, любимой уже не было на балконе.

— Лиза? Лиза!!!

Не успели открыться глаза, как рука потянулась к секире. Не нашел ее подле себя, только топор — и тот уже от работ наших на последнем издыхании был.

Утро едва наступило. Маришка спала, совенок на ветке тоже сопел. Кострище почти испустило дух. Подкинул веток, подул на угли — мигом вспыхнуло пламя. Мог бы еще поспать, но решил не искушать судьбу. Не хотелось опять снов этих, которые и снами-то не были. Скорее исковерканными воспоминаниями.

— Лизонька, — прошептал я, глядя на небо. Последние звезды пропадали, а может, глаза мои от стольких лет глядения в вышину бесконечную устали.

Много чего я понял, глядя на звезды. А что понял, то и было посланиями… Не мог ведь все придумывать. Не мог сам войны затевать, леса очищать. И разрушенье, и созиданье — все от Него. Вот бы и сейчас получить, пущай я без короны, но ведь остался богоизбранным. Куда жить? Чего ждать?

«Добрых вестей. И смерти моей».

Почувствовал, как сердце болит; что плакать мне хочется, будто рану эту вчера нанесли, а не годы назад. Непозволительно ни царю, ни славному воину Буре слезы лить. Ни на людях, ни в этой проклятой глухомани.

Проработал весь день за десятерых. По-злому. Не давая мыслям никуда разбрестись. Нет времени на скучанье по Солнцеграду, по делам военным и по любимой потерянной. Строился дом бодро, и настрой мой боевой ему вторил. Ничего нет лучше, чем видеть результат трудов.

К вечеру сел суп из пойманного зайца варить.

— А знал ты… — начал было я, но вдруг задумался, как определяют у сов пол их. Может, это она, а не он? Махнул рукой, решил, что мужик это, коль глупый такой.

Женщины, конечно, не умнее мужчины, это всем известно, но хитрость какая-то в каждой есть. А смотришь на совенка — ни ума, ни хитрости. Щелк-щелк. Принялся стучать по «дыне». Точно мужик. Кто еще такой упертый будет?

— Ты себе клюв не сломай. Клюв… Клюв! Вот, Клювом звать тебя и буду.

— У-у.

Помешал суп.

— Вот знал ты, к примеру, как лучше всего из леса колдовство недоброе изгонять? Тут есть два метода. Первый… — Я хлебнул супа, растеклось тепло по телу. Добавил соли. — Тебе, конечно, не понравится мысль моя. — Я посмотрел на совенка. — Сжечь все. Каждое дерево, каждый куст и травинку. А как заново вырастут — опять в пекло. Еще и еще. За десяток лет земля, возможно, хотя бы немножко для хозяйства пригоднее станет. Да, слабой от пожаров, и всякого червя да жука сгубит пламя, но и злое вместе с остальным в пепел превратится. То легкий метод. Но десять лет… — Добавил кореньев, гриба и дикого лука. Помешал еще раз. — Но тут есть обратное свойство — земли защищаться начинают иногда. Нечисть всякая вылезает, и приходится держать подолгу отряды на границах, пока всю не перебьем. А тут у меня такой возможности нет, как мог ты заметить своими разноцветными глазами.

Дальше я принялся лепешки походные месить. Дело простое: вода, мука, соль да яйца — добыл вороньи, с деревьев. Костер разжечь надобно на крупных камнях, потом без разбору побросать на них тесто, чтоб прилипло, — и вскоре готова лепешка с родной земли, да еще с ароматом костра. А коль поверхность камушка чесноком перетереть, так вообще объеденье получится. Ах, не хватает сметанки…

— Второй метод великий предок мой Иоанн Мудрый открыл: старательно, с добрыми намерениями, обживаться. И главным орудием в методе этом будет не лопата, а намерение сердечное землю от скверны очистить. Глядишь, за три-пять лет получится преобразить вот это вот, — я поддел серую грязь, — в хорошую черную землицу. Обратное свойство у метода этого, конечно, усилия. Этого всего у меня много. И времени, думаю, хватит. А у тебя?

Совенок склонил головку настолько, что выкрутиться должна была, и посмотрел на меня.

— Коль раньше тебя умру, будешь внукам своим рассказывать, что земли эти добром напитал Непобедимый. Понятно? И ни разу при этом ничьей кровушки не пустил. Человечьей. Не подруга мне больше сталь заостренная.

Я принялся за еду.

— Я человек мирный… — пробубнил я с набитым ртом.

Эх, вкусно было. Ничего нет лучше, чем еда походная. Особенно после битвы славной. Времена были…

— Зарекся я, Клюв. Больше никаких битв. Нет. Коль мог бы — и зайцев, и куропаток, и всю остальную живность щадил бы. Но питаться-то надо. Ты вот мышей уплетаешь, лягушню всякую да жуков. А я вот лепешки походные люблю. Аппетит вне дома повышается, на природе дикой! Вот что я понял.

Бросил Клюву лепешку под дерево. Тот, как всегда неумело, приземлился. Очистился и попробовал. Вроде понравилось.

— Вкусно? То-то. А ты думал, я тебе сказки рассказываю? Не гусь фаршированный еда настоящая, а то, что на костре походном сделано. Там, где придется.

Сегодня ночевать мы собрались уже в доме. На деревянном покрытии, хотя и покамест без стен. Ни валун ни дыню — печку мою чудную — поставили рядышком.

Я пошел умываться перед сном. Снял оберег. Ветки рядом не оказалось, положил на валун. Спустился к болоту с ведром воды чистой. Облился, взбодрился — и вдруг слышу опять шум. Конечно, то могло быть что угодно — и лисица, и еж, но я человек опытный. Знаю, когда за мной следят. И следили за мной с первого дня на болоте. Кто-то подозрительный, кто-то хитрый, но, видимо, не очень опасный, раз не нападает пока.

В эту ночь хитрец был особенно неосторожен. Закончил я умывание, уже точно зная, в каком направлении он прячется. Вернулся к костру, взглянул в глаза Маришки и подтвердил свои опасения. Она чужака тоже чувствовала. А может, и видела.

Взял я аккуратно бревно опаленное, запел песню, что Лизонька пела детям перед сном. Присмотрелся к проделанному сегодня.

— Хорошо поработал, теперь посплю… — сказал я, а потом как ринулся к болоту, держа бревно пламенным концом вперед! Принялся махать им, крича всякое страшное.

В вязкой тине послышалось хлюпанье.

— Ага! — заорал я громче. — Ну и кто ты?!

Никого не нашлось. Живого, по крайней мере. Зато нога нашлась. Кости человеческие: ступня да голень. И не лежали они в болоте, а стояли, без тела остального.

— Будь проклято все колдовство этого мира… — прошептал я, схватился за кость и вынул из липкого плена.

Ни хрящей, ни мышц — ничего, кроме костей, а связаны они были между собой только колдовством. На всякий случай я огляделся. Никого. Вернулся к костру.

— Смотри, чего нашел, — показал Клюву. — Мертвяки расхаживают… Видел такое в лесу поганом?

— У-у.

— Н-да… Не к добру. Надо быстрее дом достраивать. Говорил ведь, живность проклятая сопротивляется. Тянется ко мне, как насекомые к костру, знает, что добро я несу. А там, где добро, вот этому, — я показал мертвячью ногу, — места нет. Для колдовства и нечисти погибель я.

— У-у.

— Ну ладно. Я пошел спать, а тебе пора бы уже на ночной уклад перейти. Завидишь чего странного — буди сразу.

Совенок молчал.

— Ну тебя. Хорошо, что у меня Маришка есть. Она-то жмурье всякое ко мне не подпустит.

Хруст.

Я вскочил, вооружившись.

— А ну, покажись!

Замахнулся. Вспомнил, что у меня в руках жмурья нога. Тьфу. Выбросил, схватил топор.

Опять что-то хрустнуло.

Чувствуя, что защиты не хватает, я потянулся к груди. Что? Где? Где оберег?

Вспомнил, что на валуне оставил. Скорее взял, накинул на себя.

Еще один хруст — прямо передо мной. На месте, где лежал оберег. Ровно по линии валун начал трещину давать, а внутри него что-то закопошилось.

— Яйцо… — сказал я и отступил, одним глазом следя за тварью, а другим ища веревку.