Вернулся я к болоту, когда солнце в зените встало. Весь путь вороны провожали смехом. Будь у меня лук да стрелы, перестрелял бы всех, приготовил бы суп.

Принялся очищать участок. Все, кроме заколдованной яблони, поддавалось топору — рубил я так, будто от полчищ вражеских отбиваюсь. Эх, заскучал по секире своей. Надеюсь, Еремей повесит в тронном зале и внукам моим показывать будет то, что от прославленного деда осталось. Но вначале пусть ею имя себе заработает. Усмехнулся. Как же, коль я врагов на все четыре стороны порубить успел? Да, тяжела задача у сына. Нрав горячий, а воевать не с кем. Вот пусть внуков и делает. В супружестве будут ему войны. Терпению и мудрости только в браке и научишься.

Ыть туда! Ыть сюда! Звук — что гром. С топором я управлялся неплохо, в пять ударов любое дерево отсекал и слышал, как плачет недобрый лес. Как стонет, когда хватаюсь за корни и выдергиваю кусты. Ничегошеньки не оставлю.

К вечеру собрал все у зыбкой поверхности болота и поджег. Не хотела зелень разгораться, долго сопротивлялась. Когда поддалась, я для интереса поднес горящую ветвь к яблоне. Как и ожидалось, не взяло ее пламя. Точно заколдованное.

Поужинал, посмотрел на работу свою, и душе приятно стало. Чище. Солнца нет, но завтра, когда объявится, обрадует меня и само обрадуется, увидев, чего добился простой человек. А может, не простой? Может, права хитрая Марфа? Может, я и есть богаты…

Щелк-щелк.

Поднял голову. Оказалось, совенок утащил кружку с отчеканенным Змеем Горынычем. Небось, за червя трехглавого принял. Схватил клювом за держак и бьет об ствол, потом клевать пытается.

— Эй. Кружка дареная, иноземная, работа ручная! Таких во всем царстве больше нет. Отдавай сюда!

Схватился за кончик ветки, шатаю — а совенок выше садится и продолжает дело свое.

— Ты дождешься у меня!

Поискал под ногами, чего б кинуть. Ударилась кружка об голову мою седую. Ахнул.

Поднял камень, прицелился… Совенок не двинулся, так и смотрел глазами разноцветными. Тьфу. Не ворона. Жалко стало, пришибу ведь. Вот бы, как нормальные совы, мудростью и хитростью отличался, но нет ведь. Сразу видно, тугодум.

На следующий день, как проснулся, сразу занялся делом. Негоже прохлаждаться на природе, тем более что нет ее тут. Все дикое, опасное и заколдованное. Хорошо, что оберег со мной. Вынул его, поцеловал и спрятал обратно. Как с колдовством близко соприкоснусь, загорится, предупредит, убережет. И Лизоньку уберег бы, да вот мне даровала, а могла сама носить.

Вышел я на участок и принялся землю топтать, на твердость проверять. Не простая ведь, хитрая, близка к болоту. Коль ученых мужей слушать, так многое тут вплоть до Солнцеграда болотом было, а стало быть, высыхает, и это хорошо. Меньше смраду будет. Но вот в чем беда: земля в Хвойном — добрая. Видел, все растет как надо. А тут — паскудная, неживая, да и мой участок ни туда ни сюда. Опасно стройку начинать. Но раз слово царское дал, буду его держаться.

Я починил лопату и принялся для основания дома траншею копать. Земля была липкая, что плохо, но лопате поддавалась — хорошо. Уже до колен в глубину дошел и прилично в длину выкопал, оглядываюсь, а там жижа собирается. Более того — земля из-под ног уходит. Правильно подумал я: очень она хитрая.

Отошел на другую сторону участка, вроде дальше от болота и, по уму, суше должно быть. Копаю, хорошо идет, но итог тот же. Пробовал еще и еще. С десяток ям выкопал — все одно и то же. На землях своих приказал бы котлован вырыть, чтобы вода вся там собралась, но болото почти безгранично. Не судьба мне по обычаю солнцеградскому дом возводить. Зато другой способ нашелся — более древний, дедовский. Решил на сваях дубовых строиться: гнить не будут, коль смолой смазать, затем закидаю участок камнями, утрамбую как надо. Коль нет твердой земли под ногами, так сам создам из камня и дубовых долек.

День потратил на то, чтоб десять повозок с речным камнем привезти. Беленький, гладкий, круглый и крепкий. Даже жаль было камень такой в этих местах топить. Будто родную землю предаю.

Продолжал я освобождать участок, насколько возможно, от жижи всякой, доходил до аршинной глубины — и камнями забрасывал. В углах выкапывал глубокие ямы для дубового основания, за которым в Хвойное мотаться пришлось.

Старик Серема опять с угрозами полез, хоть и признал. От Марфы держался я подальше: хитра староста, знаю, чего-то надо ей от меня, и, возможно, это как-то связано с тайной деревушки. Как меня видят, так замирают все, будто воры какие. Так и хотелось закричать, что ни к кому никаких подозрений и дел не имею. Но ведь так бы еще сильнее простолюд перепугался. Пусть лучше привыкают, как к дикому зверю, разок в неделю за прикормкой заходящему. Может, и сдружимся однажды, а может, и нет. В конце концов, я сюда за покоем пришел, а не за шумной компанией.

Купил пилу, поел, как обещано, в харчевне у Пети усатого и умотал. Дуб нашел небыстро. Дерево благородное, абы где не растет, тем более близко к болоту ядовитому. Извинился. Срубил, кое-как утащил. Хоть и стар я, но есть еще…

Щелк-щелк.

— Горите, чертовы пятки…

Увидел совенка над головой, узнал сразу по глазам разноцветным. Опять, небось, пакостничать прилетел! Я опустил дубовый ствол. Присел на него, выпил воды.

Совенок все смотрел.

— Чего надо?

Молчание. С ума схожу, что ли? Конечно, он будет молчать, совенок ведь. Сорвал я с дуба кору, чтоб его прогнать, — вижу личинок каких-то. Сжалился, собрал парочку и бросил птице:

— Ешь.

Посмотрел он на угощение, а потом на меня. Моргнул.

— Знавал я народец, что личинок этих объедением считает. Ешь, говорю.

Нет, не стал есть. Я взял личинку:

— М-м-м? — Клюнул носом. — М-м-м! Вку-у-усно. — Посмотрел сам на личинку. Тьфу.

Бросил ему. Совенок тоже клюнул разок, а потом проглотил. Зашагал, ей-богу, как человек зашагал ко мне. Глупая птица. Клюнул перед собой.

— Ан нет, не думай, что друзья мы теперь. Не-а. Пищу хочешь — вот. Добывай. Это мир. Тут тебе никто на блюдечке ничего не поднесет.

Птица посмотрела на меня, голову склонив.

— Кыш.

Отпугнул рукой. Схватил с рыком бревно тяжелое и потащил дальше. Так и набралось несколько бревен у меня под самые хлипкие места. Четыре угла — четыре опоры. Затолкал первое бревно. Четко вошло, в камень мой уперлось, все как рассчитывал. Второе, подлиннее, — тоже, не в камень, но в землю твердую. Постучал сверху булыжником — хорошо сидит. Третье оказалось мало, накидал под него еще камней — и тоже уперлось. Осталось четвертое. По расчетам моим, тоже должно было встать как надо.

Поставил. Стучу сверху, входит в землю хлипкую — и вдруг застревает на полпути. Что за дела… Стучу сильнее — не идет. Ну и хорошо. Видимо, уперся ствол во что-то твердое. Залез на него — шатается. Нет, так дела не делаются.

Сначала аз да буки, а потом науки.

Вытащил обратно. Нет, такой основы нам не надо. Основа царства — царюшка мудрый и суровый. Основа дома — твердый пол!

Вначале руками порылся — глубока жидкая преграда. Сунул лопату, вкопался — и слышу удар. Ага, твердое, точно булыжник какой. Звук сильный. Большой, значит, камень. Долго возиться придется. Сунул я руки по локоть в жижу — не двигался совсем. Да и взять не получалось — скользкий. Я огляделся. Надо бы в другом месте копать. А чего — шаг туда, шаг сюда?

Вылез из ямы — смотрю, как живая, жижею сразу заполняется.

— Горите, чертовы пятки…

Долго не думал, обратно прыгнул. Потому что отец учил: коль делаешь — делай правильно. По науке. У меня все отмерено как надо. Никакой камушек не помешает. Принялся копать вокруг него, да так быстро, как мог, чтобы жижа за мной не поспевала.

Смотрю — на краю стоит совенок.

— Чего смотришь? Воду хоть подай, — буркнул я.

А он лапой поддевает камушек, и тот вниз падает, а за ним бугром еще земля шмякается в жижу и капли мне в лицо.

— Ыть! — Я помахал лопатой, прогнал.

Принялся копать дальше, а камень, как назло, будто растет. Я и сам не заметил, как с солнцем распрощался. Нет уж, делом принципа стало узнать, каких размеров глыба, а потом и вытащу, конечно! Ровная такая еще, округлая, будто человеком сделанная.

Наконец добрался до истинных ее размеров. Поддел штыком лопаты, приподнял кое-как и понял, что опять поломаю древко. Привязал к Маришке находку да руками обхватил. Вместе попытались. Раскачали из стороны в сторону, а потом с рывка пошла работа. Совенок сел на камень и принялся команды отдавать:

— У-у! У-у!

Вытащили наконец. Валун оказался продолговатым, облепленным землей да болотной тиной. Будто груша окаменелая исполинских размеров. Еще и в пятнах, будто художник поработал.

— Вот так находка. Что скажешь? — спросил у совенка. Тот на клюв проверяет: щелк-щелк. — Твердая?

Ну ладно. Оставил как есть. Сил не было даже на вечернюю трапезу. На завтра решил приберечь пойманную куропатку и ушел спать, мечтая о том, как выстрою на землях смрадных свой дом и земля очистится потихоньку от гнилья. Однажды выгляну из окна — увижу родной Солнцеград и буду знать, что и там, и тут есть у меня кров. Правда, царского ложа у меня не будет более никогда, но приличную кровать любой достойный человек обеспечить себе обязан. Хороший сон — это все для человека, силою и умом пользующегося в делах своих.

— У-у.

— Спать надо мне. А не тебе, глупая птица. Ты ночное существо. — Совенок все смотрел, моргал. — Ночное, говорю. Это значит, днем спишь, ночью охотишься, а я наоборот. Понимаешь?

Щелк-щелк по дереву.

Усмехнулся я сам себе. Вот как быстро в дурь ударился. Еще недели не прошло в одиночестве, а уже со зверьем речи веду.

Закрыл глаза. Слышу хруст. Встаю, оглядываюсь. Меня этим не удивить. Всегда знал, что тут всякое привидеться может, лес голову дурит. И все же…

— Есть кто в лесу?! Лучше выходи! Знай, что сплю я все равно что с открытыми глазами! А уж как управляюсь оружием, тебе лучше не знать!

Никто из лесу не ответил.

— Так-то.

— У-у. У-у.

— А ты насекомых отгоняй от меня, — отдал наказ совенку. — Хоть какая-то польза от тебя будет.

И уснул.

Наутро водрузил я на обоз свою находку и повез не спеша. На каждой версте останавливал Маришку: давал отдохнуть, воспоминаниям лихим предаваясь, в которых я врагов жизней лишал. Государей свергал, царские стены крошил и земли вражеские пламени предавал.

Добрались до Хвойной. Вновь окружили сельчане взглядами недобрыми. Не понимали, что нет мне дела до них.

— Где Марфа? — спросил я у первой встречной бабули. Та не ответила. — Немая, что ли… Эй, — подошел к лавке, в которой овощи брал. — Мальчик! Как тебя, хилый с именем храбрым… Где Марфа, староста ваша?

Он посмотрел на дом.

— Там живет? — Не ответил. — Чего с вами такое…

Подошел к избе, постучал в дверь.

— Марфа, это я… Буря! Ты дома?

— Это что? — Я оглянулся. Марфа, стоя за спиной, указывала пальцем на валун.

— Это…

Она быстрым шагом подошла к нему и начала со всех сторон изучать. Залезла на обоз, постучала по нему, ухо приложив, и все это, пока я пытался рассказать, как нашел эту штуковину.

— …и вот так вот, — завершил я.

— Чего говоришь? — Она приложилась ухом теперь с другой стороны камня.

— Ничего! — обиделся я. — Копал-копал и нашел. Вот. Показываю.

— Зачем копал? Где?

— Дом строю себе на болоте.

Марфа ловко спрыгнула с обоза, взглянула на меня, глаза свои зеленые сузив.

— Дом, значит, строишь?

— Да.

— На болоте.

— Да.

— А знаешь историю недобрых мест этих?

— Колдовство, девять ведьм. Все знаю.

— Не боишься?

Я пожал плечами.

— Кого бояться-то?

— Вот оно что, — закивала она. — Чего это богатырю зла всякого бояться, да?

— Ну… да. — Я даже как-то опешил. Чего это она в наступление пошла? Когда успел обидеть?

— Не знаю.

— А?

— Не знаю, говорю, насчет вот этого. — Она указала на валун. — Очевидно, камушек.

— Камушек? Маришка бы камушек таких размеров сюда не дотащила. Смотри, он по пояс тебе, да и я, каких бы богатырских кровей ни был, камень этот тоже бы не поднял. Это что-то другое.

— Тогда картошка какая иностранная или репа. Раз в земле нашел.

— Репа… чего мелешь? А, шутки опять шутишь, — отмахнулся я. — Я, вообще-то, не к тебе. Есть у вас знахарка?

— А знахарка тебе зачем? Ты ведь сам борец с колдовством.

— Ну или не знаю, мудрец какой? Кто-нибудь есть умудренный опытом жизненным, на все вопросы ответ имеющий? У нас в Солнцеграде всегда был такой, чтоб за советами к нему обращаться.

— То, что у вас есть, не значит, что и у нас должен быть, — уколола она меня.

— Как это? Они ж везде бывают! В каждом городе и деревне. И у вас должен быть мудрый старик с бровями густыми и посохом. Или старуха скрюченная.

— Да не бывают они везде. Где-то, может, и бывают. А где-то не бывают. Ты Серему спроси. — Староста кивнула на умалишенного. — Он у нас точно умудрен опытом.

Услышавшие наш разговор рассмеялись. Серема тем временем что-то серьезное с подсолнухом обсуждал. На миг мелькнула у меня мысль объявить смердам, с кем они разговаривают. Всех на колени, да и отхлестать плетью. Да вот житья потом мне не будет. Станут в ряд выстраиваться, только на горизонте седую макушку мою завидят. А еще хуже, коль с дарами начнут захаживать на участок мой. Нет-нетушки.

— Ну, хорошо, люди добрые… — процедил я. — Смейтесь. Ноги моей здесь…

— Да стой ты, — залепетала Марфа, мигом переменившись. — Вон там, — указала на избу, — травница наша живет. Шушей звать.

— Будьте здоровы, — пробурчал я и повел обоз к травнице.

Та вышла из дому и тоже закружила возле моей находки, что-то шепча себе под нос, принюхиваясь. Странная была, и пахло от нее резко, всеми зельями разом.

— Это что-то… это что-то… Хм. — Замерла. Побежала в избу, вернулась с молоточком, постучала, собрала в бутылек серый песочек от находки, показала мне. — Изучу. Пока ничего не могу сказать.

Прежде чем уйти, остановилась, уставилась в мои глаза.

— Усталый ты какой-то… кем бы ты ни был.

— Работаю каждый день. С утра до ночи.

— Нет. Ты весь какой-то судьбою битый. Руку покажи-кась.

Я с недоверием протянул руку ладонью кверху.

— Хм… да уж, да уж.

— Так ты провидица?

— Не-а. Они коль и есть, то будущее видют.

— А ты?

— А я общий рисунок понимать могу.

— Чего рисунок?

— Годов всех твоих.

Я сам посмотрел на все линии на ладони, и так и сяк — черточки да треугольники, мозоли да тертости, шрамы да…

— Тяжелый он у тебя. Рисунок.

— Это как?

— Бед всяких полон. Ударов судьбы. Такой руки никогда не видывала. Коль столько пережил, силен, значит, не только телом, но и духом.

— Силен, — без ложной скромности сообщил я.

А вот смерть Лизоньки почти поломала. Чтоб в горе не утонуть, объявил я войну всему колдовству, что на землях моих осталось. А потом еще и нового врага подыскал для военного похода и отвлечения мыслей.

— Но ты смертный. Помни об этом и о том, что силушки твои не бесконечны.

— Да все уже, бабка. — Я залез на обоз. — Свое отвоевал. Не будет у меня в жизни никаких перипетий. Теперь только я и дом мой.

— Ах не скажи, не скажи, — улыбнулась она беззубой улыбкой. Я отвернулся и направил Маришку в лес. — Я ведь сказала, я вижу всю картину. Вот ты себя Бурею зовешь, а на руке другое имя написано.

Я хотел спросить какое, но не стал. Конечно же, если там и написано, то мое имя — имя царя — Владислав. Но назвала она другое:

— Вереск. Ждет твое сердце, и без того израненное, укол, и не один.

Вереск? Я развернулся, но ее уже не было на крыльце. Вереск. Так меня назвали при рождении. Неужто знает она меня? Иль колдовство все это? А ведь, по добру, было бы верно сообщить в Солнцеград о бабе подозрительной. Может, она и не промышляет колдовством, но что-то с ней не так.

Вереск.

Отец хотел дать хорошее звонкое имя, но родился я слабенький. Считалось, что умру, и было бы хорошо уже о следующем ребенке задуматься. Но и мать моя тоже умирала, не оправившись после тяжелых родов, и перед смертью сказала: какое бы имя мне ни дали в будущем, сейчас меня, как и растение, что, сколько ни топчи, продолжит расти, будут звать Вереском.

Отец согласился. Многих лекарей привозил он со всего света — показать сына хворого. Каждый пробовал свое: зелья, заговоры, руны, обряды. Ничего не сработало. Тогда какой-то восточный мудрец сказал, что имя у меня неправильное. Не слыхал он такого имени, хоть и повидал мир. Отец чуть было не лишил его головы. А я, как верескова трава, продолжал держаться за жизнь и пускал в нее корни, все глубже и глубже, пока не окреп. Мог и Вереском остаться, но после первого году стало понятно, что дух во мне больно могучий. Силе моей проснувшейся и нраву бойкому нужно было имя под стать. Вернул отец восточного мудреца и сказал, что теперче сын готов к нормальному имени, и поведал мудрец, что сотни лет народы наши воевали, пока не пришел с земли русской богатырь. Войне он предпочел мир и остался в краях тех оба народа оберегать. И звали его Владиславом.

Вереск — трава неправильная, но сильная, растет там, где другие не растут. Чем не я? Вереск — трава полезная, и я тоже много полезного для народа сделал. Вереск — трава упрямая: растопчешь — снова вырастет. Да и я всяку войну до победного конца доводил, даже уступая в количестве заточенной стали. Вереск — трава красивая, ну тут уж ладно. Может, и был я когда-то красив, да морщинами и шрамами покрылось лицо.

Эх. Не знаю, но Вереском я был лишь год от роду, а потом Владиславом стал. После успехов на поле брани добавилось к имени Непобедимый. Буря. А теперь и не знаю кто.

Слез с обоза, извинился перед Маришкой за то, что на старости лет заставил два валуна — и себя и этот — тащить. И повел не спеша за уздечку.