Отряда не было. Ни под деревом, ни вокруг него, нигде. Ни совы, ни зверя, ни жмура, ни Маришки. Бросился я на поиски, и особенно темная ночь мне в этом совсем не помогала.

— Клюв? Чудень? Мурка? Маришка? — вопрошал я во все стороны. Побивая кусты, пробирался все глубже в лесок. Нога саднила, ругалась, что отдыху обещанного ей совсем не дал. — Будь проклято все колдовство этого мира…

Что-то царапнуло щеку, что-то укололо в зад, что-то укусило в шею, а что-то с писком комариным полезло в ухо. Выбрался на другую сторону зарослей. А там чисто поле, и по нему зверь бежит, держа во рту черепушку знакомую.

— Чудень? Чудень! Нет! Нет, верни голову!

Зверь прибежал ко мне, что-то прорычал с набитым ртом, боднул меня радостно — и опять на холм. Там и скрылся.

— Чудень! Я тебе устрою!

Прокричал это и тут же вижу: летит с той стороны холма в мою сторону опять черепушка, падает прямо под ногами. Повернулась ко мне, и рот даже как-то открылся, чего-то попытался сказать. В небе над нами замер Клюв.

— У-у!

Опять прибежал Чудень. Схватил черепушку — и на холм. Поднялся и я кое-как за ним, а на той стороне нашел озеро круглое. Из него Маришка лениво воду пила и хвостом мошкару отгоняла. Клюв по спине ее туда-сюда расхаживал, помогая как мог.

Мурка получил черепушку. Указал пальцем Чуденю на землю под ногами. Тот покачал головой. Мурка опять пальцем тычет. Зверь сдался, спрятал голову в траву. Мурка осмотрелся, выбрал новую сторону и швырнул черепушку в кусты. Чудень принялся оглядываться, принюхиваться. Зарычал на безголового жмура, а тот руками в стороны разводит.

Забегал вокруг озера зверь, залаял на Клюва, тот взлетел и указал направление. Таким образом не без труда черепушка была найдена и вернулась опять к мертвяку.

— Веселитесь, значит, — сказал я им, спустившись к озеру. Обнял Маришку. Рассказал о происшествии нашем. Остальные тоже послушали, согласились, что дело сложное и пока непонятно как разрешимое.

Уложил Маришку и сам рядышком на ее боку прилег. Сколько таких ночей на воздухе провели, сколько любовались звездным небом… Ух и обижался на меня мой боевой конина, что в бой иду с ним, а по душам хлопочу с нею.

Прилетел Клюв, залез на мое пузо, когтями место себе подобрал на рубахе и уснул. Чудень тоже полез в объятия, отодвигаю, а он опять ко мне. Не было сил с ним бороться — оставил. Один Мурка остался как обычно: то на Луну глядит, то в ее отражение.

Вылез язык раздвоенный из пасти Чуденя, лизнул меня прямо в лицо и спрятался.

— Ух, Создатель, дай сил и терпения. Что за отряд мне достался в последний мой поход… Эй, Мурка!..

Он повернулся ко мне.

— Не люблю я колдовство. Проклинаю его, всю жизнь изничтожить пытался, где бы ни встречал. Колдовство есть зло. Понимаешь?

Он потер подбородок, в точности мой жест повторяя, и кивнул.

— И тебя тоже, будь возможность, пришиб бы не думая. Потому что… ну умер ты уже. Понимаешь? Умер.

Кивнул.

— Место тебе под землей, в покое находиться. А сейчас душа твоя, небось, в небе мечется, не может понять, чего тело дуростью мается. Понимаешь?

Кивнул.

— Так что ты не обижайся, что убью тебя в конце пути. Это для твоего блага. Чтоб покой обрел. Закопаю тебя как надо, хороших слов над могилой твоей скажу и цветов посажу там же. Ну и чего лукавить: много горя колдовство сделало мне. Сердце в клочья разбило. Вот, собрал обратно, во что получилось. Так и живу.

Ох, накатил же сон на меня. Громко зевнув, я потянулся, насколько живность вокруг позволяла.

— Это чего у тебя? — спросил я, увидев на Муркиной ноге голубую ленточку, точно с платья нашей старосты. — Это Марфа для красоты?

Он кивнул.

— Ты с ней будь осторожен. Дел сердечных к такой женщине лучше не иметь. Не потому, что я к ней… Нет. — Нехотя представил образ ее. Стройная красотою своей, звонкая смехом и умом острая, а зеленые глаза будто хищные. — Хоть она и красивая баб… женщина… или девица, не поймешь, сколько летов ей. Все равно нутром чувствую я их, Мурка. Хитрость ее всего остального пуще. Не лань она, а лиса. Делает все ради деревушки своей. Чего хочут уши твои, то скажет. Как твои глаза захотят, так и посмотрит на тебя. Нас с тобой, мужиков, этим не взять. Мы должны думать головой, — ударил я легонько кулаком по траве. Клюв открыл один глаз, глянул на меня и дальше засопел. — Кхм… Мурка. Прости за вопрос такой. Ты ведь мужик?

Он посмотрел на меня, склонив черепушку.

— Ну, так-то сразу и не разберешь. Отличительных черт на костях не разглядеть ведь. Так мужик?

Он настойчиво закивал, а я выдохнул.

— Фух… Прости. Я на всяк пригод уточнил. Забудь. Но помяни мои слова о старосте нашей. С ней нужно ухо востро. С каждой женщиной. И нам, мужикам, надо держаться вместе, хоть и в планах моих найти способ умертвить тебя. Не обижаешься?

Мурка пожал плечами.

— Спасибо, что не обижаешься. Я вздремну на полчасика. А ты наш сон охраняй.

Только закрыл я глаза, как услышал со стороны деревни едва слышное:

— Буря…

Открыл глаза. Мурка, рядом стоявший, уже на той стороне озера. В мою сторону бежит. Да и Луна немного отойти успела.

— Ух, пустой котелок! Уснул!

— Буря! — опять голос женский.

— Так, всем оставаться тут! — отдал я приказ и побежал на холм.

— Буря!

— Марфа! — крикнул я в лесок, за которым стояло Зеркальное.

Нырнул в заросли, отбился от паутины и кустов колючих — и вижу Марфу, а она еле стоит на ногах, за деревце держится. Поднимает на меня глаза свои зеленые, а они словно горят звездами.

— Помоги, Буря…

— Иду! — остановился, призадумался. — А чем докажешь, что ты это ты?

— Да я это, старый дуб! — рявкнула она на меня. — Помоги…

— Не верю! Чего знаешь про меня, о чем остальные не знают?

Глаза у нее затуманились вдруг, сонными стали, а потом она сказала:

— Лизоньку свою любишь больше всего света. Да нет ее больше… Сгубили ведьмы… отравленным… яблочком…

И упала как неживая.

— Марфа! — Поднял я ее и понес в деревню. — Марфа! — Споткнулся и сам упал, еле сдержал крик, как ногу больную свело. — Марфа…

— Буря… — выдохнула она, очнувшись ненадолго. — Навь эта всех женщин песней усыпляет… а мужчин с грешком на душе к себе заманивает…

Больше ничего не сказала — уснула. Доковылял с нею до деревни. Упал на колени. Смотрю, а там, на мосту, что-то белое, словно облачко в платье, извивается да песню поет. Прислушался. Красиво, очень красиво, но не настолько, чтоб глупцы ради этой нави в речке топились!

Нашелся один дурак — Петя, — вышел из «Пчелки» и пошел к мосту, песней опьяненный.

— Эй! Эй! Не иди! Петя! — крикнул ему я. Не услыхал, точно околдован.

— Петя! Петя! Стой, дурак! — крикнул еще кто-то, высунув голову из дома. Из ушей у этого мужика торчал мох.

— Прости, — сказал я и опустил Марфу на траву.

Заковылял к мосту, но далеко было. Никак не догнать. Никак не успеть. Не спасти глупого неженатика! Ох, говорил же, что никакой не богатырь я!

Вдруг вижу — из трактира выбегает Перепейка с инструментом своим. А в глазах певуна трусливого огонь разгорается. Наш огонь, воинский!

Запела призрачная красавица еще громче:

Храбрости поднабравши неведомо откуда, нагнал певун Петю, уже на мост вступившего.

— Вот я, Аленушка-а! — Перепейка ударил по струнам. — Вот он, твой! Вернулся я к тебе.

Остановилась песнь обоих.

— Голос… — произнесла красавица, забыв о Пете.

Тот очнулся, огляделся по сторонам, пробормотал: «Ох, говорила матушка, вовремя женись», — и пополз обратно к трактиру.

— Ангельский голос… это ты?

— Я, — кивнул Перепейка.

— А где локоны твои, что ожившие волны?

— Черти вас… — буркнул он, а потом запел: — Увя-а-а-али от сердца разбитого…

— И округлостей в теле больше стало.

— Все то же са-а-амое. И седина, и поясница скрипучая, и общая красивость, все из-за мук по тебе таким стало, — заверил он. — Не мог без тебя более. Вернулся.

— Если это ты, то докажи. Помнишь мне обещанное?

— Да. По-о-о-омню. Много путешествовал и вернулся. Принес с собой лу-у-у-учшую песнь.

Я подошел ближе. Действительно навь, или призрак по-ихнему. Красавица, сквозь которую можно было все разглядеть, парила в воздухе, будто на волнах. Вот уж кошмарное диво.

— Тогда спой и, коль той самой окажется песнь, верну речь простую тебе да стишное согласие.

— Это что? — спросил я.

— Рифма, — процедил Перепейка не оборачиваясь.

Потянулись пухлые пальцы к струнам, и заиграла мелодия, но не такая, что всегда была. Не развеселая, а болью переполненная. Такая, что на душу ложится и раны вначале вскрывает, а затем по-новому лечит. Перепейка усмехнулся и сказал:

— Я двадцать ле-е-е-ет искал песню, а нашел ее в самом конце пути-и-и-и.

Начался танец пальцев его по струнам гуслей, а потом и слова полились. О дураке одном, что меч свой закопал, чтобы зажить праведной жизнью. Все, чего хотел он, это оплакивать женушку свою и с именем ее на устах тихо помереть незнамо где. Но куда б нога его ни ступала, там его приключение ждало. Знал он, что влюбленная в него матушка-Судьба в игры играла с ним, что за ниточки дергала, а мир вокруг него ходуном ходил. Но дурак упрям оказался — всегда сворачивал в другую сторону. Сам пытался судьбу свою ковать. Да не понимал он, что и это тоже ее план был. Что каждый поворот на каждом перекрестке его жизни — ее воля, сколько б ни ломал он голову о верном решении. И понял лишь в конце пути своего, что не переиграть Судьбу, и впервые в жизни смехом громким рассмеялся, но горечи в том было больше, чем радости. Обрадовалась мать-Судьба победе своей, тоже рассмеялась и показала ему, как легко им управляла — увидел он нить прозрачную, что от груди его к небу тянулась. Схватил нить — и перерезал ее, разрушив планы смеявшейся. Под горький ее плач освободился и, обрадованный, собрался жизнь дожить в одиночестве, никем более не ведомый. Да вот, большой путь проделавши, оглянулся и увидел, что друзей вокруг много завелось и не видать ему теперь мук одиночества искомых.

В последний раз поддев струну, Перепейка закончил.

Призрачная красавица замерла, будто пробуя историю на вкус. Она молчала, а вот мне было что сказать, да только ком в горле не позволял. Подкрался певун к сердцу каменному и вдарил молотом, так что треснуть было готово. Много чего сказать мне хотелось, но вырвалось только:

— Нет у меня никаких друзей.

— Эта история о тебе? — спросила красавица. Я промолчал. — Ты… твое сердце свободно. Подойди же ко мне, — пропела она.

— Мне и тут хорошо, — ответил я, не вступая на мост.

— Как… как ты слышишь меня, но не исполняешь моей воли? Твое сердце… ты потерял любимую и не взял никого вместо нее?

— Нет.

— Почему? Рана твоя стара. Нет любимой уже многие годы рядом… Ты все еще любишь. И не отпустил.

— Люблю. Пуще всего на свете, — сознался я.

— Сколько боли в тебе… Как жаль мне тебя. А хочешь, я ею обернусь? — спросила она и сделалась Лизонькой. Такой юной, такой светлой, будто из воспоминаний моих со свадьбы нашей.

Невольно поддался я чарам и пошел к ней.

— Буря… — прошептал Перепейка.

— Я ею быть готова для тебя, — спела неЛизонька ее голосом. — И ночи коротать с тобою, твоей любимой быть.

Оказался я рядом. Потянул руку к ее щеке. Ее красота. Ее глаза. Все ее. Да только Лизонька эта не моя совсем. А потому вытер я слезы с щек своих и сказал:

— Прости, красавица. Жаль мне тебя… Очень. Но сердце мое ей отдано до самой смерти, и надеюсь я на одно: что встретимся мы когда-нибудь вновь.

Улыбнулась красавица, а потом сказала:

— Да… Она твоя. И песня эта тоже твоя. А не моя.

Обернулась обратно в Аленку, в навь. Толкнула меня в грудь, а я умудрился пролететь рядом с певуном и в траву завалиться. А Навь зарычала на Перепейку голосом таким, что будь тут драконы, и те сбежали бы:

— Где моя песня?! Ты обещал! Столько лет… столько душ изгублено, пока ты землю ногами отмерял! И у тебя не нашлось ни одной песни для меня?!

Ох, потянулись к деревушке тучи темные. Завыл ветер. Закапал дождь каплями мерзлыми. Молнии вдарили по деревьям, мигом пламя разжигая.

Бросил Перепейка инструмент свой под ноги призрачной красавицы, развел руки в стороны и склонил полысевшую голову, готовый к погибели. Хороша получилась песня первого поэта земли нашей. Но мне та, что обо мне, понравилась больше.

— Пусть будет последней песней эта-а-а — песня про нас с тобой, Аленушка моя. Коль не нравится — можешь и уби-и-и-ить.

Улыбнулась Аленка. Развеялись тучи — ни дождя, ни ветра словно не было совсем.

— Выполнил ты обещание, — сказала она. — Верну тебе дар твой. — Взяла за сюртучок щегольской Перепейку и потянула в объятия. — И принимаю предложение твое.

— А? Какое предложение? — встрепенулся он.

— Будем любить друг друга вечно. Сочиняй же мне до скончания времен стихи с правильным стишным согласием и в песни оборачивай! Решено. Отправишься за мной ты в потусторонний…

— Буря! Буря, спасай, губят! — завопил Перепейка.

— Горите, чертовы пятки… — пробурчал я, встал кое-как и побежал спасать певуна.

Призрачная красавица оттолкнула своего любимого и схватила меня за горло, да так, что подняла от земли, а потом взмыла со мной и через мост в речку устремилась.

Ударился головой о воду, а как только пришел в себя, понял, что ухожу все глубже и глубже незнамо куда, ведь не было такой глубины в речке этой. Не мог я освободиться из рук призрачной более не красавицы — то было нечто страшное, тварями такими пугали нас царские кормилицы, когда непослушными были мы.

И сил моих не было сопротивляться ей.

Принял смерть свою как есть, глядя на темневшую луну. Ничего меня не держало в мире этом. Одно жалко — отдал жизнь за дурацкого певуна. Ведь мог хотя бы кузнеца спасти.

Как жизнь закончишь, так и запомнят.