Когда глаза открыл, увидел над собой жителей Зеркального. И мужчин, и женщин.

— Живой, кажись, — сказал Петя.

— Живой богатырь! — обрадовался Пивола.

— Живой герой! — добавил Никола слово, мне не знакомое.

Когда мир на свои места встал, я приподнялся и спросил:

— А чего случилось? Вроде тонул вниз, а оказался вверху.

— О, я вам сейчас все расскажу! — объявил Петя и полез на мост. Всех жителей Зеркального собрал вокруг себя. — Одни из вас спали околдованные, другие струсили и в домишках попрятались. Я тут был и все видел! Буря схватился с призраком красавицы и в речку упал. Вижу, топит храбреца нашего, гадина. А потом как из лесу выпрыгнет дьявол какой-то косматый, в речку как нырнет и тебя вытащит! Ох же страшнючая тварь была! А еще я, кажись, мертвяка видел. Призрак разъяренный схватил его и давай топить, а мертвяк все всплывает и всплывает, как бревно. Устала возиться с ним и сбежала, а тварь за нею погналась в лес. А потом вспыхнуло оттудова что-то такое, будто пламя, и не раз. И услышал я в голове ее голос, обещавший, что больше не сунется к нам, этой тварью оберегаемым.

— И я услыхал такое в голове!

— И я! — заговорили мужики.

— Думается, сбежала навсегда! И проснулись все! — завершил историю Петя.

— Я тоже тут был, но ничего такого не видел! — громко произнес Перепейка. Именно что произнес, а не пропел, и оттого удивился так, что слезы из глаз потекли. А потом, взяв гусли, заиграл и запел:

Рассмеялись все от песни, да и сам он обрадовался, что стишное согласие на язык вернулось. И никто более Чуденя и Мурку не упоминал.

Подлетел ко мне Клюв и сел на плечо.

— У-у!

— Знамене! — закричал какой-то старик с посохом. — Необычная совушка! Благородная, на плечо присела! Рыжая!

— Знамене! Знамене! — обрадовались все.

— Рыжая? — Смотрю, да вроде какой был, такой и остался Клюв. Ну, с тремя рыжими перышками на голове. Всегда были. — А где Марфа? Марфа!

— Жива твоя дочурка! — ответил кто-то из толпы.

Поднялся. Заныла нога, будто стрелою пронзенная. Растолкал я толпу, вижу, сидит Марфа там же, где я ее оставил.

— Храбрец! Молодец! Удалец! — провожали меня возгласами, по рубахе мокрой хлопая.

— Марфа! — вырвалось будто из груди.

— Вижу, ты справился, — сказала она. — И сам не погиб.

— Если хочешь знать, я ничего не сделал. Это певун и все остальные.

— Мы видели все ее глазами. Для всех, кто уснул, это был будто ее сон.

Я протянул ей руку.

— Примешь помощь богатыря?

— Себе помогай. Еле ходишь, папонька.

Не взяла за руку. Сама встала.

— О, привет, красотуля, — она взяла на руки Клюва.

— Знамене! Знамене! — продолжал старик с посохом.

— А это кто? — спросила Марфа.

— Говорил тебе, женщина! В каждой деревне бывает старик с посохом, опытом жизненным умудренный. Это, видимо, ихний.

Вернулись в «Пчелку». Слушали сказы местных, потом песни Перепейкины, от пережитого совсем спивающегося. Не останавливался его рот — все сочинял да сочинял рифму.

— А как ты ее потом! Вот так и вот так! — мял какой-то мужичок передо мной свою накидку из козьей шерсти. — И победил! Я не видел, но знаю, что так и было оно!

— Так и было, — кивнул я.

— Того и гляди, к утру сменят название деревне. И не Зеркальным будет, а Буревым, — усмехнулась Марфа, но улыбки на лице ее не было. Даже я взбодрился больше обычного, а она, наоборот, в задумчивость канула, с тоскою перемешанную.

Пока она в окошко глядела на ночь особенно яркую, я вдруг захотел взять ее за руку, крепко сжать, успокоить. Только потянулся, а она разворачивается. Успел кружку взять и допить то, что на донышке оставалось, будто так и задумывал.

— Почему со всеми не празднуешь? — спросил я.

— А чего праздновать?

— То, что морок спал. Что призрак красавицы иль навь сгинула. Что никто больше топиться не будет.

— Глупые мужчины сгубили девицу из-за дел сердечных, а когда вернулась душа неспокойная за местью, — и ее сгубили. Так получается. Видишь ли ты в этом справедливость?

— А чего делать оставалось? Дать ей всех мужчин утопить? Да черт бы с изменниками, но обычных холостых зачем? А жен разлюбивших? Жизнь ведь сложнее. Не всегда получается то, что на душе, в порядке держать. Ну, ушла любовь. А что делать — топиться в объятиях нечисти?

— Любовь, Буря, что костер. В него дрова подкидывать иногда надо. Тогда не уйдет никуда. И в чужой постели случайно не окажешься.

— Ты меня, женщина, делам сердечным не учи. Что-то не вижу я ни мужа твоего, ни очередь из желающих. Деревенское дурачье глазки тебе строит, покуда не знает, какой бываешь, когда рот открываешь. Мигом все разбегутся, и красота твоя не поможет. Откуда тебе-то знать, что там на душе у тех, кто судьбы свои в одну косу сплел? Как выйдешь замуж, проживешь летов двадцать хотя бы в любви и здравии, детей наделаешь не меньше пяти и воспитаешь их как должно, вот тогда и поучай делам любовным.

— По твоему ответу и видно, что ничего не понимаешь. А если любимый мой умер со всеми нашими детишками? Что тогда скажешь?

Я замолчал.

— Чего? Не подумал о том, что и у других горе может быть?

— Прости, Марфа, — проронил я и отвел глаза. — Мне очень…

— Нет у меня любимого и никогда не было. И детей тоже. Но то, как ты говоришь, как любой ценой ранить пытаешься, будто нет на этой земле мнения важнее твоего, будто ты царь, а все мы твои прислужники… Вот что я показать тебе хотела. А что до женского сердца — оно как цветок. Наступишь и не заметишь, как погубил. Вот так вы, мужчины, сердца наши и губите. И Аленки этой погубили. И других глупых девиц.

— А может, и мое сердце сгублено, — обиделся я незнамо на что.

— Да как же такое сердце сгубишь! — усмехнулась она. — В этих местах девичье сердце розою называют. Ты такого цветка небось никогда и не видывал, не говоря уже о том, чтобы дарил любимой. — Она встала из-за стола. — Дарил?

Я промолчал. Взгляд мой по трактиру побежал. Пытался я вспомнить, дарил иль нет. Ну, к черту цветы. А что дарил? Какими дровами топил любовь нашу? Иль все она — Лизонька — за двоих работу делала? И подарок… Я потянулся к оберегу.

— Про розу в груди женщины я тебе сказала. А про камень внутри тебя сам догадайся!

Остановилась песнь Перепейки, народ радостный замолк.

— Губишь и губишь душу за душой. Знаешь что? Твое сердце — не камень, а тоже цветок. Вереск, — назвала она мое первое имя. — Точно вереск! Топчи, сжигай, с корнем вырывай — ничего, заново прорастет! И хорошо тебе жить в таком мире, полном жестокости разной. С таким-то сердцем — спелся и по нему остальные сердца меришь!

Ушла наверх, взглядами удивленными провожаемая, и хлопнула дверью в комнатушку свою.

А потом ворвались в Пчелку в обнимку два братца-старосты Пивола и Никола и давай всех на праздник единения Зеркального зазывать. Остались последними в трактире я и Перепейка. Он, весь запыхавшийся и пьяный, с оханьем встал со стола, подошел ко мне и запел:

— А чего-о-о раз… прости, привычка. — Он прочистил горло и спросил по-обычному: — А чего разругались?

— Идем на праздник смотреть, — сказал я, и вышли мы.

— Я тут одно место присмотрел, — произнес певун и повел меня к главному дому на этой стороне — Пиволиному.

По лесенкам нехитрым взобрались прямо крышу, а там парочка целованием занималась. Увидев нас, девчушка взвизгнула и, прихватив молодца за руку, сбежала вниз. И остались мы с ним вдвоем смотреть на то, как костер огромный разжигают вновь сдружившиеся жители. Там к ним и Марфа присоединилась. Очень веселой она выглядела. Ну и ладно. Удел женщин — вот так топтать нас, а потом, будто и не было ничего, веселью поддаваться.

— Чтоб с женщиной разругаться, других причин не надобно. Только того, что они женщины, уже хватать должно, — ответил я на его вопрос.

— Ах, если бы знать, что у женщин в головах творится, — тихо запел он, прикоснувшись к струнам гуслей.

— Нет, — отрезал я.

— Я подумал, что сейчас пришла лучшая пора для песни о любящих сердцах.

— Каких еще любящих сердцах?

— Ты не обижайся, Буря. Я с вами некоторое время уже нахожусь, и показалось мне, что тут все понятно.

— Что понятно?

— Что пара вы правильная с нею.

— Ты пьян и устал, вот и глупости мелешь. Никакая мы не пара. Мы как солнце и луна.

— Ну так солнце и луна бытийность нашу в порядке держуть. Они часть общего плана Создателя. А если скажешь «вода и огонь», то огонь обновляет землю, а вода затем ее оживляет. Тоже часть плана получается. Какие угодно противоположности подбери, все равно так окажутся. — Он сплел пальцы обеих рук. — Может ли так статься, что ты и Марфа тоже часть Егошного плана?

Не нашел ответа. Но даже если и так, даже если и было в этой женщине что-то такое, что заставляло меня на миг лишний взор на ней задержать, даже если прав певун был о том, что очень мне хотелось понять, что в голове ее творится, все равно обет я дал. Пусть все остается как есть. Есть у меня причина держать свое при себе. И причина эта — Елизавета Ясная, царица, женушка моя.

— Ты ведь знаешь, почему Аленка твоя меня не околдовала песнею своей? Хоть и не женат я.

— Любишь потому что Лизоньку свою?

— И нет места в этом сердце ни для кого.

— А ты не подумал о том, чего б тебе любимая твоя желала? Хотела бы она, чтоб ты до конца времен своих обет безбрачия держал? Чтоб больше ласки женской не познал? Без нее да без детишек-внуков совсем ведь, — он указал мне на грудь, — зачерствеет вересково сердце твое.

Я посмотрел на Марфу, замершую в толпе. Она, словно потерянный ребенок, искала кого-то. Оглядывалась. Может, это и был тот самый момент, когда я должен был с крыши на всю деревню крикнуть имя ее. Побежать к ней, обнять. Может быть… А может, и нет. Может, солнце, а может, луна. Может, огонь, а может, вода. Может, и создают они бытийность вместе, но каждый свою работу делает, и вместе в одном месте они не бывают. Кто-то кого-то погубит.

— Может, и прав ты, певун. Да вот много я дел не лучших поделал в жизни этой. Не хочу еще один грех на душу брать.

— Да какой же тут грех? — усмехнулся он вопрошающе. — Счастье себе и другому человеку подарить?

— В жены взять одну девицу, когда каждую ночь другая снится, — ответил я. — Женушки умны, хоть порою для услады мужей глупышками оборачиваются. Знают они, когда в душе твоей чего-то нет. Через глаза, как с грамоты, читают. Лизонька моя такой была. И в Марфе это свойство тоже вижу. Умна она, хитра и зубаста, и нет на нее похожих за тысячу верст. Все сразу поймет. Не простит она никогда мне, если узнает, что не могу перестать другую любить. Вот тут оно все расписано, — я указал на грудь с горящими лунным светом рунами. — Кара моя — людей любимых терять, а самому дальше жить. И так пока не найдется правильной остроты меч в руках избранных. И закрою я глаза, а на устах моих будет имя не той, что слезы льет по мне, а Елизаветино. Не готов я такое зло делать с ее сердцем.

Перепейка кивнул, и мы замолчали. А там, внизу, народ зеркальный костер разжег, взялся за руки и стал хороводы вокруг него водить да песни замысловатые петь.

— Буря.

— А?

— Вы же скоро уйдете?

— Уйдем.

— Пока не ушли, может, расскажешь историю свою, чтобы я нормальную песнь о тебе сочинил? А то все придумываю и придумываю, чего было и чего не было.

— Зачем тебе моя песнь?

— Вдруг случится такое, что не вернешься с Большого военного похода? Вдруг погибнешь?

— Ну, коль суждено, погибну, — пожал я плечами.

— Так ведь и забудут тебя, Буря. А я много ходил по землям разным. Много всего видел и слышал. И нутром своим чувствую, где хорошая история скрыта. — Он улыбнулся, будто с самого начала знал, кто за Бурею прячется. — Хоть и не богатырь ты и им себя не считаешь, но есть в тебе способность дела большие вершить. Скрывай — не скрывай, но рвется из тебя великая история, а у песен есть свойство интересное.

— Какое?

— Людей великими делать. В строках да мелодиях увековечивать. И передавать из уст в уста до окончания времен. Не хочешь судьбы себе такой?

Мне подумалось о том, что где-то уже поют песни и поэмы слагают о царе Владиславе Непобедимом. Многовато будет двух великих людей на одну душонку. Вдруг на том свете припомнят нескромность мою? Упрекнут, что для этих целей и задумал второго себя. Два человека — вдвое больше песен и восхвалений получается.

— Некоторые истории, думаю я, не должны быть рассказаны. И песни спеты. Да и ты, Соловейко ты или Перепейка… свою лучше историю в песнях рассказывай. Вот красавице призрачной понравилась, может, и остальным по душе будет. Будешь на площадях и на вечерах царских струны перебирать и песни петь.

— Да кому я сдался, безволосый, округлый и общей красивости лишенный, — рассмеялся он.

— А вот тут уже я тебе урок преподам. Мужика женщина не за красивость любит, а за поступки. За характер и за то, во что верит он и стоит за это до конца. А ты, как я вижу, за все хорошее и против всего плохого. Такой многим понравится. А что до волос твоих… Слыхал я, что на землях всяких заморских, там, где солнце садится, люд начал ведра делать волосатые.

— Это как?

— Берут ведрышко. Лепят волосы всамделишные, расчесывают, а потом на головы лысые надевают. Чтоб как будто свои казались.

— Ведра на голову? — задумался Перепейка.

— Так мне сказали. Я-то плешивого своего котелка не стыжусь. Но ты намотай на ус, что решение такое необычное есть.

Посмотрели мы друг на друга немного, а потом рассмеялись. Снизу заметили нас жители и давай звать к костру. Меня опять своим необычным словом кличут — героем.