Утопленник и вправду нашелся. Выловили ниже по течению, а утопился он, спрыгнув с моста, — по словам зевак.

Собравшаяся с обеих сторон деревни толпа смотрела на тело. Жители правой стороны через мост не переходили, что показалось мне необычным; удивляло и то, что человек этот как-то умудрился утопиться, хотя мост не был таким уж высоким. Если приглядеться, то и дно реки увидеть можно было. Тут каждый должен плавать уметь.

— Странно… — пробормотал я.

Обойдя толпу, вступил я на мост и добрался до середины. Перегнулся через парапет — ну, аршинов пять до воды. Не то чтобы хороший способ утопиться. Всякое было в жизни, и падал я с высот разных. Да и течение не самое сильное.

— Ну чего? — спросила Марфа.

— Что-то… как-то… — закряхтел я, почесывая бороду. — Трудно.

— Чего трудно?

— Богу душу отдать отсюдова трудно. Разве что с камнем на шее если сигануть.

— Вы куда полезли, глупцы?! — раздалось с нашей — левой стороны.

— Сгинете! Утащит под воду! — добавили с другой — правой.

— Кто утащит? — спросили мы оба.

— Вертайтесь обратно! — круглый седой мужичок, подле которого стояло несколько воинов, подозвал нас к себе с левой стороны.

— Или сюда! — добавил точно такой же, но уже справа.

— И вправду Зеркальное, — проронила Марфа.

— Так чего происходит-то? — Я спустился к нашему мужичку, но не потому, что он был «наш», а потому, что утопленник был ихний.

— Они новенькие тут, — подсказал Петя. — А это Пивола, староста наш, и охрана его отважная.

— А тот кто? — Марфа указала на другую сторону.

— Эт мой брат, Никола.

— Староста той стороны? — догадалась она.

— А пусть он так думает. На деле же я решаю дела всякие важные тут. От него толку никакого! Так что говорить будете со мной о делах моей деревни! А вы чьих будете?

— Себя самих, — буркнул я.

— Я Марфа, староста Хвойного. Это деревушка внизу под горою.

— Это чего ж не удумают солнцеградцы, — усмехнулся староста левой части Зеркального и продолжил шуткой: — Женщину-то. Старостка получается? Слышал, на низких землях и разума меньше надобно. Дурости делають всякаи.

— Это Буря, отец мой. Богатырь, как видишь. — Она обвела всю могучесть мою рукой сверху донизу.

— Я не… я… — возразил было я, но она перебила:

— И у вас, как я погляжу, события скверные происходят. Под стать богатырю.

— Может быть… — Он почесал усы. Смерил меня взглядом: — Староват, кажись, отец твой для дел удалых.

— Это я-то староват? — сделал я шаг к нему.

Один из воинов полез за оружием, но я успел сорвать с него пояс, так что меч оказался у меня, а воин лишился еще и штанов. Согнул я меч в кольцо и надел на шею непутевому защитнику.

— Беру слова обратно! — Староста поднял руки, широко улыбнулся и добавил: — Как рады мы, что ты проездом оказался в наших местах… Боря?

— Буря.

— Буря! Буренька! Бурешенька! И надеемся на помощь твою в делах наших поистине ужасающих. Ну, что скажешь? Поможешь простому люду?

Все полсотни человек с левой стороны и столько же с правой стороны Зеркального посмотрели на меня.

— А чего делать, — пожал я плечами. — Девчатам — девчачье, а мужикам — наше. Помогу.

Народ заликовал, принялся обниматься. Я кое-как отбился от бабы пышногрудой, обещавшей мне пятерню разом нарожать в благодарность за богатырство мое.

— Лучше уж за скромную плату в десять серебряных, — добавила аккуратно Марфа и потерла мое пузо. — Богатыря такого содержать надо.

— Хм… — Староста ухватился за ус и прикусил его, о чем-то думая.

Петя нашептал ему чего-то на ухо. Я разобрал только слова «ущерб», «молва» и «дева». На «деве» и староста, и Петя сплюнули вправо и влево, покрутились вокруг себя. Выглядело чудно, но чудного в последние дни видел я уже много.

— Зеркальное — общая деревня. Пять серебряных с меня. Пять с него, — староста указал на правую сторону.

— А я думала, дела вашей деревни решаете вы, — кольнула Марфа острым языком своим.

— Кошель у нас, к сожалению, общий. Коль беретесь за дело, Петя вам все объяснит.

— Беремся, — ответила за всех Марфа.

И мы пошли обратно в «Пчелку».

— Говоришь, богатырь должен простому люду помогать, а сама плату с бедолаг требуешь, — шепнул я.

— Нам жить на что-то надо, — прошипела она в ответ. — Мои монеты с повозкой пропали. Так что либо ты берешься за меч, либо наш певун по три концерта на дню устраивать должен. — Она ускорила шаг.

— А ты чего делать будешь? — спросил я вслед.

Она остановилась и развернулась ко мне.

— А чего даме делать предлагаешь?

— Я… ну, кхм, я просто спросил.

— Делай свои богатырские дела, Буря, — ткнула она пальцем в мою грудь, глянула сердито и добавила: — А я найду себе… «девчачьи» дела.

Мы вошли в трактир.

— А где Соловейко?

— Как про нее услышал, убежал к себе, — ответил Петя, указывая на второй этаж.

Марфа пошла по ступенькам, а я сел за стойку. Мой стакан вновь наполнился хмельным.

— Давай теперь рассказывай, чего это две половины Зеркального друг друга невзлюбили? — спросил я.

— А мы обиделись друг на друга, — ответил Петя.

— Это как?

— Вот эту-то историю, богатырь, я и собирался тебе рассказать. Жили-были…

— Война, кладбище, солнцеградцы тут, горские там, — выпалил я. — И чего потом?

Петя молча смотрел на меня какое-то время, затем покачал головой.

— Тьфу. Уверен, прогнала тебя женушка из дома.

— Почему так решил?

— Да какая баба мужика с таким вредным нравом терпеть станет?

— Мертва моя женушка. Убили ее. А теперь давай к делу.

Петя сглотнул и продолжил:

— Чтобы народ сдружить, сыграли стороны свадьбу, и уродились от этого брака два брата одинаковых.

— Эти Пивола и Никола?

— Ага. Началось это дело, когда им по пятнадцать было. Живем мы как обычно, и девица среди нас живет. Всем помогает, со всеми здоровается, песни поет да пляски пляшет, но вот только однажды задались вопросом мы, а кто она, откуда? Имени-то никто не знает! С одной стороны, такое чувство, что всю жизнь ее знаешь, а с другой — пытаешься вспомнить — и ничего. И все Зеркальное так. Усадили перед собой девицу. Сказали все как есть, и созналась она, что околдовала всех, чтобы мы все ее лик узнавали, будто всю жизнь с нами бок о бок живет, но поклялась, что любим мы ее по-настоящему, за то, какой и была всегда. А она и вправду хорошей была. Но имени назвать не может. Только суженому. Эх, да что ты сделаешь с девицей! Может, и надо было изгнать, но оставить решили. И вот на одном из праздников заявляет то ли Никола, то ли Пивола, что любит ее и жениться собрался на ней. Но то ли Пивола, то ли Никола возражает, что тоже ее любит. Смотрит она на них и выбрать не может. Даже не потому, что любит одинаково обоих, а потому что понять, кто есть кто, не может. Похожи и внешне, и нутром своим. И оба своенравные, горделивые были парни…

— И сегодня остались такими же, — заметил я.

— Ага. С ними с детства все нянчились, а они сели на головы да ноги оттудова свесили. Знали, что обоим уготована деревушка наша. Такие дела.

Ушел Петя в другой угол, посуду мыть.

— Эй.

— А?

— А чего дальше было? Красавица-колдовство?

— А, ну да. — Вернулся. — Братцы-зеркальцы дали ей три года, до восемнадцатилетия обоих, чтобы решила, за кого замуж пойдет. И оба схитрить удумали: разными делами ее сердца добиться. Да не учли они того, что думают одинаково, и стало их соревнование в хорошести потехой для народа. Оба принялись делать правильные дела: то огород вскопают соседский, то пьянчуг помирят. И так уж мы порешили, что кого красавица выберет, того старостой и назначим Зеркального, когда придет срок. Между ними наконец и разница появится, чтоб узнавали, ведь всякому известно: женатый потолще холостого будет. Да и нам решение простое: тот, что семью завел, ответственнее к делу общему относиться будет.

— И чем закончилась история?

— А вот им! — ответила Марфа, спуская за шиворот Соловейко. — Рассказывай им, что мне рассказал.

— Да чего та-а-ам рассказывать, — затараторил напуганный певун, вытирая блестящий от пота лоб. — Ну-у-у-у, влюбились, ну-у-у-у, жениться удумали… И все.

— Ничего не понимаю, — ответил я.

— Подождите-ка, подождите… — округлил глаза Петя. — Так это ты?

— Я?

— Ты!

— Я… — опустил плечи певун.

— А где твоя щегольская шевелюра? Облысел, брюхо отрастил! И общей красивости лишился. Это ж сколько прошло? Двадцать летов…

— Она-а-а меня убьет, — пропел он.

— Будьте добры, всю историю! — потребовал я, стукнув кулаком по столу.

— Дык выбирала красна девица из двух дураков, а потом влюбилась в нашего местного музыканта Перепейку! Ты ж Перепейка! — воскликнул Петя.

— Так ты не Соловейко?

— Эт-о-о творческий псевдоним, — пропел певун.

— И чего потом?

— Послушала его концерт в ночь праздника языческого, на восемнадцатилетие братцев-зеркальцев, и говорит, что не может без него. А этот… прохиндей, ответил, что готов жениться на ней! Ох же горе какое настигло семейство Пиволы и Николы!.. Но смирились братья, коль любит другого. Она ему имя свое и назвала.

— Але-о-о-онка… — произнес певун.

Петька в обе стороны сплюнул, покрутился вокруг себя и продолжил:

— А этот Перепейка ваш в день свадьбы, на мосту, предложил: коль сердце девицы достается ему, то почему бы и должность старосты не присовокупить, чтоб смуты не было.

— Не было… — виновато кивнул Соловейко, который оказался Перепейка.

— И тут-то поняли мы, ради чего затеял все это музыкантишка наш! Ах, позарился на местечко теплое, окаянный!

— Позарился…

— А красавицу не любил!

— Не любил…

— И прогнали мы дурака на все четыре стороны.

— Прогнали, — подтвердил он.

— А что с девой? — спросил я.

Петька поплевал, покрутился и ответил:

— Долго горевала. Уходила в лес да плакала ночами. Возвращалась, обещала исправиться, но вновь сбегала. А два дурака наших так и не женились. Ждали ее. Да вот не могла она забыть Перепейку. И однажды к тридцатилетию братцев-зеркальцев, на праздник наш в честь единения Зеркального, утопилась в реке, прыгнув с моста, утащив с собой бедолагу, что спьяну с поцелуями к ней полез. И теперь каждый год ближе к празднику возвращается навью, песни поет дурманящие, ждет суженого, а на голос ее глупые мужики холостые по ночам выходят, и топит она их нещадно. И поет она все красивше с каждой ночью. В последнюю ночь голос ее все равно что ангельский, всегда забирает кого-нибудь. Неделю назад и я поддался ей. Мне повезло, что через окно второго этажа полез. Упал в навозную кучу, так и проснулся от смрада.

— Когда последняя ночь? — спросил я, и Петя грустно улыбнулся. Стало понятно, что сегодня будет.

— Ночью точно погубит чью-нибудь душу. Всегда так было. А мы, как всегда, с горечью будем праздновать день единенья Зеркального.

— И кто слышит ее?

— Каждый неженатый, каждый женушку разлюбивший и каждый, с другой в постели согревшийся. Так что мужики ночью привязывают себя к кровати да уши грибами и мхом затыкают. Иногда помогает, иногда нет. — Завершая историю, он поднял указательный палец. — Такая у нас технология.

— Скольких утопить успела?

— Каждый год по три-пять мужиков. Так-то мы обычно путников скармливаем ей, — как ни в чем не бывало заметил он. — Для этого ж я комнаты держу. — Затем взглянул на нас и, широко улыбнувшись, добавил: — Но как хорошо, что богатырь появился. Теперь-то ты ей покажешь!

— А чего вы священника не попросили? Видел церковь у вас.

— А нет его, — пожал Петя плечами.

— Куда делся?

— Утопила, — прочистив горло, ответил он. — Ну это ничего. Она, чтобы честно было, и с той, поганой стороны Зеркального, волхва тоже утопила.

— Почему поганой? — спросил я.

— Идолопоклонники, — подсказала Марфа, напомнив о том, что образованна она для женщины уж слишком хорошо.

— Так что оставлены были мы сами на себя в последние годы. Но теперь ты есть у нас! — опять загорланил Петя.

— А ты чего молчишь? — кивнул я на Соловейку, Перепелку или как его там.

— А чего я-а-а?

— Пропой давай, вдруг чего еще знать нам надо, чтоб дело это добром закончилось.

— Да, все ве-е-ерно сказал Петя. Предал я и ее доверие, и жителей Зеркального. Не-е-ечего сказать. Я забрал ее сердце, а она — то, что было мне-е-е ценней всего-о-о.

— И что это? — спросила Марфа. Я тоже задумался: вроде все было при нем. — Может, имеются в виду волосы? Или общая красивость?

— Может, ростом выше был? — предположил я.

— Сло-о-во! Рифму забрала она у меня! Я ж первым стихоплетом этих земель бы-ы-ыл! Эх… это как дать инструмент, а пальцы отсечь! А еще пе-е-ением речь обычную заменила! Жестоко… Прогнали меня жители на все четыре сто-о-ороны.

— А еще ты церковь нашу старую спалил.

— Дык я с горя пытался сжечь себя-я-я! Не получилось. А она на прощание сказала, чтобы возвращался с самой красивой песней, что сочиню в странствиях свои-и-их.

— Ну вот и решение, — хлопнул в ладоши Петя. — Ты пойдешь туда, споешь ей свою лучшую песню, она тебя простит, расколдует, утихомирится и сгинет на тот свет! А? Как вам? Как?

— Нормально, — сказал я и хлопнул певуна по спине. Тот вздрогнул. — Пригодится, наконец, инструмент твой.

— Решено, идемте, — скомандовала Марфа, и пошли мы к выходу, но певун остался.

— Какие же вы глупцы-ы-ы-ы, — пропел он. — Нет у меня! Нет песни! Чего пою — все не то-о-о! Нужна ль ей песня про со-о-олнышко яркое? Или про лес величавый? Или про меч праведный? Не-е-ет, не-е-ет, нет! Песня должна отсюдова идти. — Он пылко стукнул себя пальцем по сердцу. — Так нестись должна-а-а, будто последняя в жизни моей. Но нет у меня такой. Уж прости-и-ите. Свернет шею, как увидит. Считай, не было первого поэта на-аши-их земель.

Подошел я к нему, схватил за сюртучок заморский, поднял и усадил на стул. Взглянул в глаза маленькие, пугливые и сказал:

— Слушай меня, Перепелка.

— Перепейка, — тихо подсказал он.

— Какую есть, такую и споешь, а мы уже походу разбираться будем. Понял?!

Он закивал. На том и порешили.

До поздней ночи времени еще было вдоволь. Зазвал я всю деревню на мост, во главе с братьями-старостами, объяснил им дел наших скверных расклад.

— А как будете призрака ловить? — спросил Никола.

— Кого? — уточнил я. — Деву эту?

Все Зеркальное плюнуло налево, потом направо и вокруг себя покружилось.

— Ага, — ответил кто-то из толпы.

— На него, — указал я на Перепейку.

— Певун твой? — спросил Пивола.

— Не мой он, а ваш. Перепейку помните? Который влюбил в себя навь вашу.

Вначале утихли все, подумали, а потом поняли, кто есть кто. Ох, ослепли же братья-старосты от злости. Каждый стражу свою за головой первого поэта земли нашей отправил. Опять пришлось голосом громовым всех утихомирить:

— Хватит! Коль жить хотите спокойно, слушайте меня!

— А где шевелюра твоя щегольская? — спросил Никола, пропустив мои слова мимо ушей.

— И пузо где подобрал? — добавил Пивола.

— И волосы прокляла, получается!

— И общую красивость!

— А уши чего растопыренные?!

Вопрошали со всех сторон.

— Да чего-о-о прист-а-а-али-то! — возмутился тонким голосом Перепейко. — Какой стал, такой стал. На себя посмотри-и-ите. С бородавками да прыщами. Жизнь потаскала меня от коровника к коровнику, по-о-оняли? И все ради ва-а-ас! Ради вас я путешествую! Песнь ищу ту самую, что навь просит. Лучшую. И никак найти не могу. А может быть, если бы не прогнали меня — красавцем бы оста-а-ался! И старостой хорошим бы-ы-ыл бы. Мудрым и справедливым. А теперь вот чего осталось от меня-а-а. Если не перестанете обижать, уйду! До конца жизни бу-у-удете утопленников из речки вылавливать. Останется десять верных женам мужиков, и-и-и все!

Народ замолчал, наказ принял и разошелся кто куда, а я пошел отряд свой проведать. Звериную… и мертвую его часть.