— Хорошо горит! — обрадовался Никита Кумеков, один из прославленных полководцев моих.

— Да, — согласился я.

От вражеской столицы мы ушли уже далеко и все равно видели, как тянется к небу дым.

— Улетают души супостатов на божий суд.

Я подумал, как достанется им там, наверху, еще раз за то, что меч на нас подняли. За то, что не признали царствие мое над собой. Хотя знали ведь, что приду рано или поздно по их головы. Знали, что не устоять против войска моего. От своих божков не отказались и нашу правду не приняли.

— Высылай гонцов ко всем. Пусть несут весть, что более не существует сего государства. И домой вышли, скажи, чтоб в честь победы нашей турнир подготовили. Пусть приглашают со всей округи лучших воинов. Народ мой заслужил зрелища.

— Сделаем, царь!

Он ускакал. А я преломил хлеб, надкусил и подумал, что действительно хорошо горит.

Проснулся к вечеру. Красное солнце последними лучами прощалось с моей комнатушкой и опускалось с Ромашки к Солнцеграду. Воистину велика столица наша, никогда на памяти моей не было над ней туч. Только солнце и небо синее, а ночью — звезды да темнота бесконечная.

А теперь сидел я на кровати с раскалывающейся головой. Да где? У черта на куличках. В деревушке младше рубахи моей. Да и зачем я тут? Чтоб зло найти какое-то и пришибить его как-то. В этом-то ничего нового, но все равно досада пробрала, что повелся на игры матушки-Судьбы.

Прихватил топор — единственную вещь, что добралась вместе со мной с болот, — и спустился в залу. Там Соловейко песни горланил, приятная музычка из инструмента его неслась, да народ плясал. Но чуял я: что-то не так, по душе что-то скребет. Прислушался, а из уст певуна льется история об отряде, что бросился в путешествие навстречу злу. И разбойников победили, и беса лесного, и еще чего-то… И бог с ним, что о нас поет сказки свои, но почему же рифмы нет совсем?! А народ-то, народ эти огрехи прощает! Танцует, ноги дерево задорно топчут, а хохот знакомый всем действом правит — хохот Марфы. Отплясав с одним хлопцем, она, подхваченная следующим, продолжила кружиться.

Грохнулся я на стульчик. Тот заскрипел, запел грустную песнь о тяжелой судьбе своей, и песнь эта была не хуже Соловейкиной. Будь он проклят, мою историю себе забирать. А если решит заработать монету звонкую на ней, пусть в долю берет! Теперче я крестьянин, и каждая монета у меня на счету. Насколько я помню, Марфа за победу над злом платить мне ничем не собиралась.

— Думается, можно было бы лучше слова подбирать, — заметил я. — В рифму.

— Да и так вроде годно получается, — ответил Петя, кивая в такт. — Понимаешь, Буря, в каждом деле должен быть специалист. Вот певун твой, в наших местах бардом называемый, специалист. Шо ни делай с музыкой, то хорошо получается. Пусть даже стих его хромает малость. — Он поставил передо мной кружку пива и кивнул на певуна. — За счет заведения. За настроение, которого, видит Создатель, не хватает нам в последние деньки.

Я кивнул, попробовал. Дурное пиво. Но, видимо, в разных местах не только словечки разные, но и вкусы тоже.

— А ты в чем специалист? — продолжил он, перекрикивая песнь.

— Я? — Я огляделся. Показал топор. — Ну… деревья хорошо рублю. Вот же поет «мой певун» обо мне.

— Ага… — кивнул Петя с хитрым прищуром, а потом подался вперед и еще хитрее продолжил: — Слушай, а девушка с тобой. Эт тебе кто? Нанимательница твоя? Иль женушка?

— А к чему спрашиваешь?

— К тому, что про раскрасавицу эту уже три мужика у меня спросили. Ох, запала же она в душу каждому тут.

Сдвинул я брови, окинул Марфу новым взглядом. Танцы танцует, песни поет, а мужики-то, мужики из-за каждого стола на нее смотрят да диву даются: откуда баба такая взялась развеселая.

— Так кто она тебе?

— Ну… — скривился я. — Она…

— Папонька, а вы тряхнуть стариною не хотите? — вдруг через всю залу спросила она меня.

— Папонька? — я огляделся. — Папонька?! Не-а, — отмахнулся я.

— Ох, папонька, уведут дочку, — усмехнулся Петя.

Я поставил топор на стойку, а он с пониманием кивнул. Понял, надеюсь, что доченьку мою новоявленную самому черту не отдам. Хотя бывает иногда желание такое — избавиться от бестии. Но раз взял женщину в дорогу, то надо бы и вернуть в целости и сохранности. Царь я или кто?

— Царь я или кто… — вздохнул я. — Эй, Петя!

Тот возвращался с пустым подносом.

— А?

— А третий где?

— Какой третий?

— Брат третий. Петя из Хвойного, Петя из Зеркального… а третий?

— А тот на той стороне. «Майским жуком» заведует.

— Да уж. Странное у вас местечко.

— Ты не представляешь насколь…

Не успел он договорить, как истошный крик накрыл всю деревню. Соловейко и язык его нерифмоплетный замерли. Женщина на улице продолжила вопить.

Двери в «Пчелку» распахнулись будто сами собой, а на пороге мужик стоит.

— Братцы, очередной дурак в воду бросился! Нашли внизу реки…

Повалил народ на улицу, но я — ни с места.

— Вот такие у нас дела, Буря, — кивнул Петя. — И все из-за красавицы одной призрачной. Пойдем смотреть, чего случилось. А потом решать будем.

— Не-а. Не хочу.

— Можно подумать, тебе каждый день такое встречается!

— А может, и встречается, но в играх этих я не участвую.

— Каких еще играх? У нас мужик помер.

Петя покачал головой, вышел за остальными, и остался только я, знавший, что все это значит. Нет, Судьба. Я на это не поведусь. За версту чувствую подвох.

— Буря, идешь? — услышал я голос Марфы с улицы. — Буря!

— Не-а! — ответил я.

Марфа встала в проходе, уперев руки в бока.

— Ты чего?

— Да ничего. Мне и тут хорошо, — пожал я плечами и осушил кружку.

— В каком смысле? — удивилась она. — Ты один на десять верст богатырь, а там человек утопился и жуть колдовская происходит.

— Во-первых, никакой я не богатырь! — ударил я кулачищем по стойке, да так, что вся посуда подпрыгнула. — Во-вторых, не моя это история!

— Что за глупости? Как это не твоя? Не бывает для таких, как ты, «моя — не моя»!

— Каких это «как я»?!

— Храбрецов народных! Ты обязан помогать каждому, кто нуждается в этом! Ты не можешь просто отсиживаться в… — она отошла к выходу, прочитала табличку: — Господи, что за убогое название. Ты не можешь отсиживаться в трактире! Давай, богатырь, на выход. По твоим словам, ты всю жизнь делал дела отважные, люду всякому помогал, вот и сейчас помоги!

Я слушал ее, но видел дым за сотню верст, и дым тот уносил погубленные мной души из столицы царства, давно забытого всеми.

— Не буду! Не буду! Да как ты не понимаешь, женщина, что все это… — я замахнулся еще раз кулаком, но замер, выдохнул безвольно, — как ты не понимаешь, что это проклятие мое от матушки-Судьбы.

— Какое еще проклятие?

— Да говорил я! Вокруг меня она козни плетет. Где бы ни появился, в приключения зазывает и смеется надо мной.

— Ты хочешь сказать, что все это из-за тебя?

— Что?

— Да все. Все, через что мы проходим. Мертвяки эти, на Хвойное наступающие, разбойники, лесовик, этот утопленник, это все из-за тебя?

— Думаю, что так, — ответил я честно.

— Ты самовлюбленный старый дурак, если решил, что весь мир вокруг тебя пляшет.

Ушла. Вернулась.

— Он и без тебя весь с ума сошедший.

Ушла окончательно. А я так и смотрел на дверной проем.

— Тьфу на вас.

Встал и вышел за ней в ночь.