Так и направился к деревушке, носившей, судя по табличке, название «Зеркальное». Зеркальной она и оказалась, делимая рекой да мостом каменным ровно посередине. С обеих сторон по три десятка хижин взбирались на одинаковые холмы, где на верхушках восседали два самых богатых и самых похожих друг на друга дома.

— О, дела, — почесал я затылок. — Не было ничего, а теперь есть. Только мост этот древний и помню. Сражались мы на нем с супостатом, вновь и вновь волнами из мечей сталкиваясь, пока не захватили его. И кровушки столько здесь пролили, что реку эту Кровавою назвали.

Закончил я мрачный рассказ, который слушал весь мой отряд. Челюсть Мурки отвалилась — может, от самой истории, а может, потому, что ни на чем не держалась.

— Что-то как-то скучно у вас с этим, — скривилась Марфа.

— Как это скучно? Да тут такая битва была! Столько великих воинов сделалось в тот день! И столько же пало…

— Да я не о битве, а о названиях. Кровавый царь, мост Кровавый, и река, дайте-ка подумать, тоже Кровавая. Совсем без воображения. Вот как смотрю, так и называю. — Она оглядела половинки деревни. — Конечно, и место это Зеркальным назвали, потому что похожи обе стороны друг на друга.

— А как твоя-а-а-а деревушка называется? — спросил Соловейко.

— Хвойное.

— Поэтично, — кивнул он со знанием дела.

— А знаешь почему? Потому что я ее переименовала. Раньше называлась Лесное. — Она скорчила рожу и голосом стариковским произнесла: — Ох, как же нам деревню назвать, которая в лесу находится? Лесное! Прекрасно… Глупый люд.

Марфа обошла всех нас и, гулко топая, зашагала навстречу местным жителям, повылезавшим на шум. Я собирался за ней, но остановился, оглядел наш чудной отряд.

— Таким составом нам к люду нельзя…

— Каки-и-и-им? — спросил Соловейка.

— С певуном.

— Да как так… как… да я ж… отсюдашний… как… А что мне де-е-е-елать? Как мне бы-ы-ыть?

— Да шучу я. С Чуденем нельзя и с Муркой.

Мурка снял черепушку, почистил и надел обратно на плечи, а зверь как раз зарыл свои дела в землю. Понюхал, кивнул проделанной работе и вернулся к нам. Марфа тем временем уже входила в какую-то избу.

— Самое время выпить. И выспаться. Вы-ы-ыспаться и вы-ы-ыпить! — запел радостно Соловейко и побрел за ней.

Зайдя глубже в лес, я выбрал дерево побольше. Протянул вокруг него веревку, приставил к стволу Мурку и принялся завязывать. Смотрю в его пустые глазницы, а он на меня. Или сквозь меня.

— Не смотри на меня так. Мы весь этот путь из-за тебя затеяли. Нет к тебе доверия. Ты людям зла хочешь. Так ведь?

Мурка подумал и кивнул.

— Вот. Погубить крестьян задумал. Так?

Мурка без думания кивнул сразу.

— Точно?

Мурка кивнул основательно.

— Вот поэтому и придется тебя связать. Так что ты не обижайся. Хотя чему там обижаться… — Я пригляделся. Вроде было в его голове совсем пусто. А коль пусто, то и нет там никаких мыслей. Да и сердца нет за ребрами. Так что и чувств, получается, нет никаких. Просто кости, связанные колдовством.

— Все! — произнес я, затянув узел. — Крепко?

Мурка кивнул.

— Эт хорошо.

Я отвлекся: услышал где-то с холма болтовню людскую. Ползком, без шуму вылез из кустов, и Клюв, делам хитрым обученный, сел на плечо. Увидели мы крестьян — те забрасывали ведра в колодец. Вытащили, посмеялись чему-то своему и ушли.

— Вроде люд нормальный… Обычный, — прошептал я. — Что думаешь, Клюв?

— У-у, — ответил тот.

— Если злыдни какие, то нет уже Марфы на земле. Ну ладно, теперь найдем ее… Да чтоб тебя!

Смотрю на Клюва, а тот уже уселся на черепушке Мурки. Сам Мурка сидит на травушке и с божьей коровкой играет как ни в чем не бывало. Подхожу к дереву — а веревка с самыми хитрыми военными узлами на месте висит, шесть раз вокруг ствола обмотанная.

— Эй, Мурка! Поди-ка сюда.

Мурка спустился с холма. Упал, развалился на костяшки, а я терпеливо дождался, пока обратно соберется.

— Я тебя привязывал?

Он кивнул.

— А зачем тогда развязался?

Он пожал плечами.

— Совсем труд людской не уважаешь! Как ты вообще… Так. Мурка. Ты помнишь, что ты часть моего отряда?

Он кивнул.

— И мы вышли в Большой военный поход.

Он покачал головой.

— Да это временное название!

Кивнул.

— В общем, ты должен быть мне верным. Ты дал клятву.

Он склонил голову.

— Не-а. Было. Клюв, подтверди.

— У-у?

— Да чтоб вас. А ну, Мурка, дай клятву верности! — приказал я. Он кивнул. — Вот! Теперь ты должен беспрекословно выполнять мои команды. Ты останешься у дерева. Понял? Вот тут. — Я указал на дерево. — Чудень, будешь его охранять.

Зверь заскулил.

— Надо. Если Мурка потеряется, то все было зря. Значит, не найдем мы мертвячье логово. А мы же хотим его найти и уничтожить?

Чудень закивал и запрыгал кругами. Я подумал, что он сам выглядит как псина из преисподней, особенно если чихнет. Да, этих двоих лучше никому не показывать.

— Вот и все. Клюв, если будет чего неладно, летишь сразу… — Я посмотрел в его стеклянные разноцветные глаза и махнул рукой. — Ну тебя. С ветки не падаешь — уже хорошо. Маришка, только на тебя надежда. Вверяю тебе наш отряд. Если чего — скачи ко мне. Договорились?

Маришка кивнула. Я посмотрел на солнце, лениво поднимавшееся над горой.

— Вам — зверям и адовым отродьям — отдыха не надо, а если надо, то поле, кусты да деревья есть. А нам, людям… — Я подумал о царском ложе. Каким же болваном надо быть, чтобы к шестому десятку от такого матраса отказаться. Иноземный. Османскай! Эх… — Думается, сегодняшний день проведем тут, в Зеркальном. Почивать будем да раны залечивать. А завтра с утреца в путь пустимся. Жрать чего сами добудете?

Чудень поднял заднюю лапу и справил нужду малую на ногу Мурки. Тот на это с интересом посмотрел.

— Чудень, не грызи Муркины кости просто так. Коль убежит, заберешь черепушку и к дереву обратно приманишь.

Все с планом моим согласились, и вскоре вошел я в деревушку — на левой стороне, там же, где и Марфа. В конце концов, мы воевали с этого берега, а те — с другого.

Местный простолюд проводил меня взглядами. Ничего странного я в них не увидел.

— «Ты-ра-к-тир Пы-ы-ы-чел-ка» — прочитал я вывеску.

Нормальные люди харчевнями именуют такие места. Или корчмами.

Я вошел, а там, конечно, поутру никого толком не было, лишь несколько мужиков оценили мой вид и вернулись к болтовне. Я стал оглядываться. Изнутри помещение оказалось довольно просторным, по лестнице можно было подняться на второй этаж к трем одинаковым дверям. Вот там-то я и переночую.

Подошел к стойке, а там рожа знакомая — мужичок с усами, лихо закрученными, и ростом мне по пояс.

— Ты?! — раззявил я рот.

— Я?! — опешил он.

— Ты! — утвердился я во мнении.

Голос тот же. Прищур хитрецкий тоже.

— Я! — согласился он. — А что я?

— Ты что тут делаешь?! Ты ж медовщик из Хвойного! Как тебя? Петя… у-у-усатый!

— Я? Не-а. Нетушки. Я никакой не медовщик. Я постояльщик.

— А это кто?

— Тот, кто двором постоялым заведует. Комнаты сдаю. — Он указал на второй этаж.

— А там написано «трактир». Тогда ты трактирщик.

— А я и то и се, — ответил он.

— А звать тя как? — не поверил я хитрецу.

— Петей, — пожал он плечами.

— Чего-чего?! Того, из Хвойного, тоже Петей звали! Шутки шутишь! Ты как раньше нас сюда подоспел? — схватил я за шиворот вруна и к себе потянул, а он как завопит:

— Спасайте, братцы! Побивают почем зря!

Встали мужики из-за стола и к нам направились.

— Бу-у-уря? — В трактир вначале вошел музыкальный инструмент, а затем и Соловейка.

— Буря! — рявкнула Марфа, высунув голову со второго этажа.

— Посмотри на него! Ваш медовщик! Петя! — Я снова потянул его через стойку и показал ей.

— Я не виноват, что отец одно имя всем нам дал! — возмутился Петя.

— Братья?

— Братья.

Отпустил я его. Народ успокоился и вернулся за стол. Марфа, пригрозив мне пальцем, громко хлопнула одной из дверей, а певун сел рядом. Я спросил:

— Почему каждого — Петей?

— Отец поклялся, коль сын родится, Петей назвать в честь первого старосты нашей деревни, а родилась тройня. Почесал репу и решил, раз слово дал, то держать надо. Вот и появились на свет божий Петя первый, Петя второй и третий, тоже Петя.

— Три Пети? А ты какой из них? — спросил я.

— Я второй! — удивился он. — Слепой, что ли, богатырь? — махнул на меня рукой. — Ну ладно, вижу, ты уже дед. — Он показал на своем лице воображаемую бороду. Я потрогал свою — белую, густую. На месте. Ух, отрезал бы голову наглецу.

— Меня Бурей звать.

— Имя под стать грозному виду.

— И де-е-ел он натворил столько же-е-е, — пропел Соловейко, привлекая внимание утренних посетителей трактира. — Да бу-у-удет вам известно, что пред вами стоит воин, горе-е-е этой давший назв…

— Замолчи, — отрезал я. — Был воином при царе Владиславе… — посмотрел на мужиков, оценил хмурый вид и решил, что не нравится им царь, да и припугнуть будет хорошо, — Кровавом. Свое отвоевал и теперь жизнь мирную веду. Я ныне никто. Лучше приветствуйте своего. — Я кивнул на певуна, а тот, вместо того чтобы возгордиться, вдруг скорчил испуганную гримасу.

— Замолчи-и-и, — теперь отрезал он, растянув наглый приказ в тонком девичьем припеве. — Ой, прости, Буря. Я путешественни-и-и-ик. Просто путешественни-и-и-ик. Наслышан о Зеркальном. Об истории вашей. Пришел посмотреть, не врут ли лю-у-уди.

— О какой это истории? — усмехнулся Петя.

— Вашей. И о лю-у-у-удях добрых!

— Добрых? — переспросил он, подавшись вперед.

Все пять посетителей «Пчелки» нервно зашептались.

— И о богатырях в-а-а-аших, наконец!

— Богатырях?! — спросили все.

— А нет у вас таких? — Он посмотрел на каждого, и все они опять запереглядывались. — Совсе-е-е-ем, что ли?

— Не-а. У нас отродясь их не было, — отрезал Петя. — Ни-ка-ких. Да и лет Зеркальному немного. Лет сорок. Быть может, не знаете, гости добрые, что первым появилось тут и из чего, так сказать, деревушка наша выросла.

Я знал, да и Соловейко знал. По взгляду я понял. Но оба мы промолчали.

— От кладбища. Ты, Буря, наверное, слыхал о битве на Ромашке. Многих воинов тогда потеряли. И наша, и ихняя сторона. Кто мог, тот тело покойника в родные места увез, а кто нет — тут схоронил. Огляделись мы все и решили, что хоть земля кровью и окроплена, но все равно земля. Ровная, плодородная, речка вон течет… Решили тутова жить. На одной стороне мы — солнцеградцы бывшие, а на другой — они, если так можно выразиться, горноградцы бывшие. И жили мы в добром здравии, пока…

— Мне б комнатушку, — прервал я его сказ. Ух, в скольких местах был, везде находится бездельник, ищущий уши приезжие, чтобы историю места своего рассказать. Еще и дольет в котел глупостей всяких сказочных для пущего вида. Нет уж. Хватит с меня. Я указал наверх. — Есть свободная?

— Есть, — ответил он, нахмурившись. — Три бронзовика за ночь.

Сунул я руку в кошель, достал предпоследнюю серебряную монетку.

— Женщина заплатила?

— Не-а. Сказала, богатырь заплатит.

Я посмотрел на себя и на Соловейко. Решил, что он на богатыря не очень похож.

— И за меня-а-а, пожалуйста, — робко пропел член моего отряда. Бывший. Просто он об этом еще не знал. — Прости, Буря, меня ж ограбили разбойники. Ничего-о-о не оставили.

— Ладно. И за него бери. Три комнаты, три гостя.

Два ключа оказались на столе.

— Простите, очень в отхожее место хочется. — Соловейко схватил свой ключик и побежал наверх.

Я тоже собрался было, но услышал из-за спины голос Пети:

— Слушай. Не знаю, богатырь ты или нет, и меча у тебя не вижу совсем, но, как я понял, воин ты способный. Есть у нас одно…

— Нет, — отрезал я. — Не-а. Даже если у вас тут нави обитают. Дураков нет. Ищи другого храбреца.

Как я и говорил, в любой деревне со мной происходило одно и то же. Послушаешь местные сказки, а потом начинается: «Помогите, спасите!» Нет уж. Напомогался. Больше Судьбушка коварная меня не заставит в эти игры играть. Вот, взял одно заданьице, последнее, и все. Вернусь на болото, дострою дом и буду тихо жить, а каждый, кто с просьбой придет, лепешкой навоза на лице отделается.

Заскрипели под ногами моими грозными ступеньки. Поднялся я на второй этаж. Первую комнатку взял Соловейко — теперь уже подозрительный певун, раз умолчал, что отсюдашний он. Да и никто не узнал его… Вторая комната досталась Марфе. Не удержался, прильнул ухом к двери. Не для постыдных дел, конечно! Просто кто знает, что за люд живет тут? Ничего не услышал. Думал постучать. На всякий случай. Ых… Оставил. Дорога была тяжелой, опасной. Надо выспаться по-человечески.

Зашел в третью комнатушку, ничего собой не представляющую. Кровать, сундук, стол да стул. Окошко на всю деревушку. Тьфу. И вправду зеркальная оказалась, теперь-то видно стало: на той стороне, за речкой, вижу такой же трактир, и заселился туда небось такой же бывший царь чего-нибудь, и смотрит на меня с ухмылкою. Ведь зеркальный мир — он такой. На одной стороне добро, а на другой, стало быть, зло. Я-то точно добро, а там если и обитает какой-нибудь Буря, то злым будет.

Ну, не беда. С царями у меня разговор короткий. Многих бывшими сделал.

Лег на кровать, еле выдержавшую вес мой, и уснул.

Не мог я знать в тот момент, что дух неупокоенный действительно житья простолюду зеркальному не давал. В Солнцеграде духов этих называли навями, а эти непонятные, пограничные дали свое название — призрак.