Совсем поздней ночью мы оказались на Ромашке. Наверху нашли алтарь и сестричку-табличку, а на ней текст тот же: про страхолюдину и про подношения.

— Предлага-а-аю, когда будете домой возвращаться, все же что-нибудь оставить тва-а-ари, — пропел Соловейко. — Корзинку грибо-о-ов хотя бы.

Собирался я крепким словом ответить, но замер: почувствовал, как изнутри другое просится. Открыл рот, а оттуда смешинка вывалилась, а за ней — и хохот легкий, который меня самого удивил.

— Пожалуй, дело говоришь, певун. — Я огляделся. Вдалеке что-то на деревушку похожее проглядывало, но путь туда занял бы не меньше часа. — Здесь лагерем встанем, а утром пойдем смотреть, что за народ живет на землях ничейных.

— Почему-у-у ничейных? Вы ведь победи-и-или.

— Да. Но больше мы сюда не возвращались.

— Тогда за что-о-о же воевали? За что кровь…

— Хватит разговоров пустых.

Разожгли огонь и спать улеглись. Все, кроме меня. Боль была, словно прижигал раскаленным ногу. Да и не мог я позволить себе уснуть — думал. Чего теперь на горе этой ждать? Какие люди тут живут, какие твари обитают? А оставить сторожем некого. Птица у нас неправильная. Только Мурка не спит, и то потому, что более не надобно ему. И вообще, все это из-за него. Вот сорвать бы черепушку его да пнуть с горы в самый низ, чтоб потерялась навсегда.

Слепая ярость от положения нашего настигла… Поймал ее на подступах и вернул в глубину нутра. Вспомнил, что без мертвяка чудовище лесное растерзало бы и меня, и остальных. Время выиграл он на то, чтобы план в голове моей созрел.

Мурка у дороги сидел да в лужицу глядел. Подошел я к нему. Он посмотрел на меня глазами без глаз и продолжил отражением своим любоваться. Потом вдруг оживился и пальцем в лужу указывает.

— Что?

Я смотрю, ничего не вижу. А он опять указывает. И так и сяк головой верчу. Ничего. Сел рядом с ним — и вот тогда понял, что на луну показывает. На отражение ее. Гляжу в небо — да, вылезло из-за туч светило ночное.

— Луна?

Мурка кивнул.

— На голову твою похожа. Круглая и светлая.

Он взялся обеими руками за черепушку, снял с плеч и принялся со всех сторон ее изучать.

— Значится, будет война! — объявил Андрей Землекоп, вдарив кулаком по столу.

— А шо по границам? А коль камовский царевич придет? — возразил Велимир Чернобров. — Кто будет южные границы защищать?

— А ты и защищай!

— А ты мне не тычь!

И началось.

Знал ведь, знал, что все так и будет. Всякий раз, собирая совет, чтобы решать, в какую сторону вести солнцеградову сталь, я видел одну и ту же картину: князья мерятся нравами да острием меча, никогда ни в чем не могут найти единения. Но всякий раз, когда мне хотелось развалить этот бестолковый совет, я вспоминал отцовские слова о том, что совет есть опора царя. Что там — в спорах — рождается истина. Что я должен просто слушать и отделять зерна от плевел. Иначе ослепну и от прихоти своей буду решения за все царство принимать.

Но как тут что отделишь? Как вообще тут услышишь кого-нибудь? Где зерна-то искать? Два десятка человек клянутся именем царя, что разделают друг друга, как праздничного барашка. И к мечам чуть что тянутся. В отцовские времена за этим столом сидели потомки богатырей, мудрецы, а что сейчас?

Я обернулся и посмотрел на большую картину, откуда глядела в ответ моя родня: два младших брата и родители. Никого не осталось. Я был один на один с супостатом, с советом и со всем миром. Ну, почти один.

— Хватит! — громогласно велел я, а затем соврал: — Я вас всех послушал и приму решение сегодня.

Все знали, что рано или поздно я это произнесу, а потому никто не удивился. Все всегда заканчивалось так.

— Возвращайтесь к своим делам, я дальше буду думу эту думать.

Когда последний член совета покинул зал, остался я с четырьмя дружинниками. Два за моей спиной и два у входа.

— Вы тоже оставьте меня, — приказал я и, когда остался совсем один, признался будто сам себе, но не себе: — Если не тратой времени, то как назвать этот совет? Шутовством?

После щелчка картина, словно дверь, отворилась. За ней в потаенном уголке сидела моя царица.

— Ты зря недооцениваешь их. Совет горяч, ревнив, но верен тебе.

— И польза от них только на поле боя. Не будь меня, они бы разорвали друг друга. А заодно и все наше царство.

— Ты действительно так думаешь? — Она обошла меня и села рядом.

— Я думаю, что в делах государственных я всему голова. Не потому, что умнее каждого, но потому, что вижу всю картину. — Я снял с рукава царскую застежку и пальцем пульнул ее через весь стол, туда, где квадратным полотном лежала карта наших земель. Земель, завоеванных предыдущими царями, моими дедами, но дело их я продолжил. — А эти только о своих владениях думают.

— Это говорит больше о тебе, чем о них.

— О чем ты?

— О том, что окружил себя теми, кто только воевать горазд. Сам виноват. И в совете у тебя те, кто единодушно руку поднимут, если ты завтра новую войну…

— Перестань, — перебил ее я, но только потому, что осознал: каждое слово Лизоньки — правда. Давно ведь собрал такой совет, который бы меня устроил. А сегодня вдруг перестал устраивать. — Прости. Устал я от всего этого.

— И что же решит наш царь? Как договоришься с красногорцами?

— Воевать буду, — ответил я, разводя руками. — Мой дед говаривал: если сомневаешься, вынь меч, и все станет ясным.

Улыбка с лица Лизоньки на мгновение пропала, а затем будто с усилием вернулась.

— Мой любимый дядюшка торгует с красногорцами.

— Князю Богдану Дальнодуму придется решать, с кем он более дружен. С язычниками иль с нами.

— Само собой, с нами.

— Что-то не видно. А не собирается ль он, часом, свою дочь за ихнего царя выдать?

Она промолчала.

— И как он объяснит это всем нам? За что душу крещеную дочери своей продал этим дикарям?

— Они не дикари.

— Зачем рога тогда носят животных? Зачем вокруг костров пляшут, кровью скота измазанные? Видел я праздники ихние. Ничего доброго в этом нет. Дикий пляс лишенных любви Создателя.

— Они просто другие. — Она развела руками. — Это те же люди, что и мы. Но праздники у них свои и еда своя. Ты, например, любишь стряпню из грибов, а им она противна. Петуха почитают, а ты из него суп требуешь каждый вечер. Подай ты им его на стол — оскорбишь так, что век не забудут.

Я открыл рот, чтобы ответить, но ничего не нашлось на языке. Лизонька продолжила:

— А пальцев у них столько же, сколько и у тебя, царь Солнцеграда.

Я невольно сосчитал пальцы на руке. Все десять были на месте.

— А чего воюют с народами рядом? То с гор спустятся своих, то, наоборот, выше поднимутся. Там обнажают мечи свои костяные, тут…

— А чем ты занимаешься? — не выдержав, перебила она.

— Ты нас не сравнивай! Они дьяволу душу продали! С колдовством повязались, а мы, — я указал пальцем на картину, — чисты. Чисты кровью. И чистоту эту на все земли распространяем. Так что мой меч, — я указал на карту, — меч Создателя.

Я встал из-за стола и направился к выходу.

— Не воюй, царь, — произнесла она мне вслед. — Мой дядя всю жизнь с ними бок о бок живет. Обидится.

— А еще он мне предложил тебя, — ответил я. — Тебя и верность свою до скончания времен. Вот и проверим цену слова князя Дальнодума!

— Буря…

Я быстро открыл глаза, огляделся по сторонам. Все спали. Только Мурка стоял у кручи и встречал рассветное солнце, покрывшее все небо оранжевыми лучами.

— Буря… — Марфа слабо приподняла руку, привлекая мое внимание. Я быстро приблизился к ней. — Что случилось? Мы были в лесу…

— На нас чудовище лесное напало. Ты пыталась мне помочь, но сорвалась с дерева. Я взял его хитростью, изловил и успокоил. Мы с Муркой.

— Лесовик…

— А?

— Чудовище… страхолюдина… это лесовик. Я читала о нем в детстве. Во сне я вернулась в детство, увидела его на картинках, в древности их было много, и нескольких даже получилось изловить и зарисовать… Цари держали их для потехи и иногда бросали к ним в клетки неугодных. Это он. Это точно…

— Может, и он. Ты пока лежи. — Я протянул ей бурдюк с водой, и она отпила. — Еды у нас нет совсем. Она была в обозе. Есть еще часок-другой. Спи.

Не послушалась. Села. Притронулась к шишке на голове и застонала. Протянула руки к костру, затем встала, тяжело вздохнув, и вдруг пошатнулась. Я успел ее поймать. Посмотрели друг другу в глаза. Быстро отпустил и пробормотал, прочистив горло:

— Не хочешь спать, хоть посиди.

Опять не послушалась. Перешагнула через Чуденя, подошла к спавшей Маришке, приложила руку к голове.

— Ну и кто из вас меня нес? На твоем плече или на ее спине? Вряд ли хромым ты бы справился.

— Она, — соврал я. Сказался на кобыле поход нежданный — устала, так что большую часть пути пришлось самому.

— Старая она у тебя. Долго не проживет. Хвори копятся.

— Как и во всех нас, — ответил я. — Когда у меня родился первый сын, один из старых воинов, друзей отца, подарил мне жеребенка. Кобылу. Мне показалось, что это какая-то шутка. Не меч, не щит, не скакуна, а Маришку. Сказал, что отец мой покойный так завещал — первую же родившуюся подарить, а так сталось, что она в ту же ночь родилась. Решил я, что неспроста все это. С того времени много пользы от Маришки мне было. Любил я всех скакунов своих, но только она всегда родной была… И все равно не понял я мудрости отцовской. Тайны подарка этого. А может, и не было ни мудрости, ни тайн. Подарок как подарок, да вот родней нее нет у меня никого.

Я пригнулся, поцеловал кобылу в бок, а затем шутливо сказал Марфе:

— И хоть собиралась ты меня зверю оставить на растерзание, заметь же, что мы тебя спасли. И не использовали для отвлечения его внимания.

— Это для тебя же хорошо, богатырюшка. Вот вернулись бы с Большого военного подхода твоего, название дельное которому ты еще не придумал, — в Хвойной обругали бы вас жители. За то, что богатырь старосту не уберег.

— Конечно. Старосту из чистого злата, — подхватил я.

— А то.

— Не уберег хитрицу, примирительницу… кем еще ты себя назвала?

— Красавицей, — хитро улыбнулась она.

— И это… — кашлянул я. — Тоже. Да.

Сбежал. Ух, хитрая женщина! Опять в игры играет. Смеется надо мной. Ну, я ей еще покажу. Да я…

Замер.

Солнце уже выше поднялось и поле осветило. То самое, где побоище наше состоялось. Где несколько тысяч воинов истоптали ромашку, кровью залили своей да телами покрыли. Все до одной последней ромашки, которую я сорвал, перед тем как покинуть это Создателем забытое место.

— Буря…

Я вздрогнул.

— Чего увидел? — Марфа подошла ко мне и посмотрела на открывшуюся долину, за которой Горная, драконья, страна начиналась.

Там, далеко, вечные снега покрывали еще более высокие горы. Оттуда, по преданиям, драконы когда-то и прилетели да земли наши пламенем отметили. Затем поднялся люд и ответил врагу, да так, что истребили всех до последнего и за гнездами ихними явились в горы эти. Не осталось ни одного гнезда. Всех сгубили.

Люди, которым полюбились горы, тут и остались и через сотни лет другими сделались. Не одичали, не околдованы были, просто стали иным народом, и пришло тогда время решать, кому эта граничная гора достанется. В битве она досталась нам. Жаль только, что не нужна она была никому. Спустились — и больше тут не появлялись. И на вопрос, ради чего бились, ради чего полторы тысячи братьев полегло, никто так и не ответил. И отец мой, главный виновник, тоже. Говорят, осознание это, а не стрела ядовитая, его погубило. Но как от войн он меня ни отговаривал, слова его я не принимал близко к сердцу. Казалось мне, что сломлен он. Ждал я смерти его, на картах военных свои планы высматривая. Любил, не хотел терять, но ждал, пока испустит дух, чтобы затем добиться того, для чего его духа уже не хватало. И все же на Ромашку я больше не смотрел. Достаточно крови мы тут пролили.

— Деревня? — спросила Марфа.

Но смотрел я не на деревушку, видневшуюся вдалеке, рекой с мостом разделенную. Нет. Смотрел я под ноги и на версту вперед, ведь поле это вновь ромашкой цветущей покрылось. Хотя казалось мне, что на этой земле больше ничего и никогда…

— Ничего, — запоздало ответил я.

— В этом месте вы… — собиралась она задать вопрос, но я перебил ее:

— Да, в этом. Пора идти.

Я подошел ко всем, потушил угли и своих будить начал.

— Надо с дороги уйти. Мы устали и голодны. А некоторые и ранены. — Я посмотрел сурово на Марфу. Спорить не стала. Виновата. — Через поле пойдем к деревне и выясним, какой там люд живет. Если не добрый…

— До-о-обрый, добрый, — пропел Соловейко.

— Откуда знаешь?

— Так я ж отсю-у-удашний, — ответил он, виновато отводя глаза. — Много лет в странствиях бы-ы-ыл заморских, теперче домо-о-ой возвращаюсь. Поэтому за разбойниками и у-у-у-увязался. О-о-о-очень спешил в родные места, да так, что чуть подношением страхолюдине не сделался…

— А чего молчал?

— Есть у меня стыдная исто-и-ирия… — Он взял гусли и с тихим грустным перебором по струнам начал сказ о судьбе своей нелегкой. — Давны-ы-ым давно…

— Вот и покажешь нам родные места, — перебил я. — Желательно молча.

Пошли ровно по полю. Шагали все вместе, но вскоре начал я отставать. Вначале подумал опять про годы свои, потом решил, что не в усталости дело, а в ноге, но наконец осознал. Просто в ромашку я ступать не хочу, ни один цветок топтать. Так красиво все вокруг…

Смотрел я на уходящих вперед и злился на себя, а потом и застрял вовсе. Куда ни ступишь — всюду желтые солнышки, белые лепесточки. Окружили. Огляделся: куда ж наступить, чтоб не испортить ничего? Как обойти? Да никак. Поднял ногу свою исполинскую, хотел со злостью опустить на цветы — повисла в воздухе. Не смог. Затряслись колени, перехватило дыхание.

«Что ж такое-то. Соберись, Владислав Непобедимый».

— Бу-у-у-ря-я-я-я! — закричала издалека Марфа.

А я вспомнил вдруг, как прощался каждый раз с Лизонькой. Как провожала поначалу в слезах, как просила меч Солнцеграда не обнажать. А потом изменилась любимая. Другой стала. Молча провожала. Однажды я ей напомнил, что раньше она всегда просила меня остаться. Не уходить в очередной поход. А она ответила, что смирилась: быть ей всегда второй.

Ведь первая моя любовь — навеки война.

— Бу-у-у-ря-я-я-я! — позвали меня снова. — Буря! Что с тобой?

— Война, — сказал я, сжимая обеими руками грудь. — Моя первая любовь… война. Прости, Лизонька. За дядю своего. Прости, — сказал я, глядя в глаза любимой, а когда уже прояснилось, увидел перед собой Марфу.

Больше ничего не сказал. Всеми силами сдержал слезы, запрятал глубже.

Дошли мы до деревеньки не спеша. На входе остановились, увидев валун с меня ростом, а на нем слова на родном языке.

— Этого не помню, — сказал я, всматриваясь в буквы. Приложил руку. — Новое что-то.

— А это ж плита-а памятная об участниках и би-итве давней, — пропел Соловейко. — Прост-и-и, что подслушал, но ведь и ты проливал здесь кро-овь в тот ужасный день?

— Проливал, — ответил я, читая имя своего отца, его воевод, дядей своих, свое и братьев младших.

— И с царем знаком был? — не унимался певун. — Милорадом Заступником?

— Был.

— А сына его почившего, Владисла-а-ава Кровавого, знавал?

— Не был он кровавым, — возмутился я чрезмерно и, чтобы отвести подозрения, продолжил врать: — бок о бок юнцами воевали мы.

— Но разве не был непобеди-и-имым?

— Был.

— И воином, и стратегом был непревзойде-е-енным?

— В тот день еще не был, после — стал.

— Тогда… — Соловейко задумчиво замолчал, — Не предполагает ли одно-о-о другое? То, что он был непобедимым воином и стратегом, и то, что во-о-ойны многие затевал? А раз непобедимым, значит, лилась не его кро-о-овь, а чужая?

— А что, теперь всякий, кто меч в дело пустил, кровавым становится? — не выдержал я.

— Тот, кто войны начинает, тот и кровавый, — отозвалась с обидой Марфа.

Собирался ей ответить, но не нашлось правильного словца. Да и чего отрицать. Конечно, был я Кровавым, но и Непобедимым меня звали, и Храбрейшим тоже. Все прозвания эти мне подходили. Да и вообще, чего это она на меня нападает — она староста в деревне, которую я утвердил на том месте. Это я расширением границ занимался и деревушки рассаживал, как капусту.

— Не серчай, Буря-а-а, — пропел Соловейко. — Вот умер он, и я о нем песнь задумал. До-о-о-обрым ли, злым, все же был великим человеком. Мно-о-о-ого разного сделал и в скрижалях летописных останется навсегда-а-а-а легендою. Вот и хочу понять, каким человеком был на самом деле. Разное ведь рассказывают. А встретить того-о-о-о, кто с ним плечом к плечу стоя-а-а-ал, — это большая удача что для летописца, что для песенных дел мастера-а-а-а-а.

— Коль хочешь знать, каким был наш великий царь, иди в Солнцеград. Послушай истории о нем от тех, кто с ним разное видел, а не только войну.

— Но то после-е-е-едние времена, а я вот склонен счита-а-а-ать, что человек получается таким, каки-и-и-им получается, из-за событий, в юношестве прожитых. А ты, получается, зна-а-а-л его совсем юным, коль не вре-о-о-ошь, — произнес певун с прищуром.

— Не веришь мне? Знал его я. Непобежденный воин? Да, таким и был. Двенадцать войн затеял — в каждой победил. Землю от тысячелетнего колдовского ига избавил, найдя каждую из девяти ведьм. Кем еще он был? Мудрым правителем! — Тут вспомнил я, сколько решений принял, отмеренных совестью рода своего святого. Как даровал и простолюду, и знати все, чего хотят, и в меру. Как иногда мечу кошель предпочитал в переговорах с граничащими царствами. А кто еще я? — И отец он был хороший! — Вспомнил своих трех сыновей, вспомнил, что каждый первый красавец да воин, умен да ловок. И каждый — самый желанный жених. — И муж…

Нет, сил не хватило сказать, каким мужем я был. Верным был. Любящим был. А еще глупым и невнимательным. Вроде не слепец, да не видел того, что только после смерти Лизоньки очевидным стало. Вроде мягким был к ней, да настолько ли, чтобы сегодня считать себя мужем правильным? Чтобы примеру отца соответствовать?

— Буря? А чего это ты слезу проронил?

— Ничего, — отрезал я, отвернувшись, и вытер предательницу, а потом соврал еще раз: — Друзьями мы были. Хорошо друг друга знавали. И человек он был что надо. И свечение вокруг него сияло с детства до смерти, будто он был солнцем народа своего. Пусть таким и запомнят, а не… — указал я на камень памятный, где не было имени моего настоящего, но было ставшее здесь легендою прозвище Буря. — Не…

И ушел вперед.