— Погуляй со мной. Хоть раз…

Вздрогнув, я открыл глаза. Передо мной резвилось пламя костра, а из-за него с интересом разглядывали меня зеленые глаза. Марфа быстро отвернулась. Я привстал, огляделся. Была глубокая ночь. Все остальные спали.

— Я говорил во сне?

— Да. Ты говорил о женщине. Это твоя жена?

— Мертва она, — бросил я, зная наперед, о чем спросит эта женщина. — Да, любил. Скучаю, но отпустил уже. И ни с кем о ней не говорю.

Я подбросил дровишек в костер вместо ответа.

— Знаешь, в моих местах говаривали, что сон — это другой мир. Мир духов. И за ночь мы можем прожить там целые жизни. А когда просыпаемся, духи стирают наши воспоминания. И на следующую ночь мы вновь…

— Насколько я помню, ты староста Хвойной, а там наш люд, страна наша. Про какие «твои» места говоришь? — посмотрел я на нее с подозрением.

— Разные. Много путешествовала с рождения. Так уж получилось.

— И теперь ты вновь путешествуешь. Зачем? — спросил я. Она не ответила. — Зачем пошла за нами? Почему тебе в Хвойной не сиделось? Грамоту знаешь, бабам ненужную. Откуда ты взялась такая?

— Какая? — вспыхнул вдруг ее взгляд.

— Другая!

— Отец мой знахарем был. Много знал о мире. Грамоте обучил и другим наукам. Складывать, вычитать. Бумагу читать да в картах понимать.

— И зачем девочке это знать? Такое мужику только и пригодится.

— Маму мою мерзавцы убили. Отец страшился за меня и в мир не отпускал. И…

— И правильно делал, — вставил я, а она мысль свою не продолжила. Вместо этого сказала:

— Глупый ты, Буря. Ничем тебе уже не помочь. Ни с лысиной твоей, ни с умом.

— Так ты проясни, недостароста. Говоришь, много путешествовала, значит, мир видела уже.

— Есть у мира и знаний о нем свойство такое: чем больше увидишь, тем больше вопросов возникает. Больше видеть и больше знать хочется об этом всем. А ты, как оказалось, хоть много и видел, но сам ничего не знаешь!

На ее голос все проснулись.

— Как это не знаю? Все знаю!

— А чего ж меч не взял, раз в поход военный собрался? Разве так поступают знающие мир этот опасный?! Разве от врагов прячутся в пещерах воины славные?! Ничего ты не знаешь! Недовоин, что битве возню в огороде предпочитает.

Я вскочил на ноги и указал вверх, на гору.

— Вон там гора, Ромашкою зовут! Знаешь почему? Много лет назад мое… наше войско в сражение вступило на ней с могучим врагом из страны драконов, что как раз за горой начинается! Скольких людей потеряли! Полторы тысячи! Только мы. А враг — втрое больше! А перед тем как начать, переговоры вели. И поле было между нами, ромашкой усеянное. Не договорились: мы о том, что гора эта теперь наша, они — о том, что их. Как кончился бой, оглянулся я на поле. Ничего не осталось! Одна ромашка! — Я показал один палец. — Один цветок на все поле! А вокруг него — тела братьев моих по оружию да врагов! Вот так Ромашкой гору прозвали. Я это сделал! Я дал ей имя! Стоявший впереди всех! И Бурею меня там наверху прозвали. Убившего больше всех! — Я постучал по оберегу на груди.

Марфа уставилась на руны, светившиеся серебром из прорези на рубахе. Я спрятал их, отвернулся. Вспомнил отца и эту битву, первую большую битву свою. Когда отец на двадцатилетие взял меня в поход и позволил драться плечом к плечу. Раненый тогда отравленным клинком, мучился он следующие пять лет. Сгорбился, взялся за палку и к сорока пяти слег. Через год мучений постельных умер: ни врачевание, ни знахарство не спасло. А теперь и меня в Солнцеграде хоронят с той же историей: храбрый, но глупый царюшка да рана, на первый взгляд безобидная. Будь проклято все колдовство этого мира.

Успокоившись, я продолжил:

— Много битв было в жизни моей. И похорон много. Намахался я, женщина, мечом. Коль счету обучена, можешь посчитать шрамы на теле моем. Собьешься. Все я видел на поле брани. Все делал, разве что женщин да детей не коснулся.

— А ведьмы не в счет?

— А ведьмы не в счет! Не человеческие они отродья. Последняя вот прокляла, — показал вечно окропленные кровью руки. — Век не смою. Так что не упрекай меня за то, что больше не ношу стали. Я здесь, только чтоб тебе помочь и людям твоим. Увижу врага — и на месте пойму, что делать с ним. Такой поход у нас.

Ничего на это не ответила Марфа. Зато Соловейко, прочистив горло, тихо запел:

— Прости-и-ите за невнимательность мою, а о каком похо-о-оде речь ведете?

— Большом. Большом военном походе. Название такое я дал. У всякого похода название должно быть.

— Глупое название, — буркнула под нос Марфа.

— Временное оно! Когда мысль придет светлая, тогда и будет название под стать. А сейчас давайте дальше спать.

Все уснули, а вот сам я так и не смог. Проклятый заколдованный луг воспоминания о Лизоньке пробудил, о том, каким дураком я был рядом с нею. Сколько раз променял ее тепло на лежанки в походах этих.

«Останься хотя бы сегодня».

Ничего Марфа не понимает.

Посмотрел на нее. Прижала к себе Клюва и спала, а у ног ее Чудень примостился. Один Мурка в гроте кости перебирал: искал для себя лучшую руку. Вот бы и мне так — выбрать тело новое, без чар да проклятий. Или сердце другое, без переживаний этих.

Почесал невольно грудь, рунами опечатанную. Увидел на деревьях ворон. Поднял камушек, а те, обученные уже, улетели.

Утром сели вокруг костра на перекус. Еды должно было хватить на подъем, а там уже как-нибудь разберемся. Живность горы любит. Чего-нибудь да поймаем.

— Да уж… много видал я всякого, но тако-о-ое… — пропел Соловейко, глядя на Мурку. — Что за чары-ы-ы такие наложили?

Жмур потянулся к хлебу, сунул в рот, проглотил. Мякиш в аккурат меж ребер проскользнул, на землю упал, а там уже Клюв дело доделал.

— Мурка. Завтра к ночи на горе окажемся, — обратился я к жмуру громко, как к тугоухому. Указал на Ромашку. Он кивнул. — Затем уже прямо к логову вашему мертвячьему. Оно ведь где-то там? — Опять кивнул. — Сколько дней надо? Три?

Мурка показал пальцы и кивнул.

— Два?

Жмур посмотрел на кисть. Пальца не хватало. Он плавал в миске зверя.

— Чудень, верни палец.

Заскулил тот, но вернул. Жмур поставил его на место, и получилось три пальца — три дня, стало быть.

— Это ты с такого далека пришел?

Мурка подумал и закивал.

— И зачем? Людей губить? Детей воровать? Дома жечь?

Опять подумал и еще сильнее закивал. Черепушка упала. Певун вскрикнул. Жмур вернул ее на место.

— Это все по приказу какого-нибудь князя тьмы-ы-ы, воеводы зла-а-а? — спросил Соловейко, увлекшись историей.

Мурка бойко закивал, указав на певуна.

— Тьфу. Знал ведь. Знал, не дадут покоя. Не дадут мирной жизни хлебнуть, — пробормотал я. — Смеется Судьба надо мной. Все в истории втягивает.

— «Смеется судьба-а-а надо мно-о-ой…» — пропел тонким голосом Соловейко. Аж выпрямился, схватился за гусли, забегали глаза по земле да небу. — Ох, идет музыка! Ох, собираются стихи! «Смее-е-е-тся судьба надо мно-о-о-ой! Над богатыре-ем…»

— Нет, — отрезал я, прижав ладонью струны гуслей. — Ненавижу песенки. И певунов тоже не люблю.

Встал кое-как — заныла нога. Отряхнул одежды, потянулся, расправил плечи.

Марфа сидела поодаль и с утра слова не произнесла. Отламывала кусочки хлеба, что-то ела сама, чем-то Маришку кормила. А крошки под ними жадно подбирали подлые вороны.

— Идемте все в гору, — отдал я приказ.

— Ах, иде-е-е-емте все в гору, с хра-а-абрым…

— Нет.

Загрузив поклажу на обоз, повел я Маришку к тропе. Не пытался больше кривить душой перед самим собой, вид делать, будто взберусь легко на Ромашку. И не в шестом десятке тут было дело… нога беспокоила.

Подошел я к табличке-указателю, приставил палец и начал читать:

— По… мо… ли…

— Написано: «Богу помолись, глупец, что на гору собрался, — влезла Марфа. — И чтоб целым уйти, страхолюдину подкорми живым созданием». Ты подкормил?

— Не-а.

— А коль появится?

Я посмотрел на свой чудной отряд. Кого б отдал, коль нужда возникнет? Эх, песельник, чего тебе в гробу не лежалось с таким-то голосом да без рифмы…

— Да я сам как страхолюдина, — ответил я. — Да и кого я там не видел? Со всеми уже боролся. Всяку тварь погубить успел! Доживи драконы до моих времен, и тем бы надавал тумаков.

— Ну конечно…

Марфа пошла вперед, а за ней и мы начали свое восхождение на Ромашку.