Шли мы довольно бодро. Тропа была хоженая, широкая: люд явно ее приспособил и для обозов. Разве что крутоват местами подъем, но тут мы с Чуденем помогали Маришке и к обеду оказались достаточно высоко.

Впереди ожидала более ровная часть пути, с высокими деревьями. Я всегда задавался вопросом, откуда берутся горы, где одна сторона лесами величавыми облагорожена, а вторая будто и неживая. Старцы говаривали: это потому, что с одной стороны Солнцебог встает, а с другой уже отворачивается и милости лишает своей. Теперче ясно, что Солнцебога никакого нет, а светило над нами — просто подарок от Создателя. Поэтому тайна гор тайною и осталась.

Только вошли в лес, как прилетел Клюв. В когтях держал он кошель. Песенник обрадовался:

— О-о-ох польза, польза от птицы есть!

Забегал вокруг него Чудень: словно ждал, когда певун схватится за штуку эту свою, звуки издающую.

— Де-е-енюжки-деньжата…

— Нет.

Соловейко гусли убрал, а Чудень заскулил, но затем вдруг оживился, побежал вперед и вернулся с сапогом.

— Не к добру, — произнес я с нехорошим предчувствием в сердце. Тень от деревьев, будто наперегонки взбиравшихся на гору, накрыла нас. — Замедлим ход и будем смотреть во все глаза. Певун, не поднимай шума ни инструментом своим, ни голосом, не то усажу тебя на него и как на санках отправлю вниз.

— Понял ва-а-аш наказ… — заунывно пропел он.

— Клюв, смотри. Чудень, принюхивайся. Марф… — Мы встретились глазами и разом отвернулись.

Выше нашли шляпу одного из разбойников, смешную, с перышком гусиным, и нож нашли окровавленный.

— Быть может, одни разбойники грабят других? — поделился я мыслью. — Коль не на единственной дороге, то где ж грабить?

К обеду мы с Маришкой замедлились — не столько из-за ее усталости, сколько из-за моей ноги. Нужно было привал сделать. Перекусить остатками еды да отдохнуть. Последней каплей стал истошный крик, пронесшийся над нами, распугавший птиц и мелкое зверье. Мы как раз вышли на скалистую часть, без леса, и решили остановиться. Там открылся красивый вид — на земли, оставленные за спиной.

Тянулись леса, мной от колдовства очищенные, а за ними долина, в конце которой, будь у меня с собой окодаль, может, и разглядел бы Солнцеград — дом родной, величавый, надежный, что скала. И народ там живет городской, не простолюд всякий. Грамотный, культурою окутанный и благодарный царюшке мудрому и благородному.

А затем вспомнил я, что не царь я больше, а такой же простолюдин в изодранной рубахе. И живу я во-о-н на том болоте, да и нет там у меня пока ни дома, ни огорода. И кровати нет, и подданных. Нет коня боевого, доспехов блестящих и секирушки нет, одним только видом страх вселяющей в сердца врагов. Никакого оружия нет. А есть изба временная, острог с воротами, не открывающимися как надо, да живность чудная и бестолковая. Кроме Маришки.

Ух, ничего, построю еще дом себе! Ух, будет он…

— На, — сбила Марфа гордый полет мыслей царских.

Посмотрел на нее, а затем на протянутую руку с горбушкой.

— Сами ешьте. До ночи подниматься будем.

— А тебе силы не нужны? Отставать начинаешь. — Она посмотрела в мои глаза. Не выдержал взгляда, отвернулся. — Могу ногу перевязать, коль чего случилось. А может, усадим тебя на обоз и все вместе толкнем. Нам ты еще нужен для целей скрытных.

— Каких таких скрытных?

— Чтоб было кого страхолюдине скормить, когда появится. Тебя ему на неделю хватит.

— Все шутки шутишь. Сами ешьте, — повторил я и сел на валун.

Ветерок ударил в лицо, обласкал седую бороду, раздул рубаху. Вспомнил я, как люблю природу родную. Там выше, за горой, уже чужая будет, неправильная какая-то, а потому насладиться надо этими видами в последний раз. Вдруг не вернусь уже домой? Убьют крестьянина, очень на царюшку покойного похожего.

Марфа на другой валун присела. Пнула камешек, и тот колесом укатил вниз, пока в дерево с треском не ударился. Три вороны с него полетели вверх.

— Вороны… — произнес я. — По ним мы понимаем, насколько земли колдовством отравлены. Близ Солнцеграда ни одной нет. В деревушке твоей видел. А на болоте моем на каждом дереве сидят, смеются над потугами моими жизнь спокойную начать. Гадят на голову и плечи, бесхозные вещи воруют, проклятые птицы. И за нами от самого дома следуют. И всегда три. Будто учет ведут, пока не доберемся до… куды бы мы ни шли. И убьем там… не знаю, кого собрались убивать.

Марфа пожала плечами, ловко ухватила палку, уперлась ею в камень и встала.

— Ты где так палкой своей управляться научилась? Видел я, как по головам разбойников барабанила.

— Я ведь сказала: отец как мог оберегал. Кое-чему и обучил.

Она пошла ко всем, а я бросил ей вопрос следом:

— А старостой как стала?

Марфа обернулась.

— В Хвойной поселилась. Местные прознали, что в грамоте разбираюсь. Дед Серема даже подумывать начал жениться на мне.

— Дык он же дед!

— Это он сейчас дед, а лет двадцать назад как ты был, — она посмотрела на меня оценивающе. — Правда, ростом по пояс тебе и широтой с твою руку, и все же подумал староста вторую жену взять — молоденькую девицу. Какой шум поднялся… и смех за спиной. Я, конечно, согласия не дала, да и супруга его вразумила, однако в помощницы его я все же напросилась. В делах расчетных польза от меня была. Казну считала и урожай, читала указы царские и отвечала на них от его лица. Он поначалу кружил подле меня, но когда потерял детей своих и жену, добрейшую ко мне, — отдал разум. Стало ясно, что Хвойной новый староста нужен. Выбирали из мужей разных. Никак договориться не могли. То подерутся, то козни строят за спиной, и так целый месяц. Все устали от распрей, и собрала я их однажды на совет перед всеми жителями. Давай примирять медом да питьем услащать. Грызню тушить. Задобрились все, и вдруг озарение им пришло: раз Марфа способности такие к общению имеет и грамотой одна на десять верст владеет, почему б ее не взять в старосты? Спьяну порешили — единогласно. Наутро-то поняли, что наделали, и схватились за головы: что соседние деревушки скажут? Засмеют же. А царь Владислав? Разгневается, что женщину в старосты взяли, что мужей на тридцать хозяйств не нашлось. И приходят ко мне, видят, что на должности своей я за ночь много проблем деревенских решила: порядок навела в расчетах, даже встретить успела порученного царя, рассказать об успехах в весенних сборах. Да и вообще, все в Хвойной меня любили, за веселый нрав, хитрость житейскую и красу мою необычную…

Тут Марфа прервала рассказ и зыркнула на меня: поведусь ли на игры ее? А я не повелся. Ни на чью красу больше не поведусь. Сколько бы ни пытались после смерти Лизоньки женить меня, ни на кого не посмотрел. И в эти, другие, ненашенские переливающиеся, красивые глаза я тоже не посмотрю. И на ухмылки, да брови игривые, да курносый нос, — ни на что.

— И чем закончилось?

— Порешили, что для царя-батюшки и подручных его Серема старостой останется. А встречи захотят — хворает, не может уважить. Но помощница — другое дело. Вот и обернулась я старостой не по указу, но по делу.

— Послушай тебя, так хитрость твоя житейская пригодилась, — заметил я.

— Ты это о чем?

— Будь я царем и услышь этот рассказ, решил бы, что все это провернула ты сама, деревней заправлять захотев. И старосту с ума свела, и женушку его отравила, и каждого мужчину, на старостование способного, охмелила, охмурила.

— А может, и так! — ухмыльнулась она и спряталась за обозом. Я пригнулся — нет ее ног за колесами. Поднимаюсь, а она уже среди поклажи сидит. — А может, и нет. Коль виноватого ищешь, взгляни во-о-н туда. — Она указала на край долины.

— А там что?

— А столица наша да царюшка твой. За которого ты головы рубить шел вражеские. За которого землю от «скверны» очищал.

Она спрыгнула наземь, обошла обоз. Я за ней.

— Нет больше его.

— Его нет, а указы есть.

— Он то-тут при чем?

— Не я Серему нашего разума лишила, а царь. — Она поправила уздечку Маришки, погладила ее по загривку. И вновь куда-то юркнула, я — опять за ней. — Не он ли воевал с кем ни попадя? Земли под рукою своей собирал? Было дело?

— Было! — возмутился я.

Не догнать. Пошел в обратную сторону. Сменила она голос на мужской и заговорила:

— Но это ж ради людей простых! Вот, смотри, сколько земель очистил. От столицы до этой горы. И так во все стороны.

Обошел — не нашел. Снова в обозе сидит. Смотрит на меня так, как Лизонька смотрела, когда провинность мою знала.

— А сколько людей погубил царь твой? — Она встала, подошла ко мне и взялась за бортик. — Об этом не думал? Коль только из одной Сереминой семьи пятерых молодцев где-то на поле брани схоронить пришлось?

Долго искал, что ответить. Что она понимает в делах царских, в делах военных? Что знает о том, как тяжела корона, как трон неудобен, когда слушаешь донесения со всех сторон? Когда царство целое ждет твоих решений? Пусть думает что хочет, но я всегда пытался делать все как надо. По уму. Для народу.

— Уже неважно. Нет больше Владислава Непобедимого. Сгинул он, — сказал я.

— И поделом Кровавому, — кивнула она и спрыгнула с обоза — Да вот беда… Когда покидала деревню, приходили царские поручные. Говорят, сын его, новый царь Еремей Победоносный, так он себя прозвал, войско собирает в поход новый. Увели двух мальчишек лет шестнадцати от роду. Царя нет, а дело живет. Так получается.

Ушла она вперед и, оказавшись выше на дороге, крикнула:

— Может, и ты, Буря, сгодишься в его отряд? Вижу, еще молод да удал, а души губить тебе все еще хочется. По глазам вижу!