Взобравшись на холм, я увидел вдалеке гору, высокую, до боли знакомую, и вспомнил битву, что когда-то на ней развернулась. Обычной эта гора лишь казалась — там, на вершине ее, начиналась когда-то иная страна. Целая долина, прорезавшая облака. Тысячу лет назад оттуда впервые прилетели драконы.

Там заканчивалось царство Солнцеграда. Саму гору мы прозвали Ромашкой — вначале из-за события, что произошло наверху, а затем имя прижилось. Почти четыре десятка лет тому назад мы покинули ту вершину и на картах обозначили Ромашку западным краем наших земель.

Неспокойным местом были и гора, и долина. Жаловались здесь на разбойников, на нечисть всякую, и не раз слал я сюда отрядцы на помощь. За кровь невинную отправлял на кол, за заигрывание с колдовством — на костер. Вроде моей была земля, а вроде и не до конца — колючая, строптивая, хотя войско сюда за все сорок лет водить не приходилось. Бед поистине серьезных с Ромашки не приходило. И думал я, что, наверное, так и должно быть после того, что мы сотворили на ее вершине.

Долго смотрел я с тревогой на гору. Что нас ждет впереди?

— Мурка, мы, часом, не туда взбираемся? — спросил я, указав на Ромашку пальцем.

Жмур кивнул.

— Хм… а чего там сейчас? — Он пожал плечами. — Но ты же оттудова пришел? — Он опять кивнул. Все это выглядело подозрительно. Я посмотрел вправо. — Яроваркин, что дум… — Остановился.

Нет тут никакого Яроваркина, приближенного моего военного советчика. А ведь во всех походах рядом был, у правого плеча. Пока стрелу не поймал шальную. Коль не стоял бы подле меня — мне б досталась. Много раз такое было, много везения встретил я по жизни, а с ним и много лишений всяких. Будто жил, чтобы страдать да мучиться от горя чужого. Обретать, чтобы терять.

Ни Миши Гучина, ни сыновей. Никого нет рядом. А живы ли сыновья после похода на южных дикарей? Может, и нет. Нет на них проклятья моего. Каждая битва последней статься может.

Вот бы сейчас и мне кого-нибудь с мудрым советом, а не самому решать, глядя на гору проклятую. Ну, нет советчика, хоть кого-то ж должен был взамен взять, дурень! Чего мне путного достанется от мертвяка, странного зверя да глупой совы? Хорошо, что Маришка рядом. Выслушает. Поймет.

Похлопал кобылу по спине, почесал, подумал.

— Лады. Взбираться будем на Ромашку целый завтрашний день. А сейчас переночуем у подножья.

Добрались, как и рассчитывал, к сумеркам. Заметил тропу, змеей на вершину поднимающуюся. Ох и долгим же будет восхождение. Хоть колени мои все еще крепки да гибки, но обоз и вся эта живность замедлит ход. А про хромоту мою лучше вообще молчать. Видимо, никогда полностью не излечусь от ранения, проклятым древним мечом оставленного.

Заночевать у самой тропы не получилось: с десяток человек, издалека напоминавших разбойников, встали здесь лагерем. Решили мы занять скалу поодаль, там еще пещера неглубокая раньше была, но и к ней предстояло идти через просматриваемый участок. Прежде чем выдвигаться, выждали мы часок в подлеске — вдруг все же разбойники соберут лагерь и пойдут наверх?

Темнело. По привычке я потянулся к поясу, чтоб достать окодаль. Не оказалось трубы с собой. Конечно, ведь никакой я не царь более и не полководец, нет мне необходимости издалека врагов высматривать. Вышел болотный строитель в поход, называется. Горько усмехнулся над собой.

— Ладно, больше ждать нельзя, иль тут застрянем. Зато чуток стемнело. Коль тихо пойдем, не заметят нас.

— Ай… — послышалось выше, из-за деревьев, и миг спустя, стуча по листьям и траве, к нам скатился валун и сбил котелок с нашей похлебкой.

— Чудень! — сразу отдал я команду: слишком близко, чтоб долго решать.

А зверь мой, вместо того чтоб наброситься на врага, радостно запрыгнул в кусты, будто только того и ждал. Даже залаять успел.

— Хватит, хватит. Все… Да иду я, иду.

С поднятыми руками, в одной из которых палка походная, к нам вышла Марфа. Сзади ее по-доброму подталкивал лбом Чудень.

— Виновата, — опустила она глаза.

— Знал ведь, что так не оставишь, — пробурчал я. — И похлебку погубила. Сразу ущерб военной кампании…

— Я…

— Нет. — отрезал я. — Вертайся обратно в деревушку свою. Нет места женщинам в походе военном.

— Да какой еще военный… — собиралась возмутиться она, но я перебил ее:

— Тихо ты…

— Да я…

— Нет.

— Просто…

— Нет! Ночуем вон там, на скале, а к рассвету мы… — Я посмотрел на свой отряд. Все зачем-то окружили Марфу. Я поманил ее пальцем: — Иди сюда. — Она засеменила ко мне, а я занял ее место. — Мы, — я указал на свой отряд, — пойдем дальше. А ты вернешься… — Чудень опять принялся радостно толкать ее головой. Клюв запрыгнул ей на плечо. — Вот и выявились предатели… Все втроем и вернетесь. А мы с Маришкой… — я посмотрел на кобылу, а та своими бесконечно глубокими глазами посмотрела на меня, уткнулась мне в плечо лбом и встала меж мной и предателями.

Я выдохнул, собрал вещи.

— Утром уйдешь. Многих схоронил я в походах, но то были мужчины, а ты… — Посмотрел я на нее, всю такую стройную, городскую, неправильную для этих мест, ну хоть палку походную додумалась взять в путешествие. — Ведьма со своим посохом.

Она проследила мой взгляд, посмотрела на палку — крючковатую, с красивым рисунком, похожую на колдовской атрибут. Закатила глаза.

— А, ну да, ведьме — ведьмино. Спасибо. А богатырю — богатырево. — Она указала на пустой котелок в моих руках. — Ой, простите, поваренку.

— У-у! — произнес Клюв и, готов поклясться, в этих вечно удивленных разноцветных глазах я увидел смех.

— Уходим. Пещера ждет.

— Какая пещера?

Мы обошли истоптанную площадку у тропы. Запрятали обоз и со всем необходимым для лагеря взобрались по уступам на пятьдесят шагов. Пещера была на месте, но на подступах к ней мы остановились, услышав мычание.

— Прекрасно, привел нас к медвежьему логову, — прошипела Марфа.

— Тихо… Коль зверь какой, зарублю не глядя. А коль не зверь…

— Кто еще мычать да хрипеть будет? — перебила она.

Я покачал головой. Посмотрел на Чуденя. Не додумался я его бою полноценному обучить. Да как? Ему ж месяц от роду. С другой стороны, уже во какой стал: был старосте до колен, а теперь мне. А нравом все равно что развеселый барашек. Велю убить куропатку — не-а, резвится с жертвой, добрая и глупая душа. Коль мясцо даю — ест, но смотреть, как убиваю кого да разделываю, не хочет. Убегает в нору свою.

Так что, коль до боя дойдет, придется самому дела делать убийные.

— А как же обет? — спросила Марфа, когда я занес оружие и выпрыгнул к входу в пещеру. — Буря… Буря? — Она вышла за мной, а потом и остальной отряд.

В пещере никого не было. И вообще теперь это походило скорее на грот. А в центре — гроб каменный, без крышки, да подношения всякие: монетки, еда, цветы, барахло блестящее.

— И куда ты нас привел?

— Раньше это место пещерой было. Самой простой. Мы здесь град пережидали небольшим отрядом однажды, а в другой раз засаду готовили на главную дорогу…

— М-м-м! М-м-м!

— Не мычи, — гаркнул я на Чуденя.

— Это не он…

— М-м-м!

Клюв залетел вглубь и сел на главное подношение.

— М-м-м! М-м-м?!

Подошел я ближе и смотрю — в гробу мужичок лысый, пузатый да связанный лежит. Ко рту еще и дощечка привязана со словами.

— Здесь человек… — проронил я.

— Живой? — спросила Марфа, подходя. Он закивал.

— Сейчас прочитаю, — сказал я. — Не-е-е… о-ты-ы-ы-вяя…

— «Не отывязывать». С ошибкой написали, — прочитала Марфа, закатывая глаза.

— Не отвязывать, — повторил я и оценивающе посмотрел на бедолагу. — Хм…

— И чего делать будем? Теперь хочется отвязать.

— Почему это? — спросил я.

Мужичок, расширив глаза, замычал еще сильнее и забился в гробнице.

— Ну, интересно же, чего такого может быть, раз табличку написали.

Мужичок закивал.

— Не спеши-ка, староста. А чего это он тут?

Я огляделся. Свечи прогорели только наполовину. Подошел к стенам, увидел рисунки всякие зверья: волки, медведи, гигантские орлы. Под ногами аккуратно сложены кости. А нет, весь пол из них сделан. Будто все подготовлено под жертвоприношение.

— Черт бы их… — выругался я. Понял, что произошло. — Вновь… Вновь! Вот дурень! — Я шмякнул себя ладонью по лбу. — Как же я так…

— Что? — спросила Марфа.

— Это вот сейчас я должен был понять…

— Да что случилось, Буря?

— Это все. — Я указал на гробницу и на весь грот. — Судьба вновь толкает меня к приключениям. Опять проклятие в жизнь мою лезет, приманивает. И все это через тебя. Как же я не понял?

— Что через меня?

— Нет. Не бывать такому! Я согласился помочь Хвойному, тебе помочь, — я ткнул пальцем в Марфу, — и все. Ни в какие другие передряги я лезть не собираюсь. А тут все выглядит именно так, будто под меня уготовано. Дураков нет! Уходим.

— А как же человек? — Она указала на мужичка. Он дернул бровями: дал понять, что тоже задумался над этим вопросом.

— А пусть сам себя спасает.

— М-м-м??? М-м-м!!!

— Знаю я, чем такое оборачивается. Спасешь его, а он скажет: отведите меня вон туда! — Я указал на долину.

— Куда? — Все посмотрели в указанную сторону.

— Да куда-нибудь! Скажет, что детей у него с десяток и ждут они кормильца своего. — Связанный замотал головой. — А я с сердцем своим, гнева Создателя страшащимся, поддамся на уговоры. А там окажется, что на деревню его разбойники нападают и нужен им защитник какой-нибудь для главной битвы. И как хорошо, что я весь такой нашелся.

В этот миг радостный Чудень залез на гроб и перекусил путы. Вместе с ними спала и табличка «Не отвязывать».

— Спаси-и-ибо! Спаси-и-ибо! Спасли меня! — вдруг запел мужичок.

— Да тихо ты! — гаркнула на него Марфа, но поздно. Там, внизу, послышался крик да грохот камней. Десяток разбойников взбирался уже к нам.

— Ой, спасли меня-я-я! Спасите ж еще ра-а-аз! Молю-ю-ю! У них мечи-и-и! — не унимался развязанный певец. — Погу-у-убят нас!

Я вновь сжал топор, отвел всех за спину и приготовился к бою. Молодчики повылезали, как ящерицы, со всех сторон. Закрыли проход вдесятером.

— Ого, смотрите, чего сделали, подношение наше высвободили, — произнес вышедший вперед. По виду и взглядам я понял, что не ошибся: разбойнички-негодяи, все как один. Главарь оценил меня сверху донизу и, слегка поубавив пыл, спросил: — А чего вы это тут забыли такой чудной компанией?

Оглянулся я на своих. Компания и правда чудная. Но, коль на то пошло, не компания мы, а отряд. Чудной отряд.

— Грибы собираем, — ответила Марфа, выглянув из-за моего плеча.

Ее слову он не доверился и посмотрел на меня.

— Собираем, — подтвердил я, зная, что лицо мое совсем о другом говорит.

— А я уж было решил, что вы тоже на Ромашку взбираться собрались. Пришли подношение сделать на алтарь.

— Зачем это?

— Дык страхолюд… — он тревожно усмехнулся, оглянувшись на дружков, будто каждый знает, о чем он толкует.

— Какой еще страхолюд?

— Нечисть, что нападает на всех, у кого дела на Ромашке. Оставляешь подношение, — он указал на того, что мы освободили, — и он тебя не тронет. Им занят будет, а вы быстренько хоп — и уже на горе. А быстренько у нас уже не получится, ведь вы освободили наше подношение.

— Этот? — Я кивнул на мужичка.

— Ага, песельник.

— Радимом Соловейко меня зва-а-ать, — пропел тот.

— Ага. Нашли его в деревне Сыромушкино, верстах в десяти отсюда. Привязался к нам, говорит, тоже на Ромашку ему надо, и пользу обещал. Мы вот по доброте душевной взяли его, а он песни свои поет не замолкая. И это б ничего, ведь играть на гуслях умеет, будто колдует, а не струнки перебирает, но стихи-то какие ужасные! И рифмы никакой! Хоть играй молча, да не может ведь! И говорить не может как человек нормальный. Все время поет!

— Это как? — удивился я.

— Сколько раз говорил, про-о-оклят я! — пропел он.

— Как бы ни было, подошли мы к горе, видим дощечку, что страхолюдина подношение ждет, важно, чтоб живое было. Чтоб сам прибил. Что-то мы как-то понадеялись, что скотинку какую украдем, оленя изловим, но ничего не попалось по дороге. А чего делать? Надо ж вопрос важный решать. Мы собирались там на горе поживиться! Подумали и решили песельника отдать. Извинились, связали, забрали гусли, — один из заднего ряду показал инструмент песенный, — и вот уложили в аккурат, ждем криков всяких страшных, но песельных, а услышали другие голоса. Ваши.

— А ничего, что он, вообще-то, живая душа? Человек! — опять задерзила Марфа.

Кажись, расстановки сил она не понимала. Каким бы воином я ни был, с топором, да без доспехов, против десяти разбойников не сдюжу, а коль сдюжу, то вряд ли все в отряде уцелеют. Старосту-то не жалко, а коль Маришку загубят негодяи? С горя помру в тот же день.

— Так-с… Давайте вопрос решать, бояре, — взял я разговор под контроль царский. — Этот певун, каким бы противным ни был, больше не подношение.

— Прекрасно, — закивал главный. — Тогда давай кого-нибудь вместо него. Лошадку твою?

— Моих оставьте при мне, — произнес я, сжав зубы.

— Как это? Ты лишил нас подношения. Отдай что-нибудь взамен. Это что у тебя за живность такая? — он с интересом посмотрел на оскалившегося Чуденя. — Отдай мне его хотя бы.

Один из разбойников шепнул главарю что-то, и тот, расплывшись в хитрой улыбке, по-новому решил:

— И женщину эту тоже отдай. Зверь подношением будет, а она — за ваши жизни. Думается, честно это, учитывая сложное положение, в котором вы оказались. — Главарь окинул взглядом грот, откуда ходу для нас не было.

Я посмотрел на Марфу. Не пойди она за нами, все намного проще было бы. Она же мой взгляд расценила по-своему и пнула меня в ногу, благо не в раненую.

— О чем задумался?! — рявкнула она, а те рассмеялись.

— О своем, — ответил. — Не-а, друже. Плохой уговор.

— А что нам тогда делать? Сову мы себе не возьмем. Она у тебя самая обычная, ни в кого не оборачивается, голосом человечьим не говорит, золотце взмахом крыла не разбрасывает. Да еще и глупая.

Клюв клевал стену, на которой вырезаны были черви могильные.

— Изловите кабана. Тот ночью хорошо ловится. А мой отрядец ни во что не верит, и в страхолюдину вашу тоже. Зря народ губите. Медведям да волкам подношения оставляете. Давайте расходиться. Мы взберемся на гору с утра и без подношений.

— Ты уж прости, старик, ночь наступила уже, да и лень пробрала нас, не будем охоту на зверей затевать. Легче уж вас погубить. Все вопросы разом решатся. От надоедливого певуна избавимся, тебя в гробницу, зверя твоего съедим сейчас, а кобылу — уже на горе. Старая она. А женщину… — Он посмотрел на нее, взглядом приценившись. — Может, женщину и оставим, коль готовить умеет.

Марфа бойко шагнула в его сторону, но я остановил ее.

— Угрозами бросаться ты право имеешь в положении своем. Но допустил ошибку.

— Какую же? — усмехнулся тот.

— Меня ты можешь погубить и подношением сделать. Съесть можешь и зверя моего. Певуна я и сам пришиб бы, уж больно рифмы не хватает голосу его. Да и женщину эту я б сам тебе предложил, болтает без умолку, — согласился я. — Все ты можешь, да вот зря на кобылу мою пасть разинул. За то умрешь.

Я показал разбойникам топор, и те, кажется, обрадовались тому, что между нами наметилось. Ох, дал ведь клятву ни во что не ввязываться да люд больше не губить. Придется, видимо, еще раз взяться за работу скверную. Благо хорош я в ней как никто другой.

— Отойдите-ка назад… — сказал я своим. Они отошли, кроме Чуденя. — И ты тоже.

Зверь оскалился, зарычал на негодяйскую шайку, но все равно попятился.

— Окружай его, хлопцы! — прозвучала команда главного, и те принялись обходить меня, мечи да ножи вынимая.

Ох, вот бы мне сейчас секирушку мою, с трех замахов схоронил бы всех.

Начался танец наш кровавый. Отбивался я ото всех топором, но сам замахиваться не успевал. К стене каменной прижали негодяи, но тут команда моя сбоку в нападение неожиданное пошла. Полетели камни да подношения от певуна Соловейки, ваза, которую я присмотрел, разбилась о голову одного разбойника, другого боднул Чудень, третьего схватил за штанину и повалил, а Марфа-староста, грамоте и культуре обученная, как замахала палкою своей, как застучала по головам немытым вражеским! Да и Клюв с кого-то шапку снять успел и другому на голову бросить.

Дела сразу лучше пошли, но замахнулся главарь и длинным мечом своим резанул по рубахе моей. Защипало грудь. Проступила кровушка. Ну, разозлили, змеюки. Сорвал с себя рубаху, признав, наконец, что придется по-настоящему биться, но ни разу не успел ударить: остановились все.

— Это что за чертовщина… — указал на мою грудь главарь и попятился назад.

На свету лунном блеснули руны серебряные — проклятие мое и дар непрошеный. То, что скрывал ото всех всегда, кроме родни моей.

— Это он… — произнес кто сзади. — Это ж тот самый…

Да, знали все легенду о том, что ходит в отряде царском воин с печатью рунической на груди, что оставляет воин этот после себя только смерть. И что имя ему Буря.

Пробежал испуганный ропот по смутью разбойному. Попятились трусы из пещеры.

— А может, не он?! Да вот нас сколько! Загубим! — нашелся один храбрый.

Остальные замерли, не решаясь продолжить.

— Подходи тогда первый! — прорычал я ему и бросил наземь рубаху.

Та подняла пыль, ее вдохнул Чудень. Затрясся вдруг, чихнул — и испустил газы. И если газы получились, как у бычка нормального, то от чиха из ноздрей да рта тучка огненная повалила да звук раздался, будто из драконьих сказаний. Тут уж храбрецов в пещере не осталось. Сбежали со скалы со штанинами горящими.

Посмотрел я на Чуденя и спросил невесть у кого:

— Может, дракон все-таки?

— Не-а, — ответила Марфа.

— Откуда знаешь?

— В книжках читала ученых.

Чудень чихнул еще раз. Мы все вздрогнули. Огня уже не было, и газов тоже.

— Так, новое правило. Коль чихнуть удумал, хвостом ко мне, а пастью в обратную сторону. Понятно?

Чудень не ответил. Нашел под ногами запекшуюся репу из подношений и съел.

— Мурка! — вдруг вспомнил я о проводнике нашем. — Где Мурка?!

Черепушка показалась из глубины грота, за ней и весь жмур. В руке держал он новую руку взамен той, что я отобрал. Присоединил к плечу. Заработала, но пальцев не хватало. Пошел дальше искать.

— Мертвя-я-як? — пропел Соловейко дрожащим голосом и указал на члена моего отряда.

— Не боись. Он наш, — ответила Марфа.

— Чу-у-удный материал для песенки новой. Что-о-о делать будем? — пропел Соловейко, словно стал уже одним из нас. Поднял с земли гусли, подул и протер рукавом.

— Ты делай что вздумается, а мы тут переночуем, — ответил я, глядя, как разбойники по тропе на гору взбираются да в нашу сторону поглядывают.

Повезло. Вновь слово сдержал. Ничьей кровушки не пролил, никого не убил.