В военный поход собрались на следующий день. Отряд наш был странноват, но какой у меня выбор? Люд деревенский спасать надо, а крепких мужчин я там не заметил. Все молодые тянулись к Солнцеграду, в царево войско.

— Значится, действовать будем так, — начал я. — Надо нам обязанности распределить. Клюв, на тебе разведка. Лети высоко и в оба глаза гляди. Чего странного увидишь — сразу сообщай.

Клюв удивленно посмотрел на меня с головы Маришки. Клюнул ее в ухо. Той это не понравилось.

— Клюв?

— У-у.

А может, и не удивленно. Просто глаза всегда были такие — вытаращенные, будто он понять не мог, где находится.

— Ты хоть что-нибудь понял из того, что я сказал?

— У-у.

Махнул на него. Перешел к более надежному члену отряда:

— Чудень, унюхаешь кого — сразу подаешь знак. Ты постоянно в бой рвешься, но так в военной науке нельзя. Я тут главный, и пока не скажу, ни на кого не нападаешь. Первей всего надо обстановку понимать. Смотреть глазами, — я указал на глупую птицу, — и унюхивать носами, — указал на чудного зверя. — Чудень?

Тот, скосив глаза, пытался раздвоенным языком поковыряться в обеих ноздрях одновременно.

— Понятно. Мурка. — Тот, игравший с жуком-оленем на земле, вскочил на ноги. Затрещали костяшки. Я оглядел его всего. — На тебя надежды немного. Ты наш враг. Знай я, каким ты был человеком по жизни, до того как тебя… ну… ты понял… пока Создателю душу не отдал… да вроде и не отдал пока. Живой вроде… А где ж тогда… — Мурка глазами безглазыми пытался вернуться к жуку. — Мурка! — Он выпрямился. — Душа есть у тебя?

Почесал подбородок. Пожал плечами.

— В общем, привяжу-ка я тебя на всякий случай. — Я полез в обоз, достал веревку, связал в колечко. — За что бы… — поднес к голове, попытался надеть на шею.

— У-у!

— Чего? Да я просто… место ищу! Не буду я его арканить, не боись. Отменил рабство отец мой мудрейший. — Попытался привязать за ногу, да веревка меж ступней и лодыжкой прошла. — Хм… Не то. А коль я меж глаз и ушей пущу? Там все равно у него пусто.

Мурка посмотрел на меня, склонив черепушку набок.

— Ладно. Обещай не сбегать!

Он кивнул. Я протянул руку, он пожал, я дернул и снял руку с плеча.

— Оставлю при себе. Для верности. Хочешь назад?

Он закивал.

— Тогда веди в гнездо свое колдовское. К другим таким же. Но к злым.

Мурка на третьем же шаге потерял ногу. Та застряла в грязи.

— Там болото. Утопишь нас. Наверное, нам в другую сторону? В лес заколдованный? — подсказал я. Он подумал, согласился, и мы пошли за ним.

На повороте я напоследок оглянулся на землю свою — острог да ворота массивные. Эх, сделаю хорошее дело для простолюда бестолкового, и долг закрою, и зло растопчу, а потом вернусь и дострою все. Будут и покои большие, в которые пролезать не придется, и потолок высокий — больше ни одной шишки не набью. И… и… и еще чего-нибудь себе внушительное построю. Не знаю чего, но оно будет величавым.

После первой же версты вспомнил, каково это — в военные походы ходить. Ах, приятное чувство. Со лба пот стекает, бьет ветерок, а ты ему лицо подставляешь, вдыхаешь полной грудью воздух наш травянистый. И сил больше становится. Ведь поход военный — дело такое: дни да месяцы в дороге, испытания да лишения всякие, холод пронизывающий да жара плавящая, хвори гадкие да мысли тревожные, трусость разумная да храбрость безрассудная. Много чего в военном походе в человеке выявляется. То, чего он сам о себе не знал. Говорят, слава и богатство раскрывают нутро, но нет, военный поход — вот где истина выпуклою становится.

— Конечно, поход — дело мужское, — усмехнулся я, глядя на Клюва. Тот копался когтями в гриве Маришки, что было ей приятно. — Женщинам тут не место. В убитных трудах.

Я посмотрел на Чуденя. Тот бежал от куста к кусту как угорелый. Завидит белку — на дерево за ней пытается залезть. Как мальчишка в отряде, норовит показать, чего стоит, сноровкой своей и бойким нравом щеголяет. Такие на полпути загибаются иль под первую же стрелу попадают. Нет. В походах участвует муж терпеливый, способный и день и ночь в одинаковом такте ногами перебирать да меч и щит высоко держать, а не волочить за собой. Коль ты их недостоин, то и не сможешь удержать, перейдут они к другому и его будут защищать. И это все в латах, кольчуге и шлеме. В грязи да снегу, на холм иль с него.

— А когда до сечи дойдем, что там баба делать будет, а? — спросил я у шедшего впереди Мурки. Он повернулся. — Вот! Как ты, смотреть будет на событие кровопролитное, а может, и плакать по душам загубленным. Своим и чужим. А там нельзя так. Действовать надо! — Я постучал по голове указательным пальцем. — Головой думать. А что женщины могут в такие моменты? Ни-че-го. Порядок наводить в доме да одежды стирать — вот их задача. — Поднялось настроение у меня от сказанного. — А знаете что? У всякого похода название должно быть. Такое, чтоб ух! Услышит крестьянин — и сразу запомнит. Например… — я подумал, — Большой военный поход. Что скажешь, Маришка?

Та будто кивнула.

— И мне нравится. — Я окинул всех взглядом. — Так что вышли мы всем отрядом в Большой военный поход.

Так и шли, пока на луг не вышли с высокой золотистой травой. Такой высокой, что выше меня. Сразу показался он мне подозрительным: вокруг ветерок, иногда ветви деревьев в пляс идут, а здесь ни травинки не шелохнется. Колдовство, не иначе. Нюх у меня на дела такие.

— Слетай, птица, скажи, чего увидишь, — сказал я. Клюв на удивление послушался, полетал, вернулся да доложил:

— У-у.

— Точно отсюда? — спросил у Мурки. Он кивнул. — А может, в обход?

Он пожал плечами, а я посмотрел внимательно в траву. Ничего не видно. Густота и тишина. Такое… как бы даже манящее спокойствие. Прилечь хочется в травушке, отдохнуть, песнь душевную затянуть.

— Решено. В обход идем. По уму все делать надо.

Но едва я развернулся — услышал речь, мягкую, чистую, словно музыку, ветром принесенную:

— Гордая гора…

Остановился. Обернулся. Прислушался. Ничего. Только стрекозы да цикады. И птички чирикают. Показалось.

Сделал еще шаг.

— Звонкая река…

Я нахмурился. Пошел ближе к лугу. Маришка замерла, возмутилась. Смотрю, все зверье остановилось, да и Мурка не спешит заходить вглубь.

— Есть кто тут? — спросил я. Тишина.

— Ты неси меня, неси…

— На другие берега, — завершил я. — Не шути так… — предостерег я то существо, что пряталось в густой траве. Достал топор из-за пояса. — Да будет тебе известно, со мной никто такие шутки не шутит.

— Для других камень, для меня яблочко. Люблю над тобой шутить, — сказало оно голосом Лизоньки и вновь запело: — Гордая гора, звонкая река, ты неси меня, неси на другие берега…

Я сделал шаг назад. Испугался. Что бы ни было — душу увело. Так непреложно, так истинно, будто в голове моей пел ее голос. Любимой.

— Погуляй со мной.

Уколола. В душу. Так, что выдохнул, словно в последний раз.

Я тяжело задышал, вытер с лица пот. Враг стоял ровно передо мной. Казалось, сотня моих ударов ему нипочем. Я усмехнулся, крепче сжал деревянный меч и вновь обрушился на чучело, заменявшее мне противника. Бил справа, слева, искоса, сверху плашмя, колол, словно иглой, в сердце. Убил бы, будь вместо дощечки грудь человека. Еще и еще. Нырнул под его плечо, вдарил локтем в затылок. Сделал обманный выпад, дождался воображаемого броска, уклонился и подсек мечом единственную ногу.

Лизонька вышла из-за пышно цветущих розовых кустов. Похлопала мне, а я поклонился ей на манер гостей заморских.

— Теперь я понимаю, почему вас кличут Непобедимым.

— Я простой воин, госпожа, — ответил я, подмигнув.

— Простой воин не будет упражняться с раннего утра, оставив холодной постель своей супруги.

— Простите. Вероятно, я не такой уж и простой. Я лучший.

— Всего-то? Тогда простите, что отвлекла. — Лизонька развернулась.

— Разве может быть человек всего-то лучшим? — спросил я вслед.

— Их много. В каждом царстве, в каждом государстве есть кто-нибудь лучший. А вы, быть может, еще какой? — замерла она, выжидая.

— Я особенный. — Я отошел в сторону, взял ведро воды, поднял и глотнул прямо оттуда, а остальную вылил на себя. Помотал головой во все стороны, как псина, вылезшая из речки. — Ух…

— И чем же вы особенный? Тем, как ведете себя перед своей царицей? — Она подошла ко мне. Легкий ветерок принес вместе с ней запах цветов.

— Я умею делать так. — Я подбросил ведро и поймал его лезвием деревянного меча.

— Ой. — Она отмахнулась. — Забавами этими меня не удивить.

— А этими? — Я бросил ведро так, что оно наделось, словно шлем, на голову чучела, а сам за это время подхватил с земли лук и выстрелил. Стрела припечатала ведро прямо ко лбу моего врага.

— Все кичитесь монетами, которые у дам не в ходу.

— Мне казалось, удальство дамами особенно ценится. Как же вас удивить?

— Прогуляйтесь со мной, только и всего. — Она указала мне на цветущий сад.

— Глупец. — Я ударил себя древком лука по лбу. — Внимания хотите. Это я могу.

Но только мы шагнули в сад, как за спиной раздался оклик. Я остановился и обернулся. Это был начальник царской охраны.

— Южную стену наконец укрепили! Все собрались, государь, и ждут вас на осмотр и празднование!

— Пусть еще подождут немного.

— Работа шла три года. Мы расстроим столичный совет этим ожиданием.

— Да. Знаю. Иди.

Я отпустил его, но и руку Лизоньки отпустил.

— Прости. Это и правда важное событие. Больше ни у кого не будет шанса взять нас с юга. Все меня ждут. А коль со мной придешь и ты…

— Там соберутся люди войны, — перебила она. — Ты знаешь, как я их…

— Это ближайшие мои соратники, — теперь перебил я.

— И это о многом говорит, — мягко улыбнулась она. — Не хочу отвлекать вас от военных разговоров. Но я была бы рада попадать чаще в центр твоего внимания.

— Прости. — Я взял ее за руки и поцеловал их по очереди. — Мы готовимся к новому походу. Он очень важен.

— Так же важен, как предыдущий? — Теперь она освободилась от меня. — Но не такой важный, как следующий?

Я открыл рот, чтобы ответить, но не нашел слов.

— Тебя нет со мной сегодня. Нет в этом месяце. Тебя нет со мной давно.

— Прости, родная. Обещаю, что эту ночь я проведу с тобой. И завтрашний день.

Я отступил, уже видя у дверей дворца ожидающих меня представителей совета.

— Боюсь, стакан с обещаниями давно переполнен. Прошу тебя, погуляй со мной хоть раз. — Она сделала шаг ко мне, а я развернулся и ушел, произнеся опять:

— Прости, надо бежать.

Или не ушел. Остановился, схватил меч и продолжил рубить, рубить, рубить врагов! Кишки пускай! Головы с плеч!

Бил и бил, пока не открыл глаза. Я стоял в высоченной траве, сжимая топор дрожащими руками. С щек моих стекали слезы. Колени подогнулись — и я упал на них, опустил голову и заплакал, как дитя малое.

— Погуляй со мной.

Я помотал головой.

— Хоть раз.

Закрыл уши. Сделал тяжелый вдох. А когда открыл глаза, из травы ко мне тянулись руки, ее руки, я узнал бы их из тысяч других. Подавшись навстречу, я сжал их и почувствовал родное тепло. Потянул к себе, чтобы обнять Лизоньку, поцеловать, попросить прощения за всю боль, за невыполненные обещания, за то, что не пошел с ней, когда звала. Ни разу не пошел. Но ведь я ради царства. Ради людей. Все ради вещей, что важнее нас с ней.

Ах, руки, руки любимой Лизоньки. Еще руки. И еще. Их стало шесть, а затем восемь, и все тянулись ко мне, брали за пальцы, за плечи, сжимали, тянули.

— У-у!

Клюв появился над головой. Крыльями захлестал так, что ветер отвел стоявшую перед лицом траву, и увидел я десятки глаз, маленьких да красных. А руки, все эти руки, тянулись к одному телу, нечеловечьему.

Я вырвался, схватил топор, замахнулся. Не решился ударить, трус, по рукам таким знакомым да любимым. Сбежал прочь, туда, откуда, видимо, прийти успел. Услышал лай Чуденя — и бросился на этот зов, пока не вылетел с луга заколдованного.

— Любишь — не любишь, — неслось в спину.

— Хватит! — зарычал я.

— Никогда не разлюбишь!

— Ты не она!

— Ты неси меня, река…

— Что ты такое?! — закричал я, выхватил огниво — и поджег ближнюю траву.

Луг вспыхнул мгновенно, и донесся до нас рев твари. Взлетели птицы в небо, кинулись спасаться белки да мыши. Попятился и мой отряд, а я стоял и смотрел, как горит то, что Лизонькой моей притворялось. Не отворачивался. Вдыхал запах паленого.

— Будь проклято все колдовство этого мира. — Наконец обернулся я на отряд свой чудной и сказал: — Пойдем в обход.