Обухом топора я постучал несколько раз по углу, где были скреплены бревна. Вроде сцепилось все как надо. И по размеру ворота подходили забору: немногим выше, с колышками на концах.

Посмотрел на мощный частокол и прореху для ворот. Эх, завершу наконец стену, усложню жизнь злу всякому, что удумает добраться до меня. Это была хорошая новость, а плохая — что нога все заживать не хотела. Месяц прошел, а все хромал. Швы сняли, гнилья никакого не осталось, шрам в размере уступал моим боевым… И все равно ходить как прежде не получалось.

Тьфу. Усмехнулся. А ведь расскажи эту историю братьям по оружию — засмеют. Сотня сражений не смогла ничего мне сделать, и вот — захромал, строя домик в лесу. Придется легенду выдумывать о змее болотном. Иль чего еще.

Передо мной упала мышь-полевка, а на ограждение сел Клюв и гордо сказал:

— У-у!

Я поднял грызуна за хвост.

— Ты, видимо, так сжалиться надо мной решил? Настолько выгляжу слабым?

Сова не ответила.

— Чудень! — Я огляделся по сторонам. — Чудень!

Зверь выпрыгнул из кустов. Я бросил ему мышь, и тот ее разом проглотил.

— Это тебе от Клюва.

Когда я тяжело поднялся с бревна, нога вновь дернулась — будто иглой уколотая.

Как вообще это могло произойти? Посмотрел я зло в сторону лужи, в которую ногой завалился. Этого я так оставить не мог. И в деле военном известен был мстительностью врагам. Никому не простил ни малых, ни больших побед.

Начал копаться в месте, куда нога провалилась. Да, теперь сложнее давалась работа, и все же силы в руках да спине было много, земля болотистая легко поддавалась лопате, хоть и злила липкостью своей.

Сунул руку в лужу, нащупал — да, действительно, что-то острое торчало. Будто камень битый. Продолжил вширь да вглубь идти. Ухватился, потянул. Руку пронзила боль. Взглянул — ровный порез, будто осколок стекла. Капли крови падали в мутную жижу и мгновенно пропадали. И руку порезал, и ногу. Ух разозлила же лужица!

Через четверть часа завершил я раскопки, покрепче схватил находку да и вынул, уже точно зная, что увижу. Меч подлый! Черный, ржавый, с лезвием будто зубастым, сразу показался мне необычным. Может, и был металлом, но не сталью. На рукояти пестрели древние письмена, колдовские руны. А еще необычность в нем таилась колдовская. Это я сразу почувствовал. Он будто просился в руки ради темных дел. Просился на охоту за душами. Крови желал.

Я приложил к нему оберег, и тут же из места касания потянулся дым. Они боролись между собой. Темное и светлое.

Рядом стоял Чудень, а на его массивной спине — Клюв. Они тоже смотрели на мою находку.

— Что будем делать с этим? — спросил я.

— У-у, — ответил Клюв, тревожно нахохлившись.

— А ты что думаешь?

Чудень с азартом покрутился на месте.

— Будь проклято все колдовство этого мира, — произнес я и швырнул меч вглубь, в единственное место, где островком оставались густые камыши. Чудень, видимо, решив, что мы вновь играем в «бросаю-принеси», ринулся туда, но я остановил его. — Нет! Пусть дальше гниет. В нем зло скрыто.

Вечером решили ставить ворота. Дело было нелегкое. Привязали к двум верхним углам веревки, перекинули через свод, забитый от одной стены к другой. При должном старании ворота должны были войти легко и точно меж бревен. С одной стороны ворота поднимал я, а с другой веревки тянули Маришка и Чудень, мне помогая.

Посмотрел на зверя и кобылу. Кто в зубах, кто на привязи. Готовы были все. Клюв за делом наблюдал да мошек отгонял.

— На счет три скажу — тяни! — отдал я указание. И Чудень потянул. Ворота дернулись.

— Горите, чертовы пятки… — процедил я и схватился за дерево. Начали поднимать. Может, старость, а может, из-за ноги нерабочей, но поднять ворота никак не получалось. Замерли на пузе моем. — Давай! Давай!

Сквозь потуги свои вижу: Маришка стоит, траву жует. Ох умная! Все делает как надо — точного указа ждет!

— Маришка, тяни!

И пошло дело. И вошли ворота как надо в раму массивную. Забил я железные скобы, и соединилось мое оборонительное сооружение. Теперь можно будет спокойнее дом строить.

Попытался открыть-закрыть — шло туго, но измерения мои были ни при чем. Земля была бугристой, местами жидкой и все еще гуляла, а стало быть, вновь лопатой надо поработать и подровнять, и так много раз, пока твердой окончательно не сделается.

— Уровняем, неси лопату, — сказал я.

Чудень услужливо побежал вперед, погрохотал чем-то во временной хижине и вынес мне лопату. Потом увидел любимую жмурью костяную ногу и ею увлекся.

Вернувшись к воротам и приоткрыв их, я увидел у тропы, в окружении дружины, сына. Еремей Пламенное Сердце на коне моем боевом сидел и смотрел на меня. Спешившись, он передал блестящий шлем, мой шлем, Мише Гучину — моему бывшему верному охранителю — и направился ко мне.

— Чудень, прячься, — тихо велел я и услышал, как за воротами зверь издал возмущенный рык, но побежал вглубь участка.

Может, из-за царских доспехов, а может, под бременем трона Еремей будто вымахал за эти полтора месяца. Скала. Сын мой. Молодой царь Солнцеграда. Да, не моего он богатырского сложения, и все же воин что надо.

Потрепав, приобняв заржавшую от радости Маришку, он произнес:

— Будь здоров, отец.

Подошел ближе и остановился в нескольких шагах.

— Царь, — сказал я, кивнув. Понимал, что царю простолюдин должен поклониться, но боялся, что хромоту мою заметит. Так и стоял, сжимая древко лопаты как опору.

— Вижу твой встревоженный взгляд, но хочу заверить тебя сразу, что в царстве все хорошо. Происшествий никаких нет.

— Царь не обязан отчитываться перед крестьянином.

Он усмехнулся, будто над затянувшейся шуткой. Будто считал, что я и сам не верю в свои слова. Будто ждал, что я вот-вот вернусь на трон, а ему скажу: «Молодец, сын, прошел отцовскую испыть!» Но ведь я знал своего сына так же хорошо, как доспехи, что он носил. Еремей желал трона давно, но желал праведно, без козней. Учился всему, рвался на все совещания и требовал, чтобы и его мысли за важным столом услышаны были. Он надеялся получить власть по достоинству, за заслуги, которых не хватало, или после смерти отца. Но получил — как подарок. И все же чувствовал я, что он не корону мне возвращать пришел.

— Крестьянин? — переспросил он, взглянув оценивающе на ворота и острог, отделивший мою территорию от заколдованного леса и ядовитого болота. — И вправду ты решил тут поселиться. Стройку затеял большую.

— С какого времени Владислав Непобедимый слова на ветер бросать начал? Может, я упустил чего?

— Прости, отец. — Он опустил глаза. — Мне все еще тяжело поверить, что ты решился на это. Покажешь удел свой?

— Кто я, чтоб царя за воротами оставлять. Смотри.

Я открыл ворота, насколько мог, пока те не встряли в рытвины, и мы оба вошли. Он окинул взглядом мою землицу и будущий дом с завершенным деревянным основанием и полом, на котором соорудил я временное жилище. Больше никакой травы, кустов, подлесков нигде не росло, но, как и задумывалось, два крепких дерева служили опорами в углах острога. Одна проблема оставалась, и на нее уставился Еремей, поднимаясь по ступенькам.

— А дерево зачем в центре дома?

— Это яблоня.

— Не срубишь?

— Не могу, — ответил я спокойно.

— Дык я сейчас отправлю дружинников. Они его мигом!

— Не получится, сын. Заколдованное. Ни топор, ни пламя не берет. Все пробовал.

Он подошел поближе. Постучал пальцами по коре, нахмурился. Кивнул, будто различил нечистое нечто в стволе.

— И что делать будешь?

— Пусть в доме растет, — пожал я плечами.

О последней попытке победить — подкопом лишить яблоню воды — я молчал, ведь теперь в корнях под деревом жил и прятался прямо сейчас Чудень.

— Всякому лесу солнце нужно. Думается, когда закрою крышей, завянет, — соврал я. Что-что, а яблоне этой точно солнце не было нужно. Скорее уж мрак.

— Это ты хорошо придумал, — кивнул сын и, покрутившись на месте, оценил мой весь труд еще раз. Топнул царскими сапогами по полу и опять кивнул, видимо, звуком плотным довольный. — И как же это ты сам умудрился? То есть в силе твоей никто усомниться не сможет, но тут ведь и умения нужны. А ты на памяти моей только делом военным и был занят. Это ведь не шатер временный. — Он замолчал на мгновение. — Прости, коль…

— Дед твой учил делу строительному, — перебил я. — Кое-что пришлось наверстывать. Да и не совсем сам. Тут рядом, в деревушке, закупаюсь необходимым. — О живности своей я умолчал, хотя Клюв, и тот хорошо вокруг меня насекомых отлавливал ночью. Крепкий сон — залог хорошей дневной работы.

— Да, мы как раз оттуда. Из Хвойной. Поговаривают, что в лесах этих богатырь завелся всамделишный. Бурею назвался. Это надо быть либо глупцом, либо первым храбрецом Солнцеграда, чтобы взять себе это прозвище… — Он взглянул мне в глаза. — Или быть тем самым Бурей.

— Я больше не Буря никакой. По крайней мере, не тот Буря, о котором ты подумал, — возразил я. — Просто надо было как-то назваться. Жители сразу поняли, что не местный я, и невзлюбили. Сглупил. Первое, что вспомнил, произнес. Лучше б Алешей-дурачком каким-нибудь назвался.

Еремей усмехнулся, присел у котелка, поднял крышку, сделал глубокий вдох. Улыбнулся. Понравился ему запах моей похлебки. Кому ж не понравится суп с крольчатиной?

— Нужны ль монеты? — спросил он.

— У меня и так долг в десять серебряных перед царем и его Чеканным двором. Постараюсь вернуть, как только появится возможность.

Сын долго смотрел на меня, а потом произнес:

— Перестань, отец. Скажи мне хоть прямо сейчас, что ты хочешь вернуться, и я верну все как было. Верну трон, корону и коня. Для этих людей, — он махнул рукой на ворота, — ты все еще царь. Для всех нас! Три десятка человек хранят твой секрет…

— Хватит, — отрезал я. — Мое царствие подошло к концу. Мой отец погиб, когда мне было двадцать пять, и мне пришлось занять трон. Тебе же двадцать семь. Ты уже старше меня того. И лучше во всем. Нравом лучше и мудрее. Я передал тебе царствие в мире. Я воспитал тебя так, чтобы ты продолжил мое дело: держал люд наш в счастливом положении и оберегал его от любых невзгод. И я в тебе не сомневаюсь.

— Отец. — Он поклонился мне.

Я посмотрел на Клюва, сидевшего на яблоне. Он смотрел на меня и на моего сына.

— Ты пришел меня просто проведать? Думается, дел у тебя много более важных.

— Не просто. Хочу сообщить, что готовлю военный поход.

— На кого? — спросил я, еле сдержав удивление. Ведь передал ему царство со спокойными границами и договорами доверительными.

— Южные горы. На землях тех обитают варвары. Они держат в страхе все земли, вплоть до моря.

— И ты здесь для того, чтобы взять меня в военачальники?

— Я был бы счастлив, но сдается мне, ответ я уже получил.

— Ты прав. Потому что больше ничью кровь я проливать не буду. Над могилой твоей матери я обещал сделать эти земли безопасными и, как мне казалось, выполнил обещание, — произнес я строго.

— Ты его выполнил.

— Так зачем же мой царь, меньше двух месяцев назад завершивший тяжелый поход на морозный север, вновь собирает войско, вместо того чтобы дать ему окрепнуть? — спросил я, еле сдерживая подступивший гнев.

— Прознав о нашей победе, князья ближайших земель пришли на поклон. К тебе на поклон. Но тебя не нашли в здравии. Однако от намерений они не отказались. Многие князья стали нашими подданными.

— Твоими.

— Нашими! И силы их военные теперь принадлежат нам. По подсчетам, наших войск, готовых к бою, две тысячи. К ним прибавились еще две от новых подданных. И еще столько же я смогу набрать рекрутов из деревень. Шесть тысяч — большое войско.

— Я только в прошлом году делал набор. Это ведь юноши. Я готовил их в малых сражениях, учил военному делу месяцами. А ты собрался в поход, набрав в войско треть юнцов?

— Они будут в последних рядах. Пусть смотрят и опыт перенимают.

— Так, значит, тыл будут защищать юнцы? Полагаю, военный совет ты распустил, раз тобой такая стратегия выбрана?

— Отец. Мы воюем не с драконами, не с колдовством и даже не с северным холодом. Это дикари в шкурах зверей. У них копья да камни!

Я помолчал. Мы оба успокоились. А затем я сказал:

— Коль пришел за советом, то он таков: изучи своего врага. Будь мудрее. Я пролил много крови и ни разу не проиграл, потому что вперед острия держал щит.

— Прекрасный совет опытного военачальника. Жаль, что таких не осталось.

— Я отговаривать тебя не буду, Еремей Пламенное Сердце. Не имею права. Каждый царь пишет свою историю. Принимает свои решения.

— И завоевывает свои победы, — добавил он с дерзостью в голосе, которую в былые времена не позволил бы при мне.

— И поражения тоже этим путем приходят, — завершил я.

Еремей развернулся и, громыхая царскими латами, направился к воротам. Остановившись там, он произнес:

— До сего дня слух был, что царюшка наш погиб. Я вернусь и разошлю весть во все наши земли. Завтра буду коронован и к вечеру схороню великого царя Солнцеграда, Владислава Непобедимого. В самом центре площади я поставлю ему памятник. Из золота. Хочешь посетить?

Я ничего не ответил. Когда сам подошел к воротам, Еремей уже снова сидел на коне, надевал шлем. Сдержался я при нем, но чувства нахлынули сразу, как ускакали воины мои, отборные, храбрейшие. Заскучал и по царскому доспеху, и по секирушке, и по коню любимому. По битвам заскучал. Но не по короне. Не по шелковому одеялу, не по теплой бане. Нет уж, нет. Та книга закончилась.

Да и правда в том, что, будь я на его месте… не знаю. Наверное, решился бы на поход. Любой. Искал бы врагов везде — и на небе, и под землей. Там, где были они и не было их. Не знал я покоя в годы царствования. Точно понимал сроки всякого следующего похода и направление. И втайне надеялся, что придет с той стороны весточка о нежелании нам подчиниться. И потом намеренно писал обидное письмо тамошнему царю, князю, султану. Пытался оскорбить, уязвить и вынудить на злой ответ.

Может, поэтому, когда закончились вокруг враги, почувствовал я, где-то внутри, что нет больше у царя задач, его будоражащих. Только мир да покой. А коль мир да покой, то хотя бы вот так — окинул я взглядом участок свой, где еще с полсотни задач меня ожидало. Не будоражащих, но таких, что и скучать времени не будет.

— Чудень, выходи.

Зверь вылез. Принюхался, посмотрел на ворота.

— Сын мой. Отважный, умелый, но глупый иногда.

Чудень гавкнул.

— Все что-то доказать мне пытается.

Я подошел к котелку, перемешал содержимое и разлил нам обоим. Вынул вареную кроличью ножку и бросил под яблоню. Клюв забрал свой ужин.

— А я еще глупее был, — сказал я тихо себе под нос.