С наступлением очередного пятничного вечера полиция была приведена в состояние полной боевой готовности. Уже четыре недели подряд по пятницам в точках, раскиданных между районами Чонно-гу и Ёнсан-гу, происходили преступления по делу кастратов, и теперь ожидалось пятое. Согласно географическому профайлингу и ГИС-анализу профессора Юн Ыйчжу из ГААП, наиболее вероятным местом следующего преступления был район Чонно-гу. Исходя из выявленной логики постепенного смещения мест преступлений на восток – на этот раз, судя по расчетам, оно должно было сместиться на северо-восток от горы Намсан, – Сеульское управление полиции задействовало там все патрули и перевело их на усиленный режим несения службы. В результате углубленного анализа было спрогнозировано, что на этот раз преступление произойдет в одном из следующих районов: Наквон-дон, Поник-дон, Ини-дон, Хва-дон, Чэ-дон, Ангук-дон или Унни-дон. Все они располагались на одной прямой линии с первым местом преступления – Культурным центром – и третьим – районом Чонно-гу. В этих районах разместили сотрудников не только участка Инван, в чьем ведении были эти районы, но и детективов в штатском, командированных со всего Сеула. А после третьего, еще более детального анализа самые лучшие из сотрудников следственного штаба заняли позиции в засаде у всех точек «Стелла Дроп» и в этих районах.
Однако на этот раз все произошло в районе Чонно-гу. Преступление произошло гораздо южнее, чем предполагалось. Ожидания, что и на этот раз место преступления окажется в непосредственной близости от «Стелла Дроп», тоже не оправдались. Отсеченный мужской половой орган был обнаружен в одной кофейне в Чэ-доне – точнее, в женском туалете поблизости. Тем не менее обнаружен он был снова в стакане с логотипом «Стелла Дроп». Хотя полиция в основном была сосредоточена в районах севернее Чэ-дона, весь Чонно-гу был, казалось, под контролем полиции – на перекрестках и оживленных улицах дежурили патрули в форме, по остальным маршрутам постоянно проезжали патрульные машины. Остальные зоны тщательно отслеживались из объединенного центра контроля камер видеонаблюдения. Кроме того, на более отдаленных и малолюдных улицах детективы в штатском, маскируясь под прохожих и местных жителей, вели скрытое наблюдение, внимательно следя за происходящим. Словом, по всему району Чонно-гу были расставлены сети для поимки преступника, а он, совершив преступление прямо под носом у полиции, снова сумел улизнуть. И на этот раз на месте преступления не оказалось уже знакомой следователям женщины с короткой стрижкой. Не удалось также установить, зафиксирован ли был на камерах видеонаблюдения тот же самый человек в форме работника доставки, что и в остальных преступлениях, – в этот день таких доставщиков во всем районе было слишком много.
Однако перед глазами Ли Мэка достаточно четко вырисовывался предполагаемый маршрут передвижения преступника – особенно учитывая то, что преступник был низкого роста, проворный и прошедший подготовку не хуже бойца армейского спецназа или обладающий выдающимися физическими навыками. Пройдя по такому маршруту, преступник мог получить отрезанную часть тела от сообщника на мотоцикле, а затем, пройдя кратчайшим путем, избегая взглядов прохожих и камер видеонаблюдения, добраться до точки, оставить половой орган и тут же скрыться. В этом читалась тщательная подготовка и продуманность человека, твердо решившего остаться не пойманным и не попасть ни в один объектив. Судя по всему, он специально выбирал узкие переулки, где было множество уличных препятствий – фонарные столбы, электрические опоры, глухие стены, припаркованные машины, контейнеры для сбора одежды и баки для раздельного мусора – и где легко можно было перемещаться, оставаясь незамеченным. В таких переулках сложно было разминуться и двум людям, поэтому они были исключены из полицейского периметра наблюдения.
Результаты ДНК-анализа обнаруженной части тела оказались неожиданными. Жертвой был Ким Ёнчху – заведующий административным отделом одной из окружных прокуратур в провинции Чхунчхон-Намдо. В один день он не вернулся домой после корпоративного ужина и после того уже несколько дней не появлялся на работе и не выходил на связь; семья и прокуратура тайно разыскивали его. Его персональные данные также не были размещены на сайте «Цифровой тюрьмы». Однако в глаза старшего сержанта У Чинхи из группы поддержки ГААП бросилась реакция на происшествие одного из членов семьи Ким Ёнчху – его падчерицы. Выстроив с девушкой доверительные отношения, сержант услышала признание: новый муж матери ее насиловал. Девушка отправила личные данные Ким Ёнчху и сообщение о произошедшем по электронному адресу, указанном на сайте «Цифровой тюрьмы» с просьбой «Пожалуйста, сделайте кастрата и из моего отчима». Получалось, что преступник выбирал жертв не только из преступников, чья информация была опубликована на сайте, но и из тех, о ком было известно одним лишь администраторам. Значит, они поддерживали связь с преступниками – и даже являлись их сообщниками.
Пятое преступление вызвало бурную реакцию в обществе. Несмотря на заранее известное место и время, полиция не сумела предотвратить его и, более того, не смогла ни задержать преступника, ни обнаружить хотя бы малейший след или зацепку. Все чаще слышались критика в адрес полиции и предложения снова вернуть ведение расследований под контроль прокуратуры.
В «Сеульском вестнике» вышла новая сенсационная статья о далеко не служебных отношениях между ставшей звездой на политической арене депутатом Со Еджон и следователем Ли Мэком. Статья эта была написана журналисткой Ан Сунок, освещавшей преступления кастраторов. К статье были приложены фотографии, как эти двое сначала заходят в какое-то полутемное место, а затем выходят из него все так же вместе. Название места было замазано, так что читатели могли дать волю фантазии. В тексте утверждалось, что детектив Ли Мэк, состоя в неподобающих отношениях с депутатом Со Еджон, разглашал ей материалы следствия, а она якобы злонамеренно связала «Стелла Дроп» с делом кастратов, чтобы привлечь внимание и поднять свой рейтинг. Профессор Ли Чундо, регулярно выступавший на телеканалах, включая «Сеульский вестник-ТВ», также подверг Со Еджон и Ли Мэка жесткой критике. Чем стремительнее взлет, тем болезненнее падение – и в одно мгновение Со Еджон из любимицы публики превратилась в глазах общественности в грязного и коварного политического манипулятора.
Ли Мэк немедленно был отстранен от работы в следственном штабе, снят с должности и вновь подвергнут внутренней проверке. Ему вменялись разглашение следственной тайны, нарушение политического нейтралитета и нанесение ущерба репутации полиции. Ему было не привыкать: за годы службы он проходил бесчисленные дисциплинарные проверки и получал самые разные взыскания – от выговора до увольнения. Коллеги даже прозвали его «призером дисциплинарных взысканий». После апелляции и административного иска его увольнение было заменено понижением с сокращением в зарплате, и он сохранил статус полицейского. Поэтому еще одной проверкой его было не испугать. Но мысль о том, что из-за него Со Еджон незаслуженно оказалась в такой ситуации, не давала ему покоя. Ему было жалко и себя – вместо того чтобы заниматься расследованием дела и поимкой преступника, он был вынужден просиживать штаны в ходе бесконечных проверок. Руководитель следственного штаба Но Бёнджо назначил вместо Ли Мэка ответственным за связь с ГААП старшего сержанта Ю Джуна, недавно переведенного из участка Ёнсан.
Тем временем Ан Сунок пришла в ярость, когда увидела вышедшую под ее именем статью, к которой она не имела никакого отношения. Ей было стыдно и перед депутатом Со Еджон и детективом Ли Мэком, которых в глубине души она горячо поддерживала. Не в силах сдержать гнев, она ворвалась в кабинет главы отдела Пён Тхэгёна.
– Подожди, подожди. В этот раз я правда виноват, признаю. Приношу искренние извинения. Давай сначала успокоимся. С уже вышедшей статьей ничего не поделать, так что давай лучше подумаем над будущими перспективами.
– Будущие перспективы? Да к черту! Что ты там говорил? Что усилишь проверку готовящихся материалов? И это ты называешь проверкой? Пускаешь в печать статьи с вымышленными фактами, да еще и прикрываясь моим именем! И это, по-твоему, тщательная проверка? Это настоящее преступление! Нарушение закона о печати, клевета, нарушение закона об информационных сетях и еще много чего! Ты вообще понимаешь, что за это можно сесть в тюрьму? И к огромным искам о компенсации тоже будь готов. Если не предпримешь меры, я прямо сейчас позвоню в полицию. И вообще, откуда эти фото? Кто и как их сделал?
– Их прислал в редакцию анонимный источник.
– Какой еще анонимный источник? Это JY? Политики? Никто бы не стал следить за обычным детективом. Значит, кто-то выслеживал депутата Со и тайком их сфотографировал. Кто это был?
– Говорю же, поступило все анонимно. Я правда не знаю. Это было прямое указание от директора. Я лишь выполнил приказ. Прости, что не сказал тебе заранее. Но ты же не собираешься увольняться? Если начальство велит – надо делать. Все равно бы тебе тоже пришлось этим заняться. Я просто немного взял дело на себя, помог тебе. Не принимай близко к сердцу.
– Что?! Я только-только заполучила депутата Со как важный источник информации, а теперь превратилась в ее и детектива Ли Мэка глазах в отпетую мошенницу. И ты еще говоришь мне отнестись проще?
– Эй, вообще-то, я учился с Со Еджон и Ли Мэком. В шестом классе. Если Ли Мэк узнает, что это я сделал, он меня размажет по стенке. Припомнит еще и то, что тогда просто спустил мне кое-что с рук… Даже подумать страшно.
– И ты еще называешься журналистом, черт возьми? Да ты прислужник, продажная шавка. Раб денег и власти. Даже друзей продаешь. С этого дня не смей ко мне обращаться и не разговаривай со мной нормально, можешь только тявкать. Я больше не имею к тебе никакого уважения. Ты для меня не человек. Хочешь – увольняй, хочешь – отправляй в региональный отдел редакции. Делай что хочешь. С сегодняшнего дня ты для меня вычеркнут из списка людей. Будь у меня пистолет, ты бы получил пулю от меня раньше, чем Ли Мэк забил бы тебя до смерти. Скотина!
Пён Тхэгён, заметив, что репортеры отдела с любопытством уставились в сторону кабинета начальника, жестом велел им отвернуться и заняться своей работой. А затем, глядя в спину уходящей Ан Сунок, пробормотал:
– Да, я виноват, но чтобы какая-то соплячка мне грубила и хамила, да еще и так поносила! И ведь ничего я с ней сделать не смогу: чертова демократия!
Журналистка Ан Сунок, несмотря на то что депутат Со избегала ее звонков, через всевозможные связи настойчиво добивалась встречи и в конце концов смогла увидеться с ней в «Артемиде», где лично ей объяснила, как все было на самом деле. Выслушав всю правду, Со Еджон внезапно отвесила Ан Сунок пощечину.
– Мне жаль, что вас тоже обманули и использовали. Но если я просто так вас прощу, вам потом долго будет трудно избавиться от чувства вины передо мной. И мне самой нужно как-то выплеснуть эту обиду, чтобы двигаться дальше. Вот я и сделала это. Знаете, как в драматичных сериалах – дала пощечину.
– Спасибо, что ударили меня. Если вам станет хоть немного легче, можете ударить еще. Мне тоже так легче… будто немного искупает вину.
– Да вы что, я все-таки не настолько мелочная. Все в «Артемиде» замечательные женщины, миролюбивые, стремящиеся все решить через диалог и любящие джаз. Ну все, забудем прошлое и по-взрослому закроем эту тему.
– Как и ожидалось от вас! Я вас уважаю. Уважаю и обожаю.
– Ох, это я каждый день в парламенте слышу: «уважаемые и любимые граждане», «уважаемый господин председатель»… Ни капли искренности в этих словах.
– Нет-нет, я серьезно. Абсолютно искренне.
– Тогда без всяких «уважаю». Зовите меня просто Еджон!
– Что?
– Мы что, на разных языках говорим?
– А, да… Я всегда хотела, чтобы у меня была старшая подруга. Я единственная дочь в семье…
Женщины сошлись во мнении, что за скандалом, направленным против Со Еджон и Ли Мэка, вероятно, в той или иной форме стоят «Стелла Дроп» и компания JY. Это был момент, когда они решили сотрудничать – не просто в качестве депутата и журналиста, но в качестве двух друзей, безусловно доверяющих друг другу.
Ли Мэк, оказавшийся отстраненным от должности и проходящий дисциплинарную проверку из-за нелепого скандала с одноклассницей Со Еджон, решил развеяться и направился в книжный магазин «Тхэбэк». Перед входом в магазин стоял маленький поминальный столик, а хозяина окружили трое мужчин средних лет. Мэк тут же подлетел к ним – он подумал, что утихомирившиеся уж было политические блогеры снова возобновили свои нападки на книжный.
– Вам не кажется, что это уже слишком? Я же все объяснил предельно ясно, даже табличку «полицейским вход запрещен» мы сняли. Почему вы опять устраиваете это? Мне оформить вас за воспрепятствование деятельности?
Владелец книжного, глядя на него, мягко улыбнулся.
– Детектив, ты не так понял. Это друзья моего сына. Поздоровайся.
– А, да. Простите. Я принял вас не за тех. Мои извинения.
– Мэк, а ты-то здесь какими судьбами?
– Э… профессор Чин? А вы как здесь?..
– Что, Хёнсу и детектив Мэк знакомы? Вот уж правда – мир тесен.
– Да. Этот парень мне как сын. Можно сказать, мой лучший ученик с детства, ха-ха-ха.
– Так я и думал. Он родился в тот год, когда наш Тхэбэк покинул этот свет… Я еще тогда сказал, что пускай будет мне внуком. Значит, не ошибся. Хо-хо.
– Мэк, сегодня годовщина смерти нашего друга и единственного сына, которым мы гордимся, – Хан Тхэбэка. Мы, друзья, которые были с ним в день его гибели, каждый год собираемся, чтобы помянуть его. И к отцу заодно заходим.
– Вот как… Понятно. А…
– Ты хочешь спросить, как я, будучи курсантом Полицейской академии, оказался в такой компании? Я был не самым примерным студентом.
– Примерным? Да он был самым яростным политическим активистом в Полицейской академии. Удивительно, что его не отчислили – яростный бунтарь, ха-ха. Кстати, я профессор Ян Сонхёк, преподаю литературу в университете. Если ты ему как сын, может, мне звать тебя племянником? Ха-ха.
– А, да. Очень приятно.
– Нас, вообще-то, было шестеро. Мы называли себя «шестеркой вестников справедливости» и поклялись установить справедливость в этом мире. А теперь собираемся лишь втроем…
– А Хан Тхэбэк…
– Верно, Тхэбэк ведь тоже здесь, с нами, так что нас четверо. Еще одна была – Ю Чинсук, единственная женщина, наша дива. После того дня она исчезла. Пропала без вести. И еще один – предатель Пак Чесун. Знаешь такого? Пак Чесуна из «пяти предателей», продавшего нашу страну японцам?[16]
– Нет, я только Ли Ванёна знаю…
– Пак Чесун был не хуже Ли Ванёна – а у нашего бывшего товарища мало того, что имя совпадает, так и поступки не лучше. Нынче он главарь продажных журналюг. Сначала работал репортером, потом стал директором газеты. Когда власть у одних – он им льстит и заваливает хвалебными статьями; когда у других – тут же начинает ублажать их. Зато олигархам-рекламодателям всегда поет дифирамбы, а про актеров и знаменитостей сочиняет слухи и сплетни, травит их… Я ему говорил: не живи так. Так он обиделся и вообще перестал приходить на наши встречи. Ни слуху ни духу. Я ведь прав, отец?
– Почему ты при юноше с таким светлым будущим поливаешь грязью какого-то своего приятеля, которого он даже не знает, а? Тоже мне, профессор. Ну-ка, Мэк, дай-ка взглянуть на тебя! Ну и ну, как ты вырос! Ты же жил вместе с Хэёном, да? Наша первая встреча была довольно яркой – такое не забывается, хе-хе.
Из-под толстого зимнего пальто виднелись черная сутана и белый воротничок – говоривший был католическим священником. И лицо его было знакомо Мэку.
– А, отец Педро, верно? Вот это да, не думал, что снова вас вижу. Как вы поживали, святой отец?
– Точно, наш мистер Ча – священник. Твой младший брат, Хэён, ведь был полицейским? И учеником Хёнсу. Теперь вспомнил. Эй, выходит, все, кроме меня, уже были знакомы с нашим отважным детективом. Но постой-ка, Чонён, как ты сказал – «встреча была довольно яркой»? Что это значит?
– А, да нет. Это я так, пошутил! Шутка!
Отец Педро, в миру Ча Чонён, лукаво подмигнул Мэку.
Их встреча произошла, когда Мэк учился в третьем классе средней школы. Два отъявленных хулигана – Пэ Санчжу и Но Сантхэ, державшие в страхе весь класс, – на одном из уроков начали приставать к молодой учительнице английского, только-только пришедшей работать в школу, с неприличными вопросами: «Учительница, вы девственница?», «А можно я проверю?», сопровождая это мерзким хихиканьем. Мэк не собирался вмешиваться, но вконец не вытерпел и сказал:
– Эй, прекратите, вы оба!
– Ты что сейчас сказал? Это ты мне?
– Да. Прекратите – не мешайте вести урок.
– Ого, мелюзга, а туда же – хочет перед училкой выслужиться, совсем страх потерял. Такой никчемный, что я даже имени твоего не знаю. А ну-ка, иди-ка сюда.
– После урока поговорим. Сядь на место.
Не успел Мэк договорить, как Пэ Санчжу, словно разъяренный медведь, рванулся к нему. Мэк успел вскочить из-за парты и уклониться от направленного на него удара. Не рассчитавший силу Санчжу повалился на пол вместе с партой Мэка. Тут же поднявшись и выругавшись, он снова попытался съездить Мэку кулаком, но и в этот раз Мэк легко уклонился. В этот момент кто-то сзади схватил его, сковав движения. Третий удар Санчжу пришелся Мэку прямо в грудь. Дыхание перехватило, сознание помутилось от резкой боли. Тогда Мэк что есть силы ударил затылком по лицу тому, кто стоял сзади него, и хоть он смог освободиться, в ту же секунду Санчжу придавил его сверху. Оба рухнули на пол. Натренированный в дзюдо, Санчжу мощной лапищей сжал Мэку шею и начал его душить. Тогда Мэк двумя пальцами ткнул ему прямо в глаза. Санчжу издал крик, подобный звериному, и отпрянул от Мэка. Закрыв лицо ладонями, он продолжал истошно кричать. Рядом с ним по полу катался Но Сантэ, зажимая кровоточащий нос. Внезапно в класс вошли завуч и преподаватель по воспитательной работе. Вероятно, кто-то успел сбегать за ними, а может, они сами пришли на громкие вопли… Санчжу и Сантхэ увезли в больницу, а Мэка повели в учительскую.
Разъяренный преподаватель по воспитательной работе отвесил ему около тридцати пощечин и почти пятьдесят раз ударил палкой. Из носа текла кровь, губа лопнула, во рту в нескольких местах была разодрана слизистая. Кровь от ударов проступила и на ягодицах, и на бедрах. Получая удары один за другим, он то и дело слышал самые обидные ругательства в свой адрес, которые только может услышать ребенок. «Сиротское отродье», «беспородная тварь», «лучше бы ты не рождался вовсе», «мерзкий червяк»… Но все это он мог вынести. Мог стерпеть. Ему приходилось слышать и терпеть подобное со времен начальной школы. Но вдруг он услышал самые страшные для него слова: завтра чтоб был тут вместе со своим опекуном.
– Учитель… простите. А можно вы еще меня побьете, но только опекуна вызывать не будете?
– Ты что, совсем псих, ублюдок? Тебе нравится, когда тебя лупят? Это что еще такое… мазохизм? У тебя что, какая-то извращенная психическая болезнь?
– Дело не в этом. Мой опекун – полицейский. Он сейчас очень занят расследованием…
– Скотина! Думаешь, только полицейские заняты? Я, по-твоему, не занят? А родители тех, кого ты избил и отправил в больницу, – они, значит, не заняты? Их родители занимаются государственными делами куда поважнее, чем какой-то там полицейский чин! Ты хоть знаешь, что отец Но Сантэ – депутат правящей партии? Ах ты, сумасшедший сиротский выродок.
Преподаватель по воспитательной работе, видимо, не до конца выпустил свой гнев – и он снова начал хлестать Мэка по щеке.
– Не смей со мной препираться – и приводи своего опекуна. Исключат тебя или отправят в колонию для несовершеннолетних – он должен об этом знать. Понял?
Мэк молча впился в него взглядом. В ту же секунду преподаватель заметно вздрогнул.
– Пошел вон, щенок. Пошел. С тобой разговаривать – только рот марать.
Мэк развернулся и вышел, не сказав ни слова. Возвращаться в класс не хотелось. Внутри кипели ярость, обида, унижение – и целый клубок чувств, которым он не мог дать названия. Он прошел через школьные ворота и побрел вперед, сам не зная куда. Прохожие при его виде шарахались в стороны – на него было страшно смотреть: все его лицо было в кровоподтеках, щеки опухли, губа была разбита, а в глазах сверкала злая, почти звериная ярость. Мэк шел вперед, думая, что убьет любого, кто только посмеет его задеть или дотронуться. В тот момент ни Хэён, ни судья – никто в мире не имел для него значения.
«Да делайте вы что хотите. Все люди в этом мире – сволочи. Всех убью. А потом и сам сдохну – и ладно. Я все равно сирота без рода и племени. Зачем вообще жить дальше».
У мусорной урны возле автобусной остановки впереди стоял мужчина лет тридцати – сорока и курил. Мэк вдруг внезапно подошел к нему и грубо бросил:
– Дядя, дайте сигарету.
Мужчина несколько секунд молча смотрел на него, затем достал из кармана пачку и протянул Мэку. Тот, не ожидая такой покорности, лишь схватил ее – да так и пошел прочь, держа эту пачку в руке. Тогда мужчина догнал его и окликнул:
– Парниша, а зажигалка-то у тебя есть?
– Н-нет…
– Иди-ка сюда. Не знаю, что у тебя случилось, но давай выкурим по сигаретке вместе.
Они присели на ступеньках в ближайшем переулке. Мэк зажал сигарету в губах, мужчина достал зажигалку и поднес к его лицу, задымив сигарету. Мэк раньше видел, как одноклассники курят в школьном туалете или возле мусорных баков, и, пытаясь им подражать, сделал затяжку. Горло тут же обожгло, а дыхание сперло, так что он резко закашлялся. Из-за этого у него из носа и губы снова пошла кровь.
– Хе-хе, да ты, оказывается, ни разу не курил. А коли уж так – лучше вообще не начинай. От сигарет один вред, никакой пользы.
Когда кашель немного утих, Мэк спросил:
– Тогда зачем вы сами курите, если это так вредно?
– Да надо бы бросить. Но начал еще в старших классах – из любопытства, с друзьями. Вот так и дотянул до сих пор.
– Вы ведь понимаете, что я школьник. Почему тогда разговариваете со мной вежливо? И даже не возмущаетесь, хотя я веду себя по-хамски?
Мужчина выпустил дым и внимательно посмотрел на Мэка, затем слегка улыбнулся.
– Не знаю, что именно у тебя случилось, но, судя по всему, это что-то обидное и несправедливое. Со мной тоже такое случалось, понимаешь? Помочь я, может, и не могу, но подумал, что лучше в этой ситуации не сыпать соль на рану и не злить.
Услышав это, Мэк вдруг остро почувствовал стыд и вину.
– Простите. Я нагрубил вам, хотя вы ни в чем не виноваты.
– Все в порядке. Я не знаю, что произошло, но, похоже, в этом нет твоей вины, дружок. Не стоит ломать себе жизнь из-за других людей – оно того не стоит, поверь мне.
Мэк, и бровью не поведший во время страшных побоев, услышав такие добрые слова, почувствовал, как что-то дрогнуло в его груди. Внезапно из глаз хлынули слезы. Мужчина обнял его за подрагивающие от всхлипываний плечи. Так Мэк долго проплакал в объятиях человека, которого он видел впервые в жизни. Немного успокоившись, Мэк понял, что запачкал мужчине всю одежду своей кровью, соплями и слезами.
– Простите… мне так жаль. Я вам всю одежду испачкал…
– Ничего страшного. Одежду можно отстирать. Похоже, ты немного успокоился, так что я пойду. Ты кажешься очень хорошим парнем – не принимай все слишком близко к сердцу и держись.
– Спасибо вам. И простите.
Мужчина широко улыбнулся и пошел прочь. Вдруг что-то вспомнив, Мэк догнал его:
– Вот… сигареты…
Мужчина взял пачку, снова улыбнулся и продолжил путь. В воскресенье, когда Мэк вместе с Хэёном пришел в церковь, он встретил того мужчину снова. Это оказался старший брат Ча Хэёна – Ча Чонён, отец Педро. Та «довольно яркая» первая встреча стала для Мэка черной страницей прошлого, о которой ему было бесконечно стыдно вспоминать.
Анализируя записи с камер видеонаблюдения вокруг мест происшествий и видеоматериалы, снятые научно-криминалистической группой на местах преступления, включая свидетелей, член ГААП Хан Чингю обратил внимание на татуировку на затылке женщины с короткой стрижкой, присутствовавшей на двух первых местах преступлений. Отдельные кадры из видеозаписи не слишком хорошего качества оставляли желать лучшего – на всех них невозможно было разглядеть, что конкретно было изображено на татуировке, сколько ее ни приближай, – Хан Чингю ругался и тяжело вздыхал. Наконец ему удалось поймать кадр, на котором татуировка при увеличении не распадалась на пиксели и была видна достаточно четко. От его радостного возгласа члены команды вздрогнули и подбежали к большому экрану с изображением. Все они наперебой начали выдвигать предположения о том, что именно символизировала татуировка. До этого молча слушавшая остальных Со Мари предложила поискать изображения женской одежды эпохи барокко – времени, когда певцы-кастраты пользовались популярностью. Остальные сотрудники, издав восхищенные возгласы, начали наперебой искать изображения в интернете. На экране один за другим появлялись изображения женщин самых разных сословий – от королев до служанок. И вдруг профессор Юн Ыйджу воскликнул:
– Юдифь!
Все недоуменно уставились на него.
– Вы что, не знаете Юдифь? Юдифь, обезглавливающая Олоферна[17]. Я однажды увидел эту картину во флорентийской галерее Уффици и несколько часов стоял перед ней, не в силах оторваться. В итоге меня буквально выгнали – музей закрывался. До сих пор жалею, что пришлось уйти.
Пока все слушали его рассказ, специалист киберотдела Сим Хиён быстро нашел картину с похожим названием и вывел изображение на большой экран. Профессор Юн, взглянув на экран, тут же воскликнул:
– Нет! Это же «Юдифь» Климта. Не то! …А это – «Юдифь и Олоферн» Микеланджело. А это – Караваджо. Всё работы мужчин. Не то! Нужна «Юдифь, обезглавливающая Олоферна» женщины-художницы. Артемизии. Артемизии Джентилески!
Профессор Юн, до этого выкрикивавший «Не то!» при каждом изображении, которое старший сержант Сим выводил на экран, вдруг указал рукой на монитор.
– Вот оно, вот это. Величайший шедевр в истории человечества. «Юдифь, обезглавливающая Олоферна». О, как же хочется снова увидеть оригинал!
– Жестоко… Насилие… Реалистично… – Старший сержант Сим зачитал найденные в интернете отзывы к картине.
Профессор Юн продолжил:
– Артемизия, родившаяся в Риме в семье художника, с детства проявляла необыкновенный талант к живописи. Ее изнасиловал друг отца, художник по имени Агостино Тасси. Она подала на него в суд, но этот тип выдвинул встречный иск против самой Артемизии. Утверждал, что она женщина распутного поведения, имела связи с разными мужчинами, что именно она первой соблазнила его, знаменитого художника, а потом обвинила в надежде поиметь с него крупную сумму. В итоге жертва – Артемизия – сама оказалась обвиняемой, якобы занимавшейся корыстным соблазнением, и подверглась жестоким пыткам во время следствия. Таковы были тогдашние итальянские законы. К счастью, ее отец до конца стоял на стороне дочери, а другие женщины, в том числе невестка Тасси, смело заявили, что тоже были изнасилованы этим художником. Благодаря этому Артемизия смогла снять с себя обвинения, а вина Тасси была признана. Знаете, какое наказание суд назначил насильнику Тасси?
– Кастрацию! – вдруг закричал молчавший до того рядовой Со Хёнён.
– Хорошая попытка. Но нет. Ему предложили выбрать: пять лет принудительных работ или высылка за пределы Рима. Угадайте, что выбрал хитрый и ленивый преступник?
– Высылку!
– Разумеется. Однако не прошло и пары месяцев, как этот коварный тип имел наглость снова объявиться в Риме и продолжил писать картины как ни в чем не бывало.
– Тогда Артемизия отомстила своему обидчику – и кастрировала его?
– Нет. Пережив все эти мучения, Артемизия стала первой в Европе профессиональной женщиной-художницей. И вместо личного осуществления мести она изображала ее на холсте – в сценах, где героини, такие как Лукреция или Юдифь, убивают мужчин или отрубают им головы. Есть критики, которые утверждают, что мужчина с отрубленной головой на этой картине – ассирийский полководец Олоферн – написан с чертами самого Тасси.
Пока профессор Юн продолжал объяснение, на экране рядом с картиной появилась увеличенная Хан Чингю татуировка с видеозаписи с места преступления. В комнате раздались изумленные возгласы. Женщина на татуировке была не кем иным, как Юдифью из картины художницы эпохи барокко Артемизии. Правда, на татуировке отсутствовал мужчина, чья голова была отсечена ее мечом, и не было служанки, помогавшей Юдифи. Из-за малого размера рисунка даже меч в ее руке трудно было заметить – если не знать о нем заранее. Вот почему сержант Хён Сугён, лично встречавшая женщину с короткой стрижкой на месте происшествия в Тонджа-доне, запомнила татуировку на ее затылке как «татуировку с танцующей женщиной».
Пока все были поглощены сравнением картины и татуировки, младший сотрудник Со Мари тихо пробормотала:
– Артемизия…
Фраза «Я поеду в “Афину”», прозвучавшая на заднем плане записи звонка в службу 112, возможно, как-то была связана с «Артемизией». Возможно, просто женщина так быстро произнесла именно слово «Артемизия»? Но даже если так – что значит «я поеду в “Артемизию”»? Существует ли место с таким названием? Проводится ли где-нибудь в Корее выставка работ Артемизии? Старший сержант киберотдела Сим Хиён, заручившись поддержкой Со Хёнёна, начал сосредоточенный поиск. Они последовательно проверяли все места, в названии которых присутствовали «Арт», «Артемизия» или схожие варианты, а также локации, где могли находиться картины Артемизии. В пределах Сеула нашлось 578 объектов: кафе, бары, выставочные залы, жилые комплексы, виллы и прочее.
Тем временем профессор Чин Хёнсу и начальник группы Ма Ирён заново проанализировали все дело целиком. Несмотря на то что образ действий при совершении преступлений отличался чрезмерной тщательностью, продуманностью и организованностью, их внимание привлек один необычный момент: преступник, идя на риск, каждый раз целенаправленно выбирал в качестве мишени конкретную компанию – «Стелла Дроп».
– Профессор, как думаешь, то, что преступник упорно продолжает использовать «Стелла Дроп», – это что? Образ действия или его сигнатура?
– Сложно сказать. Если это человек, который обычно часто захаживает в «Стелла Дроп» или работает там, тогда это фактор возможности в рамках его образа действия… А если он намеренно выбирает именно «Стелла Дроп» как цель, чтобы нанести ущерб или получить косвенную выгоду, тогда это уже фактор необходимости.
– В таком случае он бы уже попался в нашу сеть, разве нет? Сейчас ведь все тщательно проверяют.
– Вот именно. Похоже, что компания копает даже усерднее полиции: проверяют пользователей магазинов «Стелла Дроп», нынешних и бывших сотрудников, поставщиков и клиентов, подававших жалобы или претензии… И среди них, говорят, подозреваемых не нашли.
– Тогда что это? Упрямо выбирать конкретную компанию, рискуя быть разоблаченным или оставить улики… Это неудержимые эмоции и потребности, сигнатурное поведение? Бывает ли такая сигнатура?
– Американский террорист Унабомбер нацеливался на университеты и авиакомпании, совершив серию атак. Считал их главными виновниками развития промышленных технологий, ведущих Землю к гибели.
– Но Унабомбер отправлял письма с предупреждениями, у него было четкое послание, верно? А у наших преступников основная цель – сексуальные преступники, а «Стелла Дроп» всего лишь инструмент. Они ведь могли использовать что угодно другое…
– В первом деле «Стелла Дроп» вообще не было. Вместо этого там фигурировал футляр из-под Библии, а поблизости от Культурного центра в принципе нет заведений данной сети.
– Тогда с этой точки зрения нам стоит рассматривать первое дело отдельно? Или же может быть и так, что преступник при совершении второго преступления случайно, без особого умысла, использовал стакан из «Стелла Дроп», а когда после выступления одного депутата это привлекло внимание, стал использовать его из раза в раз уже намеренно?
– Вряд ли. Все выглядит слишком уж хорошо спланированным для такой случайности. И выбор жертв, и сбор их персональных данных.
– Вот поэтому у меня все чаще возникает ощущение, что преступник играет с нами.
– Думаю так же. Он словно знает, как мы анализируем и ведем расследование, опережает нас на шаг и ведет в нужную ему сторону?
– Есть один человек, который вполне на это способен. Вы его хорошо знаете.
– Хотелось бы, чтобы это было не так… но и мне постоянно мерещится след Ча Хэёна в этом деле. Если только нет еще кого-то с такими же навыками расследования и анализа, кто прекрасно осведомлен о внутренней кухне полиции. Или если у него нет сообщника в следственном штабе или даже внутри нашего ГААП.
– Так-то у него есть мотив – гнев и жажда мести по отношению к «JYГруп», материнской компании «Стелла Дроп». Ведь он, ваш лучший ученик, выпускник Полицейской академии, блестящий профайлер и элитный офицер полиции, в итоге был уволен за незаконное расследование.
– Да, но вот это – хватать сексуальных преступников и кастрировать их – никак не вяжется с Хэёном. Каков может быть его мотив? Есть хоть какая-то зацепка?
– Возможно, существует некая скрытая связь, которую мы просто не видим. Например, жертва сексуального насилия, с которой у них общая цель.
– Меня тоже это смущает. Но если мы не найдем эту связующую нить… есть риск, что мы попадем в ловушку собственного опыта и сосредоточим стрелы подозрений на конкретном человеке, которого знаем, хотя он может быть совершенно ни при чем…
– Такой риск есть. Но если Ча Хэён действительно причастен, тогда есть еще один человек, близкий к нему…
– Ли Мэк?
– Разве не Ли Мэк жил вместе с Ча Хэёном и подтвердил его алиби, благодаря чему тот избежал уголовной ответственности? Он тогда еще старшеклассником был, кажется?
– Мэк не такой, как Хэён. Тогда Хэён его упросил дать те показания, а после этого Мэк, видимо, испытывал душевные муки и в итоге не выдержал и покинул дом Хэёна, после чего эти двое совсем оборвали все связи. Мэк решил не идти в университет и сразу ушел в армию, а Хэён уехал за границу.
– Ну надо же, хладнокровный профайлер профессор Чин, подозревающий всех и вся, только одному Ли Мэку доверяет безоговорочно. Он тебе так пришелся по душе?
– Разве я говорил такое?
– Если на самом деле они до сих пор поддерживают связь, тогда пазл складывается. Мэк мог действовать в связке с тем депутатом, упорно выставлять «Стелла Дроп» в негативном свете. Тогда вполне логичным становится то, что преступнику известны содержание нашего анализа и следствия.
– Если это правда, на мне будет огромная ответственность… Вот уж дела.
Выйдя из аналитического отдела, профессор Чин позвонил журналистке Ан Сунок. Он попросил отправить письмо Кастратору и прямо спросить, не является ли тот бывшим полицейским. Сунок было ужасно любопытно, зачем это нужно, но она прекрасно понимала, что ответа все равно не получит, поэтому просто пообещала в ближайшее время направить письмо. Через несколько часов после его отправки пришел ответ: вопрос неверный.
Начальник группы Ма провел всестороннюю проверку Ча Хэёна, задействовав полицейские архивы, иммиграционную службу Министерства юстиции и другие каналы. В свое время Ча Хэён предстал перед дисциплинарной комиссией по ряду обвинений – незаконное расследование, превышение полномочий с применением насилия, нарушение служебной дисциплины – и в итоге был уволен со службы. Вскоре после этого Ча Хэён женился на Ли Хесон, учительнице английского языка Ли Мэка в средней школе, с которой долгое время встречался на тот момент. Супруги распродали все свое имущество в Корее и эмигрировали на Филиппины по инвестиционной программе. По данным, полученным через консульство Кореи на Филиппинах и атташе, Ча Хэён занялся бизнесом в сфере безопасности, а Ли Хесон открыла языковую академию – вместе они скопили значительное состояние и вложили заработанные средства в биткойны, благодаря чему значительно разбогатели. После эмиграции на Филиппины не было зафиксировано ни одного случая их въезда в Корею. Неужели Ча Хэён, ставший состоятельным человеком за границей, действительно был связан с делом кастратов – преступлениями, способными поставить под угрозу его богатство и положение? Если да, то зачем? И что насчет Ли Мэка? Начальник Ма решил продолжать анализ и копать дальше, пока не будут получены доказательства его непричастности и не будет сделан окончательный вывод об отсутствии какой-либо связи с преступлениями.
Пока все сотрудники ГААП, глядя на изображения, появлявшиеся на большом экране, сосредоточенно пытались раскрыть истинный смысл татуировки, лишь один человек молча сидел, не участвуя во всеобщем обсуждении. Когда профессор и начальник группы отсели чуть поодаль и продолжили разговор наедине, этот человек чутко прислушивался к содержанию их диалога. Этим человеком была сержант Хён Сугён. Когда кто-то внезапно хлопнул ее по плечу, Сугён вздрогнула от неожиданности.
– Сержант Хён, что вы пугаетесь, словно вас поймали на месте преступления? Я сам чуть не перепугался!
Это был младший сержант Хан Чингю. Он, испытывая легкое головокружение от успеха после того, как удалось определить, что было изображено на татуировке, вдруг заметил Хён Сугён, неподвижно уставившуюся в одну точку, и подошел к ней.
– А, нет-нет. Ничего такого… Просто задумалась.
– Я тут анализировал видеозапись с места происшествия в Тонджа-доне и заметил кое-что, о чем хотел уточнить.
– У меня?
– На кадрах, где вы о чем-то допытываетесь у этой женщины с короткой стрижкой, видно, как вы хватаете ее за руку, а потом как будто бы что-то выхватываете у нее из руки и кладете себе в карман.
– Что? Что именно?
– Ну, что именно – вы-то должны знать. Движение было быстрым, предмет маленький и размытый, разглядеть трудно. Не припоминаете?
– Нет…
– Подойдите к моему столу, я покажу.
– Тут такое дело… Мне сейчас нужно в больницу, навестить молодого человека. Давайте потом. Если я об этом не помню, значит, что-то не особо важное.
– А… ну ладно.
В поспешности, с которой Сугён покинула офис ГААП, чувствовалась нервозность. На душе было нелегко. Впрочем, так было всегда. Ее совесть разрывалась между чувством долга полицейского и клятвой, данной двум друзьям, которые слишком рано ушли из этого мира. Каждый день она терзалась этим внутренним неразрешимым конфликтом. В голове пронеслись воспоминания о том дне, когда она стояла на церемонии посвящения в ряды полиции, а строки Полицейской хартии прожигали ей грудь, словно удары хлыста.
«Мы, во имя справедливости, стремимся к истине и не идем на компромисс ни с каким злом и беззаконием. Мы – праведная полиция. Опираясь на доверие народа, мы исполняем закон честно и только по велению совести».
И прежде чем сцена принесения присяги успела раствориться в ее мыслях, на нее с поразительной ясностью наложилось другое воспоминание – более давнее. Все произошло тринадцать лет назад. Тогда она была в первом классе средней школы – по сути, совсем ребенок. В тот год ее одноклассницы Сонэ и Хиджин спрыгнули с крыши многоэтажного здания, оставив предсмертную записку. О гибели двух девочек многие узнали из газет – это происшествие тогда проходило в материалах под заголовком «Ученицы средней школы, подвергавшиеся сексуальному насилию со стороны сожителя матери» и повергло в шок общественность. Того негодяя в итоге осудили как главного виновника в смерти девочек и приговорили к 20 годам лишения свободы.
Сугён мучило чувство вины за то, что не смогла никак им помочь, – и она верила, что только месть спасет от снедавшего ее чувства вины. В отличие от других полицейских, инспектор Ча Хэён внимательно выслушивал истории юных жертв – девочек-подростков. Даже когда прокуратура возвращала дело за недостаточностью доказательств, он трижды подавал ходатайство о выдаче ордера на арест. Когда подруги Сугён выбрали смерть, именно он скорбел по ним и горевал сильнее всех. Вот тогда у Сугён и появилась цель – стать полицейским.
Отстраненный от следственной работы и подавленный из-за проверки инспекции, Ли Мэк скучал у себя дома, и тут вдруг раздался телефонный звонок. Это был детектив Пак из пятой группы отдела по особо тяжким преступлениям полицейского участка Инван. Пак сразу же начал подтрунивать над начальником – мол, стоило Мэку чуть отдалиться от своей команды, как он попал в передрягу. Ему вторил детектив Ким; оба вдруг заявили, что из-за спешки не успели устроить Мэку прощальный ужин по поводу его перевода в штаб, а раз уж он сейчас все равно не при делах, то как раз самое время им всем пропустить по стаканчику. Ли Мэк был известен тем, что отказывался от участия в корпоративных попойках, прикажи ему хоть сам начальник участка, да что там, даже начальник управления, – но то были члены его команды, и он не мог устоять.
В заведении, где подавали жареную свиную шкурку, они пили соджу и долго перемывали кости Чин Кёнвон. Вдруг Ли Мэк и детектив Ким разом замолчали. Один лишь беспечный Пак продолжал разглагольствовать о том, какая Кёнвон холодная и неприветливая. Он и не догадывался, что Чин Кёнвон собственной персоной вдруг появилась как из ниоткуда и стоит прямо у него за спиной. Кёнвон же тихо села рядом с Паком и, словно речь шла не о ней самой, начала ему увлеченно поддакивать. Разговор естественным образом перешел к «призеру дисциплинарных взысканий» Ли Мэку. Изрядно выпившие детективы Ким и Пак, утирая пьяные слезы, поклялись до конца хранить верность Ли Мэку, который принял их к себе в команду, несмотря на взыскания и немилость начальства. Пак даже заявил, что готов отдать за Мэка жизнь, за что тут же получил нагоняй и от самого Мэка, и от Кёнвон.
Тем временем генеральный директор «JYСекьюрити» Ли Гёндок раздавал указания подчиненным в секретном штабе по противодействию делу кастратов. Официально «JYСекьюрити» значилась как охранная компания, занимавшаяся установкой автоматизированных систем безопасности и обеспечением безопасности на объектах. Она также выполняла задачи специальной охраны – ее сотрудники, вооруженные огнестрельным оружием, охраняли оборонные предприятия, электростанции, аэропорты, морские порты и другие инфраструктурные объекты государственной важности. Разумеется, вся охрана зданий и офисов, входящих в «JYГруп», тоже находилась в ее ведении. Однако неофициально компания играла роль «решалы» всех проблем «JYГруп», не гнушаясь грязной работы. Подавление деятельности профсоюзов, устранение неудобных сотрудников и информаторов, денежное лоббирование в полиции, прокуратуре и других государственных учреждениях, использование наемных головорезов в зонах реновации, откуда нужно было принудительно выселить жителей, – ради интересов «JYГруп» они использовали любые методы и средства.
В центре всего этого стоял Ли Гёндок, глава «JYСекьюрити», верный слуга семьи Чон. Уже тот факт, что среди дочерних компаний «JYГруп» – семейной корпорации, название которой образовано из английских инициалов фамилий Чон и Ю, – он был единственным руководителем не из управляющей семьи, говорил о его особом положении. Сын владельца школы боевых искусств, Ли Гёндок с детства занимался единоборствами и еще в начальной школе стал телохранителем младшего сына семьи Чон – Чон Умина, с которым дружил. Когда Чон Умин после окончания школы уехал учиться за границу, Ли Гёндок добровольно поступил в спецподразделение армии. После демобилизации он примкнул к преступной группировке, но во время массовой драки между бандами попал на камеры видеонаблюдения и был арестован. Узнав об этом, Умин связался с отцом, и дело не дошло до привлечения к ответственности. С тех пор Ли Гёндок безоговорочно служил семье Чон и «JYГруп».
Именно ему поручили операцию по противодействию делу. Корпорации было важно, чтобы нигде не всплыла связь группы противодействия с нею. Ли Гёндок набирал участников группы из своих товарищей по армии, бойцов, с которыми пересекался в криминальные годы, а также проверенных и способных наемных головорезов – тех, кто не имел никакого отношения к JY. Стоило кому-то из них совершить преступление и попасться на нем, и это представлялось как личная инициатива, не имеющая никакого отношения к «JYГруп». Даже секретный штаб для группы был оборудован в месте, никак не связанном с компанией.
Группа действовала по указаниям, основанным на информации, которую Чон Хисон получала через сеть бывших стипендиатов JY – а ныне влиятельных лиц в полиции, прокуратуре и ведущих СМИ. Слежка за Со Еджон и Ли Мэком и их тайная съемка были как раз одними из успешно выполненных указаний. Однако и самого Ли Гёндока кое-что беспокоило – адвокат Джон, из-за темных линз массивных солнцезащитных очков которого невозможно было понять, о чем он думает. Ли Гёндока также настораживало заявление Джона о том, что провались планы оперативной группы, и их место займет созданная Джоном группа из иностранных наемников. Но пока ему оставалось лишь ждать того дня, когда «JYГруп» перестанет защищать Джона.