На этот раз в пятницу, в 7:45, когда толпы людей стеклись в «Тондэмун Дизайн Плаза» в честь праздника – Дня движения за независимость, – в туалете там обнаружили отрезанные мужские половые органы – не один, а целых пять. Граждане уже успели привыкнуть к продолжающимся преступлениям, но такое зрелище – пять стаканов с мужскими половыми органами в ряд – все же было не для слабонервных.
Личности жертв удалось установить довольно быстро. Семья одного из охранников обратилась в полицию с заявлением о пропаже после того, как начальник заводской службы охраны сообщил, что тот не вышел на работу и не отвечает на звонки. Этот охранник был одним из пяти уважаемых жителей деревни, несколько лет назад признанных виновными в систематическом сексуальном насилии. Полиция подтвердила, что остальные соучастники также числились пропавшими без вести. Были взяты образцы ДНК для сравнения, и вскоре из Национального экспертно-криминалистического центра пришел ответ: все образцы совпадают с теми самыми пятью людьми.
Когда-то совершенное ими злодеяние повергло все общество в шок, однако они получили довольно мягкое наказание – и со временем их преступление стерлось из всеобщей памяти. Однако преступники заставили всю Корею вспомнить об этом. Это произошло на фоне того, как они кастрировали ни в чем не виноватого преподавателя частной академии на основании одного лишь доноса на сайте «Цифровой тюрьмы»; в связи с этим многие перестали поддерживать преступников, а в интернете все чаще стало звучать мнение о том, что стоит ужесточить меры наказания за ложные доносы ложных жертв сексуального насилия.
Однако преступления продолжались и после закрытия «Цифровой тюрьмы» – и общество увидело, что преступники избрали в качестве новой цели тех, кого это самое общество жестко осуждало несколько лет назад. И маятник общественного мнения снова качнулся. С одной стороны, росло возмущение подлыми преступлениями против детей. С другой – звучали слова о недопустимости самосуда, каким бы ужасным ни было преступление. В обществе возникло напряженное противостояние между сторонниками этих двух точек зрения.
В это время Джон настоятельно рекомендовал Чон Хисон усилить охрану Чон Угюна – вероятно, и в этот раз преступники нацеливались на «Стелла Дроп», и поэтому безопасность Угюна могла быть поставлена под угрозу. Чон Хисон согласилась с его предложением, и даже придиравшийся к Джону из-за любых мелочей и споривший с ним Ли Гёндок на этот раз полностью его поддержал. Однако сам Чон Угюн был категорически против.
Чон Угюн в плане собственной безопасности полагался на Сон Убина – выходца из «Дома Боско», который был правой рукой – точнее, кулаком – Угюна еще со времен средней школы. Именно Сон Убин – и охранники увеселительного заведения, которым он управлял, – осуществляли охрану Угюна. И Угюн бы не хотел, чтобы люди Джона, Гёндока – да кого угодно, кроме Убина, – вторгались в его личное пространство. Чон Хисон, впрочем, приказала Ли Гёндоку приставить к Угюну команду охраны так, чтобы он об этом не догадался, – и следить за ним издалека.
Пастор Ко Ильмин, обратившийся было к Чон Санхвану за помощью в поисках сына, поплатился за это – теперь с легкой руки «JYГруп» о пропаже его сына знали все, еще и в СМИ циркулировали бесчисленные слухи о нем. Пастор был в ярости. Он был уверен, что, если будет терпеть это молча и сидеть сложа руки, «JYГруп» не будут торопиться с поисками его сына, а все эти слухи вокруг его личности только укрепятся и затруднят поиски Майкла. Так что он решил действовать самостоятельно – попытаться ускорить розыск полицией через Ли Мэка, а также поручить негласно поиски сына пяти сотрудникам, отвечающим за безопасность в «IMGПлэннинг». Наконец, он решил провести контратаку и использовать против депутата Чон Санхвана свой туз в рукаве.
Этим тузом в рукаве была аудиозапись. Привычка записывать на телефон разговоры выработалась у пастора в качестве защитного механизма – ему было не впервой сталкиваться с различными доносами, жалобами и судебными исками. В одной из подобных записей было и первое совещание по ответным мерам «JYГруп». Ко Ильмин не доверял СМИ – ведь они были под контролем крупнейшего рекламодателя, «JYГруп», – и действовал по принципу «враг моего врага – мой друг». С помощью одного из сотрудников он зарегистрировался на сайте «ОВ» и выложил там эту самую разоблачающую аудиозапись. Хоть он и заглушил моменты аудиозаписи, где упоминались конкретные имена участников, не оставляло сомнений в том, что это было совещание «JYГруп», а среди его участников присутствовали высшее руководство корпорации, главный прокурор, комиссар полиции, главные редакторы СМИ, пастор и известный профессор, часто появляющийся на телевидении.
На записи была та часть совещания, на которой Чон Санхван уже не присутствовал. Посыл Ко Ильмина был ясен – не прекрати Чон Санхван распространять клевету на пастора и предпринимать меры для поиска его сына, как будет опубликован и другой фрагмент записи, и тогда станет ясно, что и сам Чон Санхван во всем этом замешан, а имена присутствующих будут обнародованы. Результаты не заставили себя долго ждать.
От Чон Санхвана поступило предложение встретиться. Чтобы и в этот раз никакие разговоры не были записаны, Чон Санхван и Ко Ильмин встретились в сауне: оба были в чем мать родила. После этой встречи разоблачающий пост исчез с сайта «ОВ», а тем, кто продолжал упоминать аудиозапись в связке с «JYГруп» в социальных сетях, пришли повестки в суд – и все записи подобного рода и комментарии начали удаляться со скоростью света. Вместе с этим заметно поубавилось и количество статей, посвященных пастору, – вместо них появилось множество материалов, обличающих вред так называемых фейков. Профессору Ли Чундо, приложившему руку к распространению клеветы в адрес пастора, пришлось быстро переобуться – он несколько раз выступил на телевидении с заявлениями, что ни одно из обвинений против пастора Ко Ильмина не соответствует действительности. При этом он подчеркнул, что с самого начала утверждал, что преступник – сумасшедший маньяк, и призвал всех объединить усилия, чтобы как можно скорее его поймать.
В Главном следственном штабе Национального полицейского управления было принято решение объявить Ю Джису и Кан Дупиля в общегосударственный розыск по делу кастратов. За информацию, ведущую к их поимке, назначили вознаграждение – так называемую премию за донос – в размере 50 миллионов вон. Вместе с краткой характеристикой Кан Дупиля – в том числе информацией о том, что он был судим за нападение, кражу, угрозы и другие преступления (аж целых 11 раз), а также о том, что он был сиротой и вырос в детском доме, а позже был участником хора «Ынчхон», – было обнародовано его фото, сделанное, как раз когда он в последний раз был задержан. Сообщалось и о его прошлом: он вырос сиротой, провел детство в приюте и некоторое время состоял в мальчишеском хоре «Ынчхон», которым руководил пастор Ко Ильмин. Про преступницу, проходящую в деле под именем Ю Джису, мало что было известно, поэтому просто опубликовали фото с места преступления, где отчетливо видна татуировка у нее на затылке: женщина 20–30 лет, ростом около 150–155 сантиметров, обладает отличными навыками паркура.
В следственный штаб один за другим стали поступать звонки с донесениями. В основном это были сообщения, что кто-то был замечен на улице или в кафе. Словом, никаких конкретных фактов, которые могли бы помочь следствию, а то и вовсе ложная информация. У обнародования деталей расследования был свой побочный эффект. Все силы сотрудников уходили на то, чтобы отвечать на звонки, документировать их содержание и принимать решения о том, насколько сообщенные сведения были полезны для хода следствия. Для детективов самым сложным было часами сидеть с трубкой у уха и выслушивать умозаключения доморощенных детективов. Начальник штаба, весьма зависимый от реакций общества и СМИ, опасаясь, что кто-то обвинит их в неуважении к гражданам, строго наказал всем сотрудникам отвечать на все звонки максимально вежливо и ни в коем случае не класть трубку первыми. Из-за этого терпение детективов оказалось на пределе.
Впрочем, среди звонков встречались и действительно полезные сообщения. Это были звонки от тюремных надзирателей, которые раньше курировали Кан Дупиля, и его бывших сокамерников, а также любителей паркура, утверждавших, что они видели Ю Джису на соревнованиях по паркуру. Но никто не мог сообщить сотрудникам полиции то, что они больше всего хотели знать, – данные о настоящем местоположении Кан Дупиля и о личности Ю Джису. Старший сержант Ю Джун по запросу ГААП передал им содержание поступивших сообщений с разрешения начальника штаба.
Профайлинг – это не просто поиск конкретного человека. Это высокоспециализированная область, в которой на основе комплексного анализа характеристик жертвы и поведенческих следов, оставленных на месте преступления, пытаются определить, какими особенностями обладает преступник, почему и каким образом он совершил преступление. Однако когда уже определен конкретный подозреваемый и профайлерам становятся известны его характеристики, возникает крайне деликатная проблема. Нельзя исключать человеческий фактор – профайлеры могут бессознательно начать пытаться подстроить доказательства, обстоятельства, анализ места преступления и поведения преступника под характеристики подозреваемого – словом, верить в предрешенный ответ. Поэтому и необходима командная работа профайлеров, где они смогут проверять умозаключения друг друга. Стоило полиции обнародовать имя подозреваемого – Кан Дупиля, – как ГААП пришлось взяться за анализ сходств между его особенностями и особенностями появлявшегося на каждом месте преступления работника доставки на мотоцикле – они решили обозначить его «преступник С.».
Преступник C. на записях камер видеонаблюдения отличался крепким телосложением и четкими, дисциплинированными движениями, напоминающими военного. Кан Дупиль на видеозаписях, имеющихся в распоряжении у полиции и тюрьмы, напротив, выглядел как обычный мелкий преступник со множеством судимостей за кражи и подобные преступления: он ходил с опущенными плечами и понуренной головой и имел привычку постоянно оглядываться по сторонам. Кроме того, он был довольно щуплого телосложения. Преступник C. действовал так, словно выполнял военную операцию – без лишних движений, быстро и четко, – после чего исчезал. Кан Дупиль же обычно озирался вокруг, тянул время и суетился, высматривая, нет ли поблизости детективов, и выжидая подходящий момент для преступления или побега. Если только у подозреваемого не было раздвоения личности или же он не играл умело две роли, было сложно предположить, что человек на видео и Кан Дупиль – одно и то же лицо. В то же время было известно, что у Кан Дупиля был конфликт с Ко Ильмином и первый многократно угрожал последнему, а его исчезновение совпало с моментом начала преступлений – и это не могло не породить сомнений в его отношении. Что касается Ю Джису, то ее причастность к делу была довольна вероятна. Однако ни ее настоящую личность, ни связь с Кан Дупилем, ни мотивы преступления пока установить не удалось.
После того как полиция приняла решение объявить подозреваемых в публичный розыск, состоялось заседание Комитета Национального собрания по административной безопасности. Формально это было регулярное заседание для внесения и рассмотрения законопроектов, однако среди них оказался законопроект, относящийся к ведению полиции, поэтому на заседании присутствовал начальник Национального полицейского управления. Парламентский координатор от партии «Наша Корея» предложил вызвать Ли Мэка в качестве свидетеля. Координатор от партии «За лучшее будущее» сначала высказал легкий протест, но после кулуарной сделки – обещания включить в повестку еще один законопроект – его отозвал. Партия «Хорошие люди» не могла избирать своего партийного координатора в постоянных комитетах – в ней было менее 20 депутатов, а значит, она не могла сформировать парламентскую фракцию. Было очевидно, что вызов свидетеля предназначался лишь для того, чтобы публично унизить депутата Со Еджон, однако члены партии «Хорошие люди» не могли ни заранее узнать об этом, ни выразить протест.
Получив доклад о вызываемых свидетелях от своего помощника, депутат Со Еджон больше беспокоилась не из-за того, что может быть унижена, а из-за того, что Мэку может прийтись нелегко во время заседания. Она было направила запрос об аннуляции вызова свидетеля координаторам двух крупных партий и председателю комитета, но ее просьбу отклонили. Еджон решила, что это расплата за то, что она задела депутата Чон Санхвана, старожила комитета, и его компанию «JYГруп». Она отправила Ли Мэку короткое сообщение с объяснением и извинениями, на что получила ответ – Ли Мэк просил ее не переживать за него.
Когда заседание комитета началось, обсуждение законопроектов, ради которых, по сути, и проводилось заседание, прошло довольно формально – депутаты в рамках процедуры задали пару вопросов, и они были приняты без особых возражений. Депутатов больше интересовало другое – и они с жаром принялись задавать вопросы о деле кастратов присутствовавшим министру безопасности и главе полицейского управления. Они знали, что за ними следят потенциальные избиратели, и, казалось, соревновались в том, кто больше раз упомянет словосочетание «граждане страны». Сначала, вне зависимости от партийной принадлежности, они обрушили на чиновников поток вопросов о Кан Дупиле и Ю Джису. Министр безопасности, как попугай, лишь повторял, что он не вмешивается в расследование и ему ничего не известно. Начальник полицейского управления был не лучше – он из раза в раз твердил, что конкретные детали расследования являются секретной информацией, однако в ходе широкомасштабного расследования следственного штаба и анализа профайлерами ГААП эти двое были выявлены в качестве основных подозреваемых. Поскольку их местонахождение неизвестно, принято решение объявить их в розыск. Не добившись желаемого результата от начальника полиции, который давал лишь шаблонные ответы, подготовленные помощниками, депутаты решили вызвать Ли Мэка – детектива с передовой, человека без особого политического чутья. Депутаты рассчитывали, что он-то как раз и может оговориться или отвечать слишком уж честно, даже откровенно.
Однако Ли Мэк был неприступен – он продолжал из раза в раз давать образцовые ответы, основанные на принципах уголовно-процессуального права и теории профайлинга, – и нетерпеливые депутаты первыми начали терять самообладание. Они повышали голос, размахивали руками и сыпали фразами вроде «да как ты смеешь», «перед представителями народа», а также пытались унизить его, постоянно напоминая о его низком звании сержанта. Но Ли Мэк оставался совершенно невозмутим. В конце концов депутаты отчаялись чего-то добиться вопросами про профайлинг, в котором они толком не разбирались, и перешли на личности. Они вспомнили про скандал вокруг Ли Мэка и Со Еджон.
На фоне агрессивных и низкопробных вопросов депутатов спокойные и искренние ответы Ли Мэка выглядели еще более достойно. Он спокойно объяснил присутствующим, что учился с депутатом Со Еджон в одной начальной школе – и их даже называли «тремя мушкетерами», – но потом перешли в разные средние школы и потеряли связь, а вновь встретились на заседании комитета. Оба были рады встретить друг друга впервые за много лет и решили поговорить по душам в джаз-баре, откуда Ли Мэк вынужден был уехать в связи с вызовом по работе. Он добавил, что об их встрече каким-то образом стало известно постороннему лицу, которое и засняло их на выходе из бара и передало снимки в СМИ, после чего Ли Мэка временно отстранили от должности и подвергли жесткой служебной проверке. Однако никаких нарушений – ни утечки следственной тайны, ни нарушения политической нейтральности – обнаружено не было, поэтому он вернулся к службе без дисциплинарного наказания.
Большинство зрителей, наблюдавших за происходящим через парламентский телеканал и каналы СМИ, встали на сторону Ли Мэка и Со Еджон. Но Со Еджон пошла еще дальше. Она заявила, что не собирается в будущем связывать себя узами брака, а Ли Мэк – неженатый молодой мужчина. К тому же они были лучшими друзьями в начальной школе. После этого она по очереди обратилась с вопросом к председателю комитета Чон Санхвану и другим депутатам:
– Разве нам нельзя встретиться в частном порядке, как друзьям?
От такой неожиданной контратаки депутаты, среди которых большинство составляли мужчины в возрасте пятидесяти – шестидесяти лет, заметно стушевались. А вот следившие за трансляцией двадцати-тридцатилетние, наоборот, пришли в восторг от уверенности и прямоты Со Еджон. Под видео с трансляцией даже стали появляться комментарии с пожеланиями удачи Со Еджон и Ли Мэку.
После окончания заседания комитета по административной безопасности Ли Мэк вернулся в следственный штаб, составил отчет о своем участии в заседании Национального собрания в качестве свидетеля и загрузил его на утверждение в электронную систему. Затем он выслушал сообщение дежурного детектива о ходе расследования и лишь в час ночи наконец вышел из здания штаба. У дверей его однушки, где по определению не должно никого быть, он увидел фигуру, сидевшую на полу с лицом, уткнувшимся в колени. Это была Со Еджон. Все это время она – депутат Национального собрания – сидела на холодном полу и ждала его, даже не зная, когда он вернется. И хоть квартира Мэка не способствовала приему гостей, он не мог не пригласить Еджон зайти. Ему пришлось нарушить установленный собой же запрет не впускать посторонних.
– Добро пожаловать в свинарник. У меня тут такой бардак, что я никогда никого не впускаю. Но раз уж депутат Национального собрания дрожит от холода в коридоре, деваться некуда.
– Ого! Значит, я первый гость в секретном убежище Ли Мэка?
– Первый незваный гость, если быть точнее.
– Эй, не будь таким холодным. Все-таки мы лучшие друзья, которые встретились спустя десятки лет. Ух ты… Здесь прямо как в каком-то фильме…
– Похоже на логово преступника, да?
– Да, и на тренировочный зал бойца, и еще… знаешь, как это… на войне… траншея? Или бункер? В общем, здесь чувствуется такая холодная, напряженная атмосфера.
– Это не атмосфера, а просто холодно. Я отопление не включаю. Тут центральная система отопления, если нажать эту кнопку, котел должен заработать… если не сломан. О, включился. Теперь выставить температуру на двадцать два градуса…
– Смотрю, ты, мой друг, все еще живешь так, словно каждый день – борьба за выживание. Даже больно смотреть.
– Да нет, не настолько все трагично. Просто я так жил еще со времен армии, привык – и теперь мне так даже удобнее… Садись вот на этот стул. Хотя это даже не совсем стул.
Еджон села на единственный складной табурет, а Мэк устроился на краю кухонного стола. Они пили ячменный чай, который Мэк заварил – на вкус он напоминал воду, в которой полоскали тряпку, – и проговорили всю ночь. Вспоминали школьные годы, рассказывали друг другу о том, как сложились их жизни, говорили о Хунчане, третьем из их «трех мушкетеров». Затем разговор перешел к делу кастратов и к тому, как журналистку Ан Сунок обманули и использовали после злонамеренно искаженного репортажа «Сеульского вестника». Когда разговор зашел про Ан Сунок, глаза Еджон вдруг засверкали.
– Хочешь, расскажу кое-что очень интересное? Знаешь, кто тот самый редактор отдела общества в «Сеульском вестнике», который обманул и использовал журналистку Ан Сунок?
– Откуда мне знать, кто там заведующий отделом общества в газете? Я же с журналистами не лажу, мы даже визитками не обмениваемся.
– Ты его знаешь. Мы оба его знаем. Хе-хе.
– Я знаю? То есть мы знаем? Есть такой человек? Мы же встретились совсем недавно.
– Пён. Тхэ. Гён.
– Пён Тхэгён? Тот самый Пён Тхэгён? Подручный Чхансока?
– Да. Тот самый тип, который тогда тайком подложил деньги Чхансока в твою сумку, а потом донес учителю, и тебя приняли за вора и избили до крови!
– Серьезно? Вот говорят же – люди не меняются. Значит, этот подлый интриган и подхалим вырос и живет все так же. Может, мне его, как тогда, хорошенько отметелить?
– Я сама его проучу. Если ты его побьешь, он опять побежит ябедничать, только теперь не к учителю, а в прокуратуру, наверное, и попросит тебя отругать.
– И опять все приукрасит… Как тогда. Еще и фальшивые доказательства подбросит.
– Подожди-ка… Где-то я это видела!
Ее взгляд вдруг упал на висевший на стенке за столом носовой платок в рамке. На нем были вышиты инициалы Y. J. – буквы имени Еджон на латинице. Мэк и забыл про этот платок, да и не думал, что Еджон его обнаружит, – от неожиданности он густо покраснел до корней волос.
– Ой-ой, посмотрите-ка! У железного мужчины Ли Мэка лицо покраснело! А уши-то какие – прямо загорятся сейчас. Ха-ха-ха! Значит, все это время я была в твоем сердце. Так и знала. Получается, у меня была не безответная влюбленность. Рада тебя видеть, моя первая любовь.
– Н-нет, это не то… то есть… я…
– Кто бы мог подумать, что дразнить нашего Мэка так весело! Ого, да сегодня самый веселый день в моей жизни! Ха-ха-ха-ха!
К Мэку, который был готов сквозь землю провалиться от стыда и неловкости, неожиданно пришло спасение. Первые лучи рассветного солнца мягко осветили лицо Со Еджон, и в тот же момент у нее зазвонил телефон.
– Да, секретарь Ким. Поняла. Сейчас спущусь.
– Нашу депутатку вызывают?
– Ах, в такие моменты я просто ненавижу эту работу. Мы как раз дошли до самого интересного момента. Я ведь только что нашла доказательство, что Ли Мэк по мне скучал.
– Давай, иди уже. И смотри, чтобы тебя снова не поймали папарацци, как в прошлый раз, а то опять начнется шум.
– Ну и пусть. Тогда просто официально объявим о наших отношениях. Чего нам бояться?
Мэк поднял ее сумочку, протянул ей и почти вытолкал к выходу.
– Мне после тебя еще долго придется переводить дух. Давай иди. Если государство зовет, надо бежать. Депутат тоже, между прочим, государственный служащий.
Было чуть больше семи тридцати утра, только-только начинался рассвет, когда машина Чин Кёнвон въехала на парковку дома Ли Мэка. Мэк не отвечал ни на звонки, ни на сообщения, и Кёнвон начала беспокоиться, а потому и решила лично наведаться к нему. Припарковавшись, она все не решалась подняться к Мэку и тут вдруг заметила припаркованный у подъезда минивэн и спускающуюся к нему из подъезда молодую женщину в костюме. Стоило ей подойти к минивэну, как из него выскочил мужчина и распахнул перед ней заднюю дверь. Женщина слегка кивнула и села в машину. Это была депутат Со Еджон. Кёнвон уже видела ее в новостях. Кёнвон, обуреваемая эмоциями, прожигающим взглядом смотрела на минивэн, пока тот не скрылся из виду. После этого она нажал кнопку вызова на телефоне, подключенном к динамикам машины.
– Кёнвон? Что случилось? Звонишь ни свет ни заря.
– А ты-то почему как миленький сразу взял трубку? Есть что скрывать?
– Ого. И с чего это наш холодный и рассудительный ас криминалистики такой колючий и агрессивный?
– С кем ты был?
– Что? Ч-что… что ты имеешь в виду?
– Почему заикаешься? Провел ночь с женщиной?
– Эй, хватит шутить. Серьезно, что случилось?
– Ладно, забудь. Просто сегодня никуда не ходи, оставайся дома. Если куда-то понадобится – скажи мне. Я тебя отвезу. Понял?
– Э… ну… ладно. Но… что это было? О-па, повесила трубку?
Кёнвон оборвала звонок – ей было сложно сдерживать эмоции, а она не хотела их проявлять при Мэке. По дороге в полицейский участок она то и дело нервно, резко давила то на тормоз, то на газ. Стоило ей появиться на пороге кабинета криминалистов, сотрудники очень удивились – начальнице было несвойственно приходить на работу столь рано, да еще и такой злой. А Ли Мэку еще долгое время впоследствии пришлось терпеть колкие и раздраженные придирки Чин Кёнвон, не понимая, чем он их заслужил.