Он оглянулся, кивая в поисках поддержки.
- Нет. Разве вы не понимаете? - сказал Бисквит. - "Война и мир" будет состоять из нескольких томов.
- С пустыми страницами после окончания, чтобы завершить последний том, - добавила женщина, стоявшая рядом со мной.
- Или с жизнеописанием Льва Толстого в конце, - добавила другая женщина.
- И то и другое, - сказал Бисквит. - Есть даже том, где в конце добавлена история о волосках из носа Льва Толстого. Но большинство будут чистейшей бессмыслицей - случайные символы без всякого порядка. В основном бессмыслица.
- Значит, существует версия "Войны и мира", где главного героя зовут Фред вместо Пьера, - заметил мужчина ни к кому конкретно.
- И другая, где Марк Твен и Гек Финн присоединяются к войне против Наполеона, - добавила еще одна женщина.
- Но в основном бессмыслица, - тихо повторил Бисквит.
Все на мгновение замолчали.
- Вот что означает табличка у входа, - сказал мой новый друг Эллиотт. - Мы должны найти историю нашей собственной жизни, чтобы выбраться отсюда.
- В одном или двух томах? - спросил мужчина в отчаянии. - Или в десяти-двенадцати?
Бисквит продолжал, почти обращаясь к себе:
- Существует посекундное описание нашей жизни, вероятно, в нескольких томах, поминутное, почасовое, подневное. Есть то, что описывает события нашей жизни глазами наших матерей, глазами отцов, глазами соседей, глазами наших собак. Здесь, должно быть, тысячи наших биографий. Интересно, какую из них они хотят?
Все, казалось, были ошеломлены, размышляя о различных томах в библиотеке.
- Вы хотите сказать, что в этой библиотеке есть биография всего и вся. Даже биография гуппи из моего аквариума?
- Да. Все, что можно написать, здесь есть. История вашего большого пальца ноги с точки зрения вашего ботинка - здесь. Все, что вы можете вообразить, все, что можно представить написанным, есть в этой библиотеке. - Бисквит, казалось, поражал даже самого себя.
- Там должны быть миллиарды и миллиарды книг, - сказала одна женщина. - Если есть биография каждого, кто когда-либо жил, и каждой гуппи, и каждого червя, то там должны быть миллиарды и миллиарды книг.
- Не бесконечно ли это? - сказал другой мужчина дрожащим голосом.
- Я не уверен. Думаю, нет, - медленно сказал Бисквит. - Если у нас четыреста десять страниц, сорок строк по восемьдесят символов и конечное число символов, то, я полагаю, количество книг конечно. Но оно огромно. Очень огромно.
Мы все замолчали, думая о стоящей перед нами задаче. В этой библиотеке, полной в основном бессмысленных книг, есть книга, описывающая историю нашей жизни. Мы должны найти эту одну книгу. Это могло занять миллионы лет, подумал я. (Миллионы лет. Ха!)
Большинство людей потеряли интерес к открытию книг и начали беседовать небольшими группами. Я примкнул к Бисквиту и женщине по имени Долорес. Бисквит большую часть жизни прожил как бездомный шизофреник. Он получил прозвище Бисквит, когда отказался отдать две булочки двум полицейским, арестовывавшим его. Он сказал им: "Это мозг и сердце мира. Если я их отдам, мир умрет и рассыплется в прах". Он всю жизнь верил, что мир умирает, потому что один из его сокамерников съел их, пока он спал.
Долорес была домохозяйкой, замужем за рабочим завода в Детройте. Она вырастила четверых детей, а после того, как они выросли и покинули дом, открыла керамическую мастерскую. Ее жизнь была богатой и счастливой. Она умерла в доме своей дочери в окружении любящих.
В обеих историях моих спутников их молодые лица контрастировали с их мудростью и возрастом. Я умер молодым и никогда не чувствовал, что повзрослел. Я помню своего отца, настоящего главу семьи, человека, который знал, что значит быть мужчиной. Он излучал уверенность. Я никогда не чувствовал себя таким. Я чувствовал себя самозванцем все время, пока растил детей. Я чувствовал себя потерянным и беспомощным. Я действовал наобум, всегда с ощущением, что делаю что-то не так. По сравнению с моим отцом я казался совершенно бестолковым. Мой отец был еще жив, когда я умер. Я надеюсь, он попадет в хороший Ад.
Хороший Ад. Я рассмеялся при этой мысли. Это место было не таким уж плохим. Казалось, это скучный Ад, но здесь было много еды, хорошая компания, и, судя по всему, через некоторое время мы в конце концов выберемся.
Мы втроем отправились к ближайшему киоску. Там я нашел Эллиотта и Ларису и всех представил.
- Похоже, работы нам предстоит много, - оптимистично заметил Эллиотт. - Жаль, что мы начинаем поиски с середины. Может, нам стоит найти, где кончается библиотека. Знаете, начать с самого начала.
- Неплохая идея, - сказал Бисквит, - по крайней мере, мы случайно не пройдем один и тот же этаж дважды.
Лариса улыбнулась:
- Я все еще не убеждена, что книг не бесконечное количество. Как может быть предел числу книг, которые можно написать?
Долорес и Эллиотт согласно кивнули. (Признаюсь, я тоже немного скептически относился к этому, но, как вы увидите, я в конце концов встретил человека, который подсчитал количество книг в библиотеке. Их число конечно.)
Часы приближались к десяти вечера, и я подумал, что свет, вероятно, скоро погаснет. Я подошел и заказал теплое молоко, и оно появилось - горячее, как я люблю. Я выбрал ту же спальню и ту же кровать, на которой спал прошлой ночью. Мои друзья сделали то же самое. Никто больше не вошел, и комната была в нашем распоряжении. До чего же мы существа привычки. Всего через несколько ночей в Аду мы уже установили удобный распорядок. Когда я пил молоко, свет погас, и воцарилась та абсолютная тишина. Мои мысли были беспокойны, и мне не хотелось спать. Как далеко до конца коридора, в котором мы живем? Больше мили? А если это сто миль? Сколько там книг? А если тысяча? Вряд ли это так далеко.
КАК ВСЕГДА, КНИГИ, которые мы перебрасывали через перила в великую пропасть между двумя огромными книжными стеллажами, наутро возвращались на свои места на полках. Каждое утро мы пролистывали все новые книги в надежде найти свою историю, а затем, убедившись в неизменном море случайного текста, неутомимо швыряли их вниз. Это начинало удручать. Я не нашел даже одного осмысленного предложения.
Однако несколько дней спустя Бисквит заплясал и закричал от радости. Он подозвал нас, и мы все с завистью уставились на него, когда он показал нам, что нашел нечто осмысленное. Это была фраза "мешок с ним".
- Что это значит? - спросил Сэм. (Сэм был невысоким, тихим молодым человеком, который образовал своего рода компанию с Эллиоттом, Ларисой, Бисквитом, Долорес и мной.)
Бисквит задумался.
- Я не уверен. Посмотрим, мешок - это то, в чем что-то носят. Возможно, это означает, что я скоро куда-то отправлюсь и мне понадобится мешок.
- Что заставляет тебя думать, что это вообще что-то значит... - начал я, но взглянул на Бисквита и увидел, что он начал плакать, а затем рыдать. Слезы текли по его щекам, а он улыбался нам и кивал, словно подтверждая что-то, чего мы не могли понять. Мы все немного удивились. Долорес мягко обняла его за плечи, и он повернулся, чтобы обнять ее в ответ, продолжая плакать.
- Простите, - сказал он сквозь слезы, - просто... - Он запнулся, затем сказал: - Когда я был жив, я... - Наконец, после очередного приступа рыданий, он взял себя в руки, рассмеялся над собой и начал снова. - Когда я был жив на земле, как вы знаете, я был бездомным и хронически психически больным. У меня был старый зеленый армейский вещмешок, в котором я носил все свое имущество. Это был мешок, в котором лежало все, чем я владел. Несколько раз ночью я просыпался и тянулся к нему, как раньше. Это была моя самая ценная вещь. Я носил этот мешок двадцать три года, пока однажды у него не оторвалось дно. Даже тогда я не мог с ним расстаться. Я автостопом добрался до мемориала во Вьетнаме и положил его на памятник, прямо над именем друга.
На мгновение воцарилась тишина, пока мы обдумывали услышанное.
- Ты был во Вьетнаме? - спросил Эллиотт. Бисквит просто кивнул.
- Я был на юге Тихого океана во Второй мировой. Если спросите меня, то тот Ад был пострашнее этой гигантской книжной полки.
Долорес начала рассказывать довольно глупую историю о том, какое значение мешок имел в ее жизни, когда она принесла с собой в школу мешок из элитного универмага, и одна из крутых девчонок позавидовала, а она со своими подругами со смехом разорвала его в клочья.
В течение нескольких минут мы все нашли значимые или ужасные истории о мешках в нашей жизни. Я даже поделился историей о мешке, который выбросил на Рождество, а в нем лежал чек на пятьдесят долларов.
Бисквит, однако, воспринял это как знак того, что все будет хорошо. А Долорес - как знак утешения и надежды.
Честно говоря, я думал, что это просто случайное слово, но ничего не сказал остальным. Они были особенно тронуты историей Бисквита. Он держал эту книгу весь день и взял ее с собой в постель той ночью. И действительно, поскольку он держал ее в руках, книга не была возвращена на полку утром. Она все еще лежала в его объятиях, когда он проснулся. Всю остальную неделю он носил ее с собой, совсем как тот мешок, который когда-то так любил. Через два дня он нашел в этом слове еще больше смысла. Оказалось, что "мешок" был на странице 345, в строке 21. Что, если перевернуть 21, дает 1 2 3 4 5 в обратном порядке - примерно. Слово "мешок" начиналось с 27-й буквы строки и заканчивалось на 30-й. Оба числа делятся на 3, и если умножить их соответственно на 2 и 7 из 27, получается 6 и 21. Теперь, поскольку нужно получить однозначное число, делим 21 на 3, что дает 7, так что теперь у нас не только 1 2 3 4 5, но и 6 и 7. Теперь вернемся к 27 и разделим на 3, получим 9, и разделим 30 на 3, и получим что? 10. Итак, у нас есть 1 2 3 4 5 6 7 9 10.
- А теперь, - говорит Бисквит, - возьмем три и ноль в тридцати и сложим их, получится три, что в сумме с последним числом в первой цепочке, которое равно пяти, дает восемь. Таким образом, числа страницы, строки и символа дают числа один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять и десять.
Бисквит был вне себя от радости. Его первые дни в Аду звенели смыслом.
- Что это значит? - спросил я достаточно невинно, не совсем понимая, что означает нахождение первых десяти натуральных чисел таким замысловатым способом.
Бисквит посмотрел на меня так, как школьный учитель смотрит на провинившегося проказника.
- Разве ты не видишь? Это дает нам число лет, которые мы будем искать, прежде чем найдем то, что ищем. "Мешок" означает, что самая значимая для нас здесь вещь - книга с историей нашей жизни - будет найдена через десять лет. Это определяет времена и сроки нашего пребывания здесь. Это может означать десять дней или десять недель, но, полагаю, учитывая масштаб нашей задачи, десять лет - не такая уж неразумная цифра.
- О, - сказал я.
Долорес была не слишком довольна его интерпретацией.
- Десять лет? Это долго торчать в библиотеке. Надеюсь, это дни или недели. Господи, десять лет. Здесь. Мы все с ума сойдем.
ТОЙ НОЧЬЮ, в абсолютной тишине и темноте, я лежал на своей одинокой кровати и думал. Думал о размерах библиотеки. Мне нравилась идея найти конец этажа - хотя бы для того, чтобы убедиться, что у этих бесконечных рядов книг есть конец. Тогда мы могли бы поискать дно или вершину и начать систематические поиски нашей книги. Я принял решение. Через неделю пребывания в этом месте мне также захотелось узнать, сколько здесь людей. Мне казалось странным, что мы встречали только белых людей, все говорили по-английски и все ссылались только на то, что нам всем понятно. Насколько мы смогли выяснить из группы в нашем районе, все мы умерли в течение шестидесяти лет друг от друга. Мне было любопытно, сохраняется ли это по всей библиотеке.
Пожалуй, на самом деле мне хотелось узнать, не спрятана ли моя жена где-то в бескрайних просторах этого здания. Возможно, она прожила свою жизнь, умерла и попала в это же странное место. Возможно, я смогу ее найти.
В какой-то момент я, должно быть, заснул, потому что внезапно свет снова зажегся, и яркость утра открыла наш мир, отодвинув бездну тьмы, из которой состояли наши ночи.
Наша маленькая компания из пяти человек обычно собиралась у киоска по утрам, где остальные пили кофе. Этим утром я впервые в жизни взял чашку. Будучи мормоном, я никогда даже не пробовал кофе, не то что выпивал целую чашку. Какое это теперь имело значение? Зороастризм оказался истинным, и я находился в Аду, где не было запретов на это. И все же было трудно. Привычки всей жизни не так легко ломать. Соблюдение Слова Мудрости, как мы, мормоны, называли наш кодекс здоровья, всегда считалось признаком моей праведности, моей достойности посещать святой храм и полноценно участвовать в жизни церкви. Даже здесь, в Аду, после целой жизни соблюдения Слова Мудрости, мне было мучительно трудно решить, стоит ли попробовать чашку.
- Это моя первая чашка кофе, - объявил я несколько тревожно нашей обычной компании. - Есть какие-нибудь советы?
Начался небольшой спор, когда Бисквит предложил черный, чтобы я мог ощутить вкус в его полной и неискаженной чистоте. Лариса настаивала, чтобы я входил постепенно.
- Ты не помнишь, каким противным он был, когда ты попробовал его в первый раз? Ради бога, давайте не будем его отпугивать.
Лариса победила, и я заказал мягкое мокко. Все наблюдали, затаив дыхание, когда я поднес маленькую белую чашку к губам и отпил глоток насыщенной коричневой жидкости. На вкус это было как дерьмо. Самый горький и разочаровывающий вкус, который я когда-либо пробовал. Все рассмеялись и похлопали меня по спине. Все поздравляли мормонского парня с разрывом с прошлым.
Я допил чашку, но чувствовал, что предал что-то глубоко внутри себя. Всего чуть больше недели в Аду, а я уже отказался от пожизненного убеждения. А что, если это просто какое-то испытание, устроенное Богом, чтобы проверить мой характер? А что, если этот Ад на самом деле всего лишь уловка, придуманная Богом, чтобы посмотреть, из чего я сделан? Но нет, в этом Аду было что-то реальное и окончательное. Не могу описать это словами, но было глубокое ощущение, что это более реально, чем все, что я пережил на земле. Разница в качестве сознания между сном и бодрствованием была близка к разнице между нашей прежней земной жизнью и этой. Эта реальность несла в себе глубокое чувство самой себя - глубокое осознание того, что этот Ад действительно является тем, чем кажется. В нем была правда, исключающая любые сомнения. Я действительно чувствовал и теперь верил, что зороастризм - единственная истинная религия, что я действительно и неоспоримо нахожусь в Аду и буду здесь, пока не найду выход. Кроме того - и это казалось мне странным, - точно так же, как я верил в представленную мне физическую реальность, я верил, что найду книгу о своей жизни, которую должен найти, и однажды вставлю ее в предназначенную прорезь и освобожусь. Мне было интересно, почему я во все это верю. Но я явно верил.