Даже когда я пытался сформулировать сомнения в своем опыте, я обнаруживал, что лишь играю в сомнение. Я действительно верил, что нахожусь там, куда, по словам демона, попал. Я был в Аду, и это нельзя было отрицать. Словно все мое сознание, подобно компьютерной программе, теперь имело наложенный на него сценарий, заставляющий меня верить, что этот опыт - реальность, не терпящая возражений. Словно мои нейронные связи были переписаны в соответствии с модифицированной версией знаменитого декартовского изречения: "Я мыслю, следовательно, существую". Теперь это звучало как: "Я мыслю, что нахожусь в Аду, следовательно, я здесь".

Несмотря на это восприятие реальности, я также странным образом чувствовал себя самим собой. Я все еще был мормоном, все еще геологом, все еще любопытным; я все еще любил свою жену и ужасно скучал по детям. Я думал о них постоянно и гадал, чем они занимаются в эту самую минуту. Интересно, имеет ли "в эту самую минуту" какой-то смысл. Течет ли время в Аду так же, как на земле? Длится ли моя неделя здесь неделю на земле? Или тысячу лет? Или двадцать наносекунд? Или вообще нет системы отсчета? Конечно, нет, подумал я, здесь есть люди, умершие более пятидесяти лет назад, и я встретил женщину, умершую на тридцать лет позже меня. И все же дни здесь проходили так, как я их помнил. Время на больших часах, казалось, отсчитывало секунду так же, как и на часах на земле.

Пока я размышлял об этом, Бисквит попытался получить сигареты. Они не появились. Затем он попробовал заказать рюмку виски, которая, к его восторгу, появилась в киоске в стопке. Он опрокинул ее с блестящим взглядом и попросил еще.

- Это настоящая вещь, - объявил он, опрокидывая вторую. Он попросил третью, и она появилась. Как ни странно, после шести или семи на него все еще не было никакого эффекта. После двадцати он начал расстраиваться.

- Все это фальшивка, - объявил он. Внезапно его глаза потеряли фокус, и он пошатнулся, опершись о перила.

- Он надрался, - хихикнула Долорес.

- Я нисколкко не надрассся, - заплетающимся языком проговорил он. - Ещще одну для дорооги, - уговаривал он киоск, и тот дал ему еще одну. - Черт, дай целую буттылку.

Киоск дал ему бутылку, он открыл ее и начал вливать в горло.

Вскоре другие присоединились к веселью. Даже люди на другой стороне пропасти видели, что происходит на нашей стороне, и начали свои раунды выпивки.

Это было уже слишком для меня. Алкоголь? Я все еще приходил в себя после заказа "греховной" чашки кофе. Поэтому, когда все начали пить, я ушел. За последнюю неделю или около того я не отходил дальше, чем на пару сотен ярдов от спальни, рядом с которой я появился. Но теперь мне просто хотелось уйти подальше. Люди носили большие пивные кружки и уговаривали меня выпить. Это был Адский праздник. Я не мог. Поэтому я побежал по коридору. В юности я всегда хорошо бегал, и теперь мое новое молодое тело было в прекрасной форме. Я, наверное, пробегал милю за шесть с половиной минут и чувствовал, что могу бежать вечно.

И я бежал. Я бежал чуть больше трех часов. (Странная вещь в Аду - вы всегда знаете, который час. Большие часы всегда видны.) По пути я встречал других, похожих на меня, но, как ни странно, все они были белыми и все говорили по-английски с американским акцентом, когда махали мне или коротко приветствовали. Немного отдохнув и выпив апельсинового сока, я снова побежал. Я был полон решимости ответить на вопрос о размерах библиотеки, найдя конец этажа, на котором находился. Это не может быть слишком далеко. Может быть, сто миль или около того. Если я буду бежать, скажем, восемь миль в час, это будет около шестидесяти четырех миль в день.

Так я бежал дальше. Я бежал мимо незнакомых людей, мимо бесконечных рядов книг, спален и киосков. Около шести вечера я начал уставать и остановился передохнуть. Люди собрались вокруг, когда я, запыхавшись, остановился недалеко от того места, где они стояли и тихо разговаривали. Я представился и рассказал им, что делаю. Они, казалось, воодушевились этим проектом и сказали, что я могу остановиться в их спальне. Меня немного смутило, что они считали ее "своей", потому что я понимал, что в поисках наших книг нам придется передвигаться. Я выскользнул, чтобы быстро принять душ, и взял один из балахонов, лежавших на одной из кроватей. Я на мгновение замер, надеясь, что никого не обидел, заняв их пространство.

Я знал, однако, что в какой-то момент в течение дня, когда все покидают спальни, все кровати будут застелены, ванные вычищены, а на кровати положен чистый балахон и новая пара тапочек. Любые грязные полотенца на полу будут заменены, и все будет приведено в порядок. Но будучи новичком в этом районе библиотеки, я не мог определить, занята ли какая-либо из кроватей, поэтому я просто взял одну.

Я вышел обратно и завел то, что впоследствии я назову обычным разговором. Кто я. Где я жил. Какие замечательные дела совершил. Что осталось несделанным. По ком я скучаю, что должен был сделать иначе, и, наконец, как я умер.

Около 9:50 вечера я зашел в спальню и спросил, где мне спать. В этой комнате, как оказалось, только две койки были заняты. Я так устал от бега, что свернулся калачиком и заснул. Как только утром зажегся свет, я снова побежал.

Я бежал день за днем. Я начал считать шаги и засекать время, и, как я и предполагал, я бежал чуть меньше семи минут милю - не рекордный темп, но достаточно быстро. Прошла неделя, а конца этому коридору не было видно. Иногда я далеко перегибался через перила и вглядывался в точку схода, чтобы увидеть, не мелькнет ли намек на конец коридора. Иногда мне казалось, что я вижу его, но он не появлялся, и на самом деле я не видел ничего, кроме точки схода вдали. Прямо передо мной полки тянулись, пока не исчезали в крошечной точке, которая никогда не менялась, никогда не давала намека на то, что я приближаюсь к концу. Три недели я бежал, преодолев, по моим оценкам, около тысячи четырехсот миль, и ничего не менялось.

Я начал думать о том, как странно, что я не встретил ни одного человека не белой расы. Ни азиатов, ни чернокожих, ни латиноамериканцев - только море белых американских европеоидов. Неужели в Аду нет разнообразия? Что значила эта бесконечная повторяемость однообразия в людях и окружении?

На третьей неделе я сдался. Я чувствовал, что это бесцельно. Казалось, нет конца. А что, если его и нет? Что, если Долорес права? Что, если существует бесконечное число книг, что, если конца действительно нет? Внезапно я заскучал по своим новым друзьям. Я знал их чуть больше недели, но между нами возникла связь, а здесь, вдали от них, я не встретил никого, к кому бы так привязался. Мне хотелось увидеть их и поговорить с ними. Мне хотелось услышать, как Бисквит говорит о своем мешке. Мне хотелось слушать смех Ларисы.

Я побежал обратно. Это заняло у меня почти столько же времени, но я бежал с новой силой. Я хотел снова найти своих друзей. Я почти ни с кем не разговаривал на обратном пути. Я мог думать только о том, чтобы найти знакомые лица.

И вдруг они оказались там. И трезвые. (Я опасался, что они все еще будут пьяны в стельку.) Какая встреча! Они отчаянно гадали, что со мной случилось. Никто толком не помнил тот день из-за алкогольного тумана. Когда я ушел, некоторые подумали, не напился ли я и не бросился ли вниз.

Теперь, когда я вернулся, никто, казалось, не был особенно заинтересован в пьянстве. В Аду невозможны зависимости. Никто здесь, похоже, не испытывал ничего, кроме легкой психологической тяги к вещам. Моя компания решила пить только раз в неделю и умеренно. Я был рад это слышать.

Я также узнал кое-что интересное. По-видимому, человек по имени Джед выпил три кварты водки и умер.

- Он был мертвее мертвого, - сказала девушка по имени Бренда, присоединившаяся к нашей группе. - И когда я нашла его, он не дышал. Он был совершенно мертв. - Она позвала на помощь, и они оттащили его в сторону. Они думали выбросить его тело через перила, но решили посоветоваться с остальными. На следующий день он был тут как тут. Ел блины, как ни в чем не бывало.

- Это было самое странное, - сказал Бисквит. - Когда мы проснулись утром, все чувствовали себя отлично. Никакого похмелья, ничего. Словно день был таким же новым, как наш первый день здесь. Здесь все странно. Я бы не отказался от сигареты или еще одной выпивки, но мне не нужно ни того, ни другого так, как нужно было на земле. Все эти желания контролируемы.

Я был чем-то вроде знаменитости. Я прошел тысячи миль, и всем хотелось услышать мою историю. Самое досадное было в том, что рассказывать было нечего. Да, все то же самое, что и здесь. Люди все белые, говорят по-английски и, кажется, почти такие же, как мы. На протяжении тысячи миль я обнаружил, что все по пути точно такое же, как здесь. Там жили люди так далеко внизу и так далеко вверху, насколько хватал глаз, и это никогда не менялось.

Один мужчина, новичок, которого я не узнал, сказал:

- Есть только одно объяснение - остальные из вас ненастоящие, всего лишь творения, как и книги. Моя душа, наверное, где-то в чане, и ее пичкают ощущениями. Вы, вы и вы, - сказал он, указывая на троих из нас, - не более чем входные сигналы для единого сознания, плавающего в созданной Богом пустоте.

Мы переглянулись и кивнули. Мы не могли опровергнуть это, но я знал, что я реален, и предполагал, что все остальные тоже. Мы отвернулись от него.

Один молодой человек остановился и начал расспрашивать меня о плотности населения в боковых комнатах.

- Сколько людей жило в комнатах по пути?

- Примерно столько же, сколько здесь, три-четыре человека в комнате, около трех свободных кроватей везде, где я был, - ответил я.

- Это кажется странным, - сказал он, и на его лбу появились морщинки. - Как вы думаете, почему они не попытались разместить нас плотнее или, наоборот, рассеять? Почему плотность три-четыре человека?

Женщина по имени Бетти казалась искренне подавленной.

- Тысячи миль книг? Сколько же их здесь? Это займет вечность. Я уже просмотрела тысячи книг и не нашла ни одной фразы, подобной бисквитовскому "мешку". Как мы должны найти целую историю жизни?

Бетти показалась мне красивой: длинные прямые рыжие волосы спадали на плечи. Ее юность привлекла меня так, что это удивило и обрадовало меня. Я был в легком замешательстве. Я отсутствовал всего месяц, но чувствовал сильное влечение к Бетти. Хотя отчасти оно было сексуальным, оно казалось более чистым. Я не помнил ее до того, как ушел в свой забег.

Я ответил еще на несколько вопросов о своем путешествии. Думаю, все были удивлены, что я не нашел конца коридора, что сдался, пройдя так далеко, и что везде было одно и то же. Пара парней с нижнего этажа, которые поднялись послушать мой рассказ, были откровенно враждебны и намекали, что я все выдумал.

- Сходите сами, - пожал я плечами, и они с горечью ответили, что так и сделают. Думаю, все были немного разочарованы тем, что размеры этого Ада оказались намного больше, чем люди предполагали.

Когда мы начали расходиться по своим киоскам, я спросил Бетти, не хочет ли она пообедать со мной. Она, казалось, была немного удивлена моей просьбой, но с удовольствием согласилась составить мне компанию. Мы неловко подошли к киоску.

- Что бы ты хотела? - невинно спросил я.

Она казалась смущенной.

- Это свидание?

Я забормотал и пробормотал что-то о том, что я женат.

- Посмотри на табличку на стене. Ты больше не женат, - сказала она, улыбаясь от уха до уха. Она сияла, словно ангел или греческая богиня. Я просто смотрел на нее.

- Ах да, - пробормотал я, но каждое ее слово захватывало дух. Мне нужно было перестать на нее смотреть. Я знал, что пялюсь, и мне было стыдно и совестно. Но я не мог с собой ничего поделать.

- Я возьму салат с тунцом, - наконец сказала она, добавив: - с ромейном.

Я заказал для нее и передал салат, когда он появился из устройства. Я попросил рыбу с картофелем фри, и мы перенесли свои тарелки в середину ближайшего ряда книг и сели, свесив ноги через край. Мы ели в тишине несколько минут, обменявшись парой замечаний о том, какая здесь, в Аду, вкусная еда. Ей было любопытно узнать обо мне, и я болтал без умолку, пока мы не доели мороженое с сиропом, которое заказали, выбросив остатки еды через край. Я рассказал ей о своей мормонской миссии в Мэне. Я рассказал о том, как получил степень магистра по геологии. Я рассказал о воспитании своих детей и, конечно, о своей смерти.

Она была вежливой слушательницей и время от времени останавливала меня, чтобы задать вопросы о том или ином аспекте моего повествования.

Наконец я спросил ее о ней самой. Она застенчиво посмотрела на меня.

- Я не знаю, как рассказать о своей жизни. Иногда она была хорошей, иногда нет - по большей части нет. Я выросла в бедности в Миссисипи, недалеко от Тупело, у берегов большой реки. Мой отец был воплощением ненависти. Он ненавидел мою маму. Он ненавидел меня и мою сестру. Моего брата он ненавидел больше всех. Он не был из тех, кто бьет или плохо обращается, но он никогда не говорил доброго слова, когда можно было обойтись злым. Он даже не кричал особо. Просто игнорировал нас. А вот маму он бил. Она была маленькой женщиной, и если что-то было не по его вкусу, он клал ее к себе на колени, как ребенка, и избивал ремнем до синяков.

- Однажды мы проснулись, а папы не было. Просто так. Однажды он просто не спустился к завтраку, и все. Мама никогда не говорила, куда он ушел, а просто продолжала свою работу - стирала белье для людей, как будто ничего не изменилось. Она стала немного больше петь после его ухода, но и только.

- В старшей школе я забеременела от своего учителя истории. Он не хотел иметь с этим ничего общего и сказал, что убьет меня и ребенка, если я скажу, чей он, поэтому я так и не сказала. Ребенка забрали вскоре после рождения, потому что я постоянно выписывала поддельные чеки. Так что они забрали ребенка и отдали на усыновление. Я просидела в тюрьме всего шесть месяцев, но когда вышла, никто не сказал мне, где мой ребенок.