А потом ударил ее, наотмашь, по лицу, как делал всегда в начале. Она отлетела к двери, та начала открываться, и, прежде чем он успел ее схватить, она упала на бетонную ступеньку, а ее сумочка отлетела во двор. Она застонала, ее взгляд затуманился, но ему и в голову не пришло, что она может не услышать то, что он собирался сказать.
- ЧТО С ТОБОЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПРОИСХОДИТ?! – взревел он.
Он склонился над ней, и рука с пистолетом быстро взметнулась к ее губам. Он почувствовал, как что-то хрустнуло, и поразился этому ощущению: он никогда раньше не выбивал зубы и не рвал плоть до такой степени. Она закашлялась, и кровь брызнула ему в лицо. Он слизнул ее языком, и вкус оказался неплохим.
- ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, СУКА?! – снова заорал он, и ее взгляд, казалось, начал проясняться.
Он улыбался, ничего не мог с собой поделать, он зашел слишком далеко, и пути назад не было, так что он отдался на волю голоса, голоса, который не хотел останавливаться, голоса, который говорил:
"Ну же, приятель, давай..."
Когда фургон подъехал к обочине, он с визгом затормозил. Дотти увидела его перевернутым, и это видение пробилось сквозь пустоту. Она увидела надпись "КАНАЛ 8", нанесенную по трафарету на его боку, увидела две фигуры, выбегающие из дверей, увидела видеокамеру, которую один из них повесил на плечо...
...и она поняла, что это все, хотя, возможно, это было не так, пистолета больше не было в ее руке, и она давилась чем-то твердым и острым, и та часть ее мозга, которая не испытывала беспрецедентных спазмов, испытала внезапное и острое чувство потери, когда ее подняли в вертикальное положение и ее глаза снова перестали что – либо видеть...
И Дейл сложил два и два. Получилось не четыре. Получилось что-то получше. Впервые за слишком долгое время он подумал, что, возможно, в Дотти что-то есть, она не просто тупая сучка, как ему казалось. Может быть, она все-таки поняла, что нужно, чтобы добиться успеха.
Ты устраиваешь пожар. Приезжает команда новостей.
Ты умираешь на публике.
Рождается звезда....
- Это здорово! – восторженно воскликнул он. – Это, блять, идеально! Ты, тупая гребаная сука, ты ПОНИМАЕШЬ!
Это был шанс, который выпадает раз в жизни.
Теперь оставалось только сделать так, чтобы все это окупилось.
Он затащил ее внутрь, где разгоралось пламя. Ее красивые старые фотографии все еще сохранились. Он увидел банку с жидкостью для зажигалок, и сценарий был завершен. Он позволил ей упасть.
Поднял банку.
Хорошенько сбрызнул ее.
И пинком отправил в огонь.
Она быстро приподнялась, оживленная и охваченная пламенем. Она быстро повернулась и рухнула к его ногам. Он перевернул ее ногой, и ее лицо было в огне: черная дыра ее открытого в крике рта была единственной неосвещенной вещью.
- У-у-у! – восторженно воскликнул он. – Спасибо тебе, детка!
Затем он вышвырнул ее горящую задницу во двор.
Камера ничего не упустила из виду. Она зафиксировала ползущее, охваченное пламенем тело. Дверь снова открылась, и из дома, пошатываясь, вышел тощий лысый сумасшедший в белых армейских ботинках. Он размахивал пистолетом и кричал что-то, чего микрофон не улавливал. Он прицелился и выстрелил; из пылающего живота вырвался красный огненный шар. Тело продолжало ползти, и теперь было видно, что это женщина. Она протянула руку к объективу камеры, и с расстояния в десять ярдов на него смотрели огненные пальцы. Мужчина выстрелил еще раз, и голова женщины разлетелась на куски.
Камера начала отъезжать, а голос оператора монотонно повторял:
- О боже, о боже.
Слишком поздно. Мужчина бежал, широко раскрыв глаза и торжествующе улыбаясь, и кричал:
- О НЕТ, НЕ НАДО! МЕНЯ ЗОВУТ ДЕЙЛ СНАЙДЕР, И Я, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЗВЕЗДА!
Затем мужчина запел, направив пистолет в камеру. Когда камера сдвинулась с места, он выстрелил снова.
ПОМЕТИТЬ КАК ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО "Г"
Когда боль утихла, на другой стороне ее ждал ангел. Он погладил ее по маленькой головке и сказал:
- Все в порядке, Дотти. Ты сделала пару неверных шагов, но я все равно тебя люблю.
Затем он отправил ее обратно, чтобы она сделала все правильно.
А тем временем в аду в одиннадцать часов показывали фильм: разумеется, сильно сокращенный. Для детей. И слабых духом.
Ничто так не пробуждает аппетит, как зомби-апокалипсис. Все едят. Чувствуешь себя обделённым. Я никогда не была из тех, кто затаривает кладовую под завязку. Это просто поощряет обжорство, а обжорство – смертный грех для моей задницы и вообще плохая привычка. Я больше по части перекусов. Как говорил Ричард, один укус – это тысяча сэндвичей, прежде чем ты превратишься в один слишком нарядный сэндвич для дюжины кусачих мертвецов. Ещё три минуты назад Ричард был пронырливым голливудским агентом, который в последние мгновения жизни явно утратил контроль над собой. В эти мгновения то, что он знал (в смысле шоу-бизнеса), стало гораздо менее важным, чем то, с кем он внезапно оказался заперт в одной комнате. И крики на идиотов, которых он считал ниже себя, обрели совершенно новый смысл. Но он мне всегда нравился. Он был язвительным, скользким и по-своему забавным, совершенно бесстыдным в своей изворотливости. А ещё ему очень нравилось моё шоу. Он накупил кучу постеров с пин-ап моделями. (По его словам, его фетишем были "горячие и смешные". Надо признать, есть и похуже.) Поэтому он продолжал захаживать ко мне, предлагая дурацкие "актёрские" подработки в надежде, что я как-нибудь с ним трахнусь. Этого не случилось, но его упорство не может не вызывать восхищения... которое я бы отнесла к "десяти смертельным навыкам", хотя в Библии о них ничего не сказано. Впрочем, как и о "семи смертных грехах", о которых, кажется, никто никогда не забудет. В общем, я думаю о Ричарде, потому что: а) его едят в тридцати футах от меня, б) несмотря на это, я всё ещё очень голодна, в) и я всё ещё в этой чёртовой лавке, пытаясь придумать, как унести всю эту еду, пока они не поняли, что я здесь. В мясной лавке Пако три прохода, расположенных друг за другом в традиционном порядке. Я стою в глубине магазина, в отделе молочных продуктов, и тихонько складываю сыр в свою переполненную пластиковую корзину. Так и хочется сорвать обертку с одного из сыров и быстро откусить пару раз, чтобы продержаться. Но это было бы глупо. Если они не услышали шум, то могут учуять свежий аромат. Чертовы зомби. Они все усложняют. У меня уже есть два экологичных мешка из конопляной ткани. Все это добро становится очень тяжелым. Но я не знаю, сколько у меня еще будет шансов. С оплатой, скорее всего, проблем не возникнет, потому что трое мертвецов за прилавком пожирают Пако, упокой Господь его душу. Они набросились на него прямо через прилавок. Все произошло очень быстро. Самая большая проблема – это Ричард, который решил вспылить и повести себя как последний мудак прямо у входной двери.
"СПАСИБО ТЕБЕ, РИЧАРД!"
Я обдумываю свои варианты. Теоретически я могла бы выскользнуть через заднюю дверь, за мясной прилавок, и по пути прихватить какое-нибудь оружие и свиные отбивные. Но в дверь уже кто-то колотит. И что-то мне подсказывает, что это не полиция. С другой стороны, витрина в магазине широкая. Я могла бы разбить ее, выбросить мешки на улицу, смахнуть битое стекло с рамы, перепрыгнуть через нее и с относительной легкостью скрыться.
Проблема в том, что я не знаю, кого там встречу и сколько их там будет. А в первом, втором и третьем проходах полно зомби. Они отвлеклись на куски Ричарда или другого парня, которого они загрызли в отделе собачьего корма. Чудо, что они до меня еще не добрались. Как большая любительница чудес, окруженная богатством, я нахожу это весьма обнадеживающим. Я осторожно отхожу от первого прохода, ведущего прямо к выходу, с предельной осторожностью закрываю стеклянную дверцу холодильника и бесшумно выглядываю во второй проход. Там всего один зомби. Чернокожая девочка-подросток. Немного неуклюжая. И немного милая. Мне нравятся ее туфли и очки в роговой оправе, которые все еще наполовину сползли с ее пухлого безжизненного личика.
"Ох, ну и ну", – думаю я.
Она вызывает у меня еще большее сочувствие, чем Ричард. В реальной жизни она, наверное, была очень милой. Но в руках у нее кусок чьего-то тела – судя по блестящей серости, это какая-то часть органа, – и, похоже, она полностью поглощена этим куском. Она почти не смотрит на рулоны туалетной бумаги, которыми ей уже никогда не воспользоваться. Я хватаюсь за эту возможность и ныряю в третий проход. Три – это число. Вот сколько их там, не считая жертвы. Но знаете, что еще там есть, в середине прохода, такое же заброшенное, как и сама жизнь? Тележка для покупок. Еще одна обнадеживающая новость. В голове у меня начинает складываться план. Я подумываю о том, чтобы поставить тележку на пол, но тут же отказываюсь от этой идеи. Сначала я буду двигаться чуть медленнее и шуметь, но как только тележка покатится, все ставки будут сделаны. Это на один шаг меньше, который мне придется сделать, когда все обратят на меня внимание. Я оглядываюсь на мешки, прикидываю, как их расположить. Думаю о том, что это может быть последний дурацкий трюк в моей жизни. В любом случае, когда часы начнут тикать, у меня будет всего минута, чтобы провернуть это или нет. Хорошо. Я просчитываю свои действия наперед, шаг за шагом продумываю стратегию. Оттуда до туда – столько-то секунд. Секунда на то. Секунда на это. Может, десять секунд на следующий этап. Три секунды на переход. А потом – бац-бум-бац-бум. Смогу ли я это сделать?
Я не знаю.
Стоя спиной к полкам между вторым и третьим проходами, я вижу свое отражение в стекле холодильника. Я похожа на персонажа аниме: нелепая, ярко раскрашенная, в электрически-зеленом спортивном костюме для уличных боев, с рыжим париком и в таких же ботинках. За моим отражением тянутся ряды разнообразного мясного ассорти, уже нарезанного и аккуратно упакованного. Это уже мертвое мясо, про которое надеются, что кто-нибудь его съест, чтобы их смерть не была напрасной. Я могла бы стать одной из этих кусков мяса, смириться с такой участью, если бы хоть на секунду поверила, что, если меня съедят эти придурки, это хоть как-то оправдает мою смерть. Как будто кормление новорожденной расы зомби каким-то образом облагородит их, поднимет их с низшего уровня на более высокий, приблизит к более глубокому пониманию мира, и в конце концов они превзойдут цивилизации, которые вот-вот свергнут... Но этому не бывать. Этому не бывать, потому что суть в следующем: зомби – это мы, которым больше нечего предложить. Они – это мы, когда в нас не остается ни света, ни смысла. За те полтора часа, что прошли с тех пор, как я была вынуждена убить первого встречного зомби, они доказывали это снова и снова. Эти тупые ублюдки даже не понимают, кого они едят. Они не понимают, кого едят сейчас. Думаю, они даже не утруждают себя тем, чтобы переварить нас. Разорвать нас на части, а потом сожрать – для них это просто работа, единственная игра, в которую они еще умеют играть. Я смотрю в глаза своему отражению и вспоминаю, каково это, когда на тебя никто не смотрит. Когда я смотрела на литий, прозак и столько других прописанных мне лекарств, от которых тупеет сознание, что едва узнавала свое пустое лицо, спутанные волосы и размазанную косметику, обрамлявшую эти совершенно пустые зеркала моей души.
Когда я часами не могла даже разглядеть себя, глядя прямо перед собой.
Вот что могут предложить мне зомби. Это лучшее, что они могут предложить кому-либо. Они, как в самом заветном сне доктора Скаллфака, наконец-то завладеют миром.
Я делаю глубокий вдох и улыбаюсь своему отражению. Все эти размышления заняли примерно три секунды. В такие критические моменты, как этот, о многом думаешь быстро.
Итак, еще раз...
Могу ли я это сделать?
Я собираюсь это выяснить.
Я захожу в третий ряд, и часы начинают тикать. Тележка для покупок стоит примерно в пятнадцати футах от меня. Цок-цок-цок – мои рыжие каблуки двигаются так тихо, как только могут. Тележка под рукой. Мне придется захватить ее с фронта и тянуть.
Как бы я ни старалась вести себя тихо, лакомства в моей корзинке издают достаточно шороха и стука, чтобы заставить одного из мертвецов поднять голову, когда я приближаюсь к тележке, которая теперь находится всего в трех футах от меня. Я считаю это победой.
К тому времени, как он начинает подниматься, я ставлю корзину в тележку и начинаю катить ее обратно к себе, быстро двигаясь задом наперед.
Это первые пять секунд.
Через десять секунд я разворачиваюсь ко второму ряду и направляю тележку прямо вперед, как стрелу. Затем быстрый поворот влево, полный разворот, ноги расставлены, колени согнуты, прежде чем я подниму тяжелые мешки. Последнее, что мне нужно, – это подставить спину при неловком маневре. Я должна двигаться быстро. И я должна быть сильной.
Я поднимаю и бросаю мешки в тележку. Они кажутся легкими из-за прилива адреналина, вызванного паникой. Тележка полностью загружена.
Теперь у меня есть пара лишних секунд, чтобы поставить приманку в ловушку.
- КТО ТУТ ГОЛОДНЫЙ?
Я подхожу к первому проходу и исполняю небольшой запоминающийся танец.
Пожиратели Ричарда, отвлекшись от трапезы на мое свежее шевелящееся мясо, вскакивают на ноги. Я убеждаюсь, что все они стоят прямо, и только потом скрываюсь из виду. Еще один глубокий вдох. Считаю до трех. Раз, два, три. Затем хватаю тележку за ручку и несусь по второму проходу прямо на свою бедную подругу-подростка, которая наконец-то меня заметила. Какой бы милой она ни была, взгляд у нее пустой. Мне не с кем было поговорить, когда я сбила ее с ног, а потом отпустила тележку. И со всей силы толкнула полки справа от себя. Удивительно, как легко они поддаются. Я бы обвинила во всем дешевую конструкцию, если бы не была так чертовски благодарна. Они были сделаны на скорую руку и толком не закреплены. Как съемочная площадка, которую возвели только для того, чтобы снести. Никакого ощущения постоянства. БАБАХ! Я слышу, как под грохот падающих банок, стекла и металлических полок рушится главный зомби. Звук не такой глухой, как при столкновении с твердым предметом, но все равно влажный и хрустящий. В ближайшее время он не встанет. Моя милая девочка-подросток наполовину придавлена тележкой. Я боюсь, что она может ее сдвинуть. Поэтому я посылаю ей воздушный поцелуй, извиняюсь и вонзаю ей в глаз нож для стейка, который взяла в отделе кухонных принадлежностей. Она тут же замирает. Затем я встаю и толкаю полки слева от себя. Вот и все, что осталось от первого и третьего проходов. Не знаю, сколько полок я только что снесла, у меня нет времени проверять. Я из тех, кто подмечает детали, и за годы покупок в этом магазине я заметила, что полки у Пако разделены на три части. Я снова бросаюсь вправо и толкаю центральную секцию. Она начинает крениться, а потом падает.