Кроме...

Кроме того, что она была готова. И с каждым шагом она словно становилась сильнее...

17 июня

Уважаемая Опра Уинфри!

Я не знаю, с чего начать. Я никогда раньше не писала таким знаменитостям, как вы! Я и не думала, что мне есть что вам сказать, понимаете? Но я постоянно смотрю ваше шоу, и оно меня очень трогает. Вы такая смелая, сильная и веселая. Я бы хотела быть такой, как вы. Я считаю, что вы – самая великая женщина в мире. Я правда так считаю.

Но проблема в том, что я совсем на вас не похожа. У меня совсем нет смелости. Думаю, самое смелое, что я сделала, – это написала вам это письмо, и, наверное, у меня даже не хватит смелости отправить его по почте.

Видите ли, у меня есть проблемы. Я знаю, что в большинстве из них виновата сама, но я просто не знаю, как их решить. Когда я думаю о том, насколько запутанной стала моя жизнь, мне иногда кажется, что надежды нет. Все слишком сложно, понимаете, о чем я? Но потом я смотрю ваше шоу, и у меня появляется надежда. Я вижу, как все эти женщины преодолевают невероятные трудности, как они честно и открыто говорят о своих чувствах, и мне бы хотелось так же, но я не могу. Иногда я по-настоящему пугаюсь, как тогда, когда вы два дня подряд показывали истории о насильниках или о людях, написавших книги об убийцах, вроде "Сына Сэма". А иногда вы меня смешите, как тогда, когда вы показали историю Мела Гибсона и того чернокожего мужчины. А иногда вы заставляете меня задуматься, как тогда, когда вы показали историю Ширли МакЛейн. Я имею в виду, что это было настолько невероятно, что я не знала, что и думать! Но чаще всего я плачу. (Не то чтобы мне нужна была помощь, спасибо!) Просто я вижу в этом так много от себя, от того, что происходит в моей жизни, и не знаю почему, но чаще всего это только еще больше сбивает меня с толку. Думаю, сегодня я пишу вам, потому что вы снова показали ту женщину, доктора Сьюзан Форвард. Знаете, ту, что написала "Мужчины, которые ненавидят женщин, и женщины, которые их любят"? Я никогда раньше не слышала слово "мизогиния", но теперь оно у меня в голове, потому что мой парень такой же. Он постоянно меня унижает. Не разрешает мне ни с кем дружить. Когда я пытаюсь выглядеть красиво, например покупаю новое платье, крашусь, делаю прическу или что-то в этом роде, он говорит что-то типа: "И что это вообще за шлюха передо мной?" Клянусь, иногда это сводит меня с ума. Проблема в том, что я могла бы дать ему отпор, но у меня плохо с головой. Мой врач, доктор Химмлер, говорит, что у меня случаются приступы в лобной доле мозга. Вот почему мои мысли скачут как сумасшедшие. Лекарства, которые он мне прописал, очень помогают: 1600 мг лития и 500 мг нового препарата под названием тегретол, который, по его словам, подавляет судороги. Но я все равно не могу контролировать свои действия, к тому же мой парень еще более неуравновешенный, чем я. У него другой врач, и он принимает много перкодана и сиропа от кашля, который, кажется, называется "Гикатус". Я знаю только, что в нем много кодеина, и когда он его принимает, то становится таким безумным и злым, что я боюсь за свою жизнь. Хуже всего то, что у меня есть маленькая дочь. Ее зовут Николь, но я зову ее Никки. Ей всего шесть лет, и она не понимает, что происходит, но я знаю, что она ненавидит Дейла, и думаю, что она ненавидит меня за то, что я позволяю ему жить здесь. Я бы выгнала его, но боюсь, что он не уйдет, а просто будет бить меня еще сильнее и, может быть, причинит вред Никки. Не думаю, что смогу жить, если он хоть как-то навредит Никки. Вот в чем моя проблема. Я не знаю, что делать. Я даже не знаю, зачем пишу вам, но если бы вы были на моей стороне, я бы смогла все. Я понимаю, что прошу слишком многого, но если бы я однажды попала на ваше шоу, клянусь богом, я бы выложила все как на духу, и, может быть, кто-то узнал бы, как мне больно, и помог бы мне, а может быть, и другим женщинам, оказавшимся в такой же ситуации. Это самое прекрасное в вашем шоу. Ты понимаешь, что ты не одна. Это самое прекрасное, что может быть в жизни. Я люблю вас, Опра, и надеюсь, что вы прочтете это письмо. Если вы не сможете ответить, я пойму. Я желаю вам всего самого прекрасного в мире и благодарю вас за то, что вы мне дали.

С любовью,

Дороти Эбигейл Нефф

ПОМЕТИТЬ КАК ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО "А"

После того как ее вырвало и она выпила таблетки, к ней начало возвращаться самообладание. Она ощущала его как холодную силу, разливающуюся по позвоночнику. Она чувствовала его в своих движениях, в их уверенности, в ощущении, что она сама управляет собой, а не просто плывет по течению. Она обращалась к тем своим сторонам, которые уже давно не проявляли себя. Но они все еще были там. И они все еще работали.

Она посмотрелась в зеркало в ванной. Лицо опухло и приобрело неестественный цвет. Она была уверена, что это будет отлично смотреться в выпуске новостей на 8-м канале. Одна картинка стоит тысячи слов... и, конечно же, она вспомнила бедного Базза Ройера, его мертвенно-бледные глаза в те последние мгновения на экране. В том, как он приоткрыл губы, чтобы проглотить смерть, было что-то от любовного поцелуя... а потом она снова оказалась в ванной, и часы продолжали тикать.

08:11

Пора двигаться дальше.

Все начиналось неплохо. Отец был менеджером по продажам в компании, одной из крупнейших мировых производителей строительной и горнодобывающей техники, и зарабатывал 50 000 долларов в год. Мама с пышной прической посещала садовые клубы и церковные мероприятия. Они любили ее, но всегда держались на расстоянии. Они учили ее быть вежливой, послушной, чистоплотной и, самое главное, всегда улыбаться.

Дотти училась посредственно, не видя в этом особого смысла, и в этом не было ничего плохого. Она была достаточно способной, но ей было трудно проявлять энтузиазм. Главное – быть милой, не высовываться и улыбаться. У нее всегда были друзья, она всегда ходила на вечеринки, и когда-нибудь она встретит мужчину, который будет о ней заботиться.

Но примерно через год после окончания школы она начала серьезно увлекаться легкими наркотиками. Время потекло по влажному следу из дешевого вина, кокаина, "ангельской пыли" и мета.

На дворе стояло начало 1970-х, и могучая контркультура предыдущего десятилетия выдохлась. Секс, наркотики, рок-н-ролл, бунтарство потрепанного среднего класса остались в прошлом, словно археологические артефакты. Но высоких ценностей, которые они несли, нигде не было видно: они либо ушли в подполье, либо рассеялись в атмосфере. Для молодых белых американцев это было пустое время. И пока кто-то прикрывался новым смелым цинизмом, "Дотти" со всего мира толпами стекались в центр, где понятия не имели, что происходит. Притворяться. Тусоваться. Не беспокоиться о завтрашнем дне, он сам о себе позаботится. И не пытаться что-то для него строить. Просто дать себе еще дозу.

В ответ родители выгнали ее из дома, когда все причитания и крики закончились. Следующие несколько лет она, как в ретро-танце, повторяла путь своего отца, продавая горячие крендельки, нелепые туфли и последние из великих черно-белых постеров, пока разные работодатели переводили ее из одного торгового центра в другой. Праздник угасал, как и ее душа. Несмотря на гложущее чувство неудовлетворенности, жизнь, казалось, продолжалась. К тому времени, когда она встретила свою единственную настоящую любовь, ей было почти двадцать семь. Его звали Барри Страсбо, он был высоким и худощавым, с носом, похожим на большой пучок кошерного укропа. Но он был добр к ней, у него была стабильная работа, и она точно знала, что он не ходит налево у нее за спиной. А главное, он не пытался ее изменить. Он принимал ее такой, какая она есть. Большего дара и быть не могло. Она приняла его и в ответ отдала ему всю свою любовь. Год они были по-настоящему счастливы, и мечта не угасала до тех пор, пока они не поженились, примерно через пять месяцев после ее первой беременности. Именно тогда его терпение начало иссякать из-за того, что она не могла отказаться от выпивки, сигарет и таблеток. Он считал, что его собственные привычки не имеют значения. В конце концов, это не он был беременным. К моменту рождения Николь Барри почти все время кричал, а Дотти перешла на текилу, водку и джин. Малышка Никки родилась на месяц раньше срока, весом всего пять фунтов и семь унций, и были сомнения, что она выживет. Но после трех недель в больнице, которые обошлись им в целое состояние, их дочь появилась на свет.

Со стороны Барри было разумно дождаться рождения ребенка, прежде чем поднимать руку на Дотти. В тот момент он просто не знал, что еще можно сделать. Это не улучшило ситуацию, но хоть как-то занимало его руки, когда он не пил, не играл в карты и не тестировал танки в Боуэн-Маклафлине. Брак продлился почти три года. За это время Дотти семь раз попадала в больницу: два легких сотрясения мозга, одно чуть серьезнее, перелом ребра, сильное растяжение связок голеностопа, язва желудка и довольно длительное пребывание в психиатрическом отделении Йоркской больницы. Именно во время этого пребывания Барри окончательно исчез из ее жизни, переложив заботу о больной Никки на многострадальных родителей Дотти. Под чутким руководством доктора с поразительной фамилией Гиммлер Дотти провела шесть недель в аду. Она почти ничего не помнила о своем пребывании в больнице, за исключением отрывочных воспоминаний, которые с таким же успехом могли быть снами. Она помнила долгие периоды вопросов и ответов, в которых почти не было смысла. Она помнила собрания анонимных алкоголиков и сеансы со священниками. Она помнила, как кто-то делал ей уколы в ступни. Она помнила несколько странных мест: трущобы, где восстанавливали разрушенные дверные проемы, комнату, где толпилось много подростков, место с белыми стенами, где все раскачивалось в такт музыке. Она помнила, как просыпалась от острой боли в прямой кишке, а потом снова теряла сознание. В конце концов ей поставили диагноз: нерегулярные судорожные припадки. Это были плохие новости. Однако у доктора Гиммлера нашлось для нее кое-что получше: еще больше лекарств. Он также оформил для нее пособие от Департамента психического здоровья Пенсильвании, которое покрывало все расходы: от оплаты дома до талонов на питание, лекарств и визитов к врачу. Дотти выписали из больницы в заторможенном состоянии, без вредных привычек, но с привычкой курить и неспособностью удерживать в голове одну конкретную мысль дольше трех минут. Время лечит, и казалось, что для Дотти оно растянулось навечно. Поэтому, когда через полгода она снова начала пить и думать, никто не удивился.

Несмотря на то, что она не могла найти постоянную работу или удержаться на той, что нашла, она несколько раз подрабатывала уборкой в домах, за что она получала "Маргариту" и кое-какую одежду для Никки. На какое-то время жизнь снова стала почти сносной. А потом однажды вечером в таверне "Газовый свет" она встретила Дейла. И ад разверзся с новой силой...

20 июля

Дорогая Опра!

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз вам писала. С тех пор все стало намного хуже. Иногда Дейл принимает по 12 таблеток перкодана за раз, и если он не избивает меня, то просто вырубается в постели. Его уволили с работы. А тех денег, что я получаю от государства, не хватает, чтобы мы все могли прокормиться. Иногда он выходит из дома и пытается раздобыть что-нибудь, но его семья и друзья давно махнули на него рукой, как и моя семья и друзья махнули на меня. Наверное, я не могу их винить, но все равно тяжело. Я все пытаюсь придумать что-то, что сделает это письмо важным, что-то, что отличало бы его от всех остальных слезливых историй, которые вы когда-либо слышали. Но не могу. Если бы во мне было что-то особенное, я бы, наверное, не оказалась в таком положении. Нет, может, я ошибаюсь. Я сижу здесь и пишу это письмо, и вдруг все обретает смысл. Я не просто обычный человек, потому что обычные люди не опускаются так низко. Я очень особенный человек, но в каком-то странном смысле. Я – особый неудачник от Бога, уж простите за мой французский. Я настолько неудачница, насколько это вообще возможно.

Как будто у каждого с рождения есть свой особенный ангел-хранитель, понимаете, о чем я? И вы живете себе, живете, но каждый раз, когда дело доходит до катастрофы, он приходит на помощь. Он проводит вас через все это, как бы поглаживая по голове, и говорит: "Все в порядке, Дотти, ты сделала пару неверных шагов, но я все равно тебя люблю". У вас тоже есть свой ангел-хранитель. Это совершенно очевидно. Я смотрю на вас на экране телевизора, и совершенно ясно, что вы знаете, зачем вы родились. Вы смеетесь, плачете, задаете правильные вопросы и собираете миллионы людей вместе пять дней в неделю, чтобы помочь нам вспомнить, зачем вообще Бог создал нас. Это тихий голос ангела в вашем ухе, который говорит: "Помнишь меня? Ну, давай же! Нам есть куда пойти и кого повидать!" Но я потеряла своего, клянусь богом, и теперь не знаю, что делать. Как будто я пошла в одну сторону, а он – в другую, и в какой-то момент мы оказались в глуши, за тысячи миль друг от друга, и пути назад нет, потому что пути назад нет. Все всегда говорили мне, что пути назад нет, и теперь я не могу не верить им, потому что я совершенно, совершенно потеряна. Так о чем же я могу думать? Вот о чем. Я думаю, что я должна была его потерять. Думаю, что я должна была стать примером того, чего делать не стоит. Понимаете, о чем я? Я чувствую себя солдатом, который идет на войну и знает, что погибнет, и знает, что выхода нет, и единственное, что он может понять, – это то, что где-то есть картина побольше, и он станет одной из ее деталей, одним из тел, сложенных в кучу на странице учебника по истории, который кто-то заставит читать своих детей, чтобы они, возможно, не повторили его ошибку. Они будут держаться за этого ангела и не отпустят его, пока не придет время умереть и он не улетит навсегда. Может, это и есть то самое? Я не знаю. По правде говоря, я, наверное, никогда этого не сделаю. Я не могу отделаться от мысли, что если бы я пришла на ваше шоу и меня смотрели бы 50 миллионов человек, то, может быть, мой ангел-хранитель увидел бы меня и успел вовремя. Но у меня не хватило смелости отправить последнее письмо, так что, держу пари, и это я не отправлю. Иногда мне кажется, что я не увижу своего ангела-хранителя до самой смерти, и от этого мне хочется умереть поскорее. Понимаете, о чем я? Я сама не понимаю, о чем говорю. У меня в голове как будто судороги. Как вообще можно думать, когда в голове судороги? Так что, может быть, я не так уж и не права. А вы как думаете? Я люблю вас, Опра. Мне жаль.