- Понимаешь, о чем я? – говорит Джо, и Рик не может с ним не согласиться. – Этот парень – последний подонок. Не могу поверить, что его до сих пор никто не прикончил.

От этих слов Рика бросает в дрожь. Он не может заставить себя встретиться взглядом с Джо.

- Разве тебе не хочется врезать этому парню по морде? Разве тебе не хочется схватить его, встряхнуть и сказать: "эй, придурок, поумничай, мать твою!"

- Нет, – решительно заявляет Рик. – Нет, я бы так не сказал.

Но когда к ним подходит этот грубиян-полицейский и велит бомжу убираться... когда бомж наклоняется, чтобы поднять свои грязные носки и ботинки, оставляя после себя пролитый кофе и кусочки бублика... Когда бродяга исчезает, разражаясь своим бездушным, бесчеловечным смехом, Рик смотрит на него и беззвучно произносит:

"Ты следующий, приятель. Ты следующий".

Этой ночью... этой ночью... сон приходит быстро. Он стоит на коленях над собакой, а к нему приближается отец: смертоносный левиафан, с каждым шагом набирающий нечестивую мощь, с железным прутом, сверкающим холодом тысячи нью-йоркских зим, непристойно огромным в его чистой правой руке. Когда тень падает на них, Рики слышит свой голос, который говорит:

"Только не в этот раз. Только не так".

Папа велит ему отойти в сторону, но голос звучит странно беспомощно: в нем нет ни силы, ни властности. Рик колеблется всего мгновение, поддавшись влиянию прошлого и его бесконечных повторений. А потом он делает шаг вперед. Прикрывает собаку своим телом, наклоняется и берет ее голову в руки. Чтобы бескровно прекратить ее страдания. Чтобы усыпить ее.

- Сейчас, – шепчет он и закрывает глаза.

И в этот момент собака резко оборачивается, скалит острые клыки, как смерть, и отрывает ему руку по локоть.

04:27 утра, снова. Манхэттен спит под тонким потрепанным снежным покрывалом. За стеклянными дверями трое спят у входа на станцию метро "Гранд-Сентрал". Рик смотрит на них и размышляет, оставляя на стекле круглые облачка пара от своего дыхания. Больше никого нет. Сон не дает ему покоя. Он скребется у него в голове, как крыса за стеной, пытаясь прорваться наружу. Рик пытается не обращать на него внимания.

Но не может.

"Но вот же я, разве нет? Грустно улыбаюсь. Все равно делаю это. Должно быть, я сошел с ума".

Рик затягивается сигаретой, разрываясь между двумя мирами, и наблюдает за сломленными людьми. Под тяжелой зимней курткой он весь взмок, а его руки трясутся совсем не от холода. Рик выпускает сигарету из пальцев и затаптывает ее ботинком. Не до церемоний.

Если он и собирается что-то предпринять, то сейчас: пока никто не пришел, пока его не одолел страх, пока бомжи в фойе не проснулись.

"Боже, как же я напуган, – думает он. – Должно быть, я совсем спятил".

Затем, почти не отдавая себе отчета, он открывает дверь и тихо входит в фойе. Мягко, медленно Рик направляется к дальней стене, где в грязных лохмотьях валяются мужчины. В воздухе витает запах пролитого алкоголя и мочи, усиливающийся из-за жары, исходящей из туннелей метро. Рика начинает тошнить, и он едва не останавливается. Но не останавливается. Когда он подходит ближе и фойе расширяется, переходя в лестничную площадку, Рик понимает, что мужчина в центре – тот самый, кого он искал. Осознание этого факта приводит его в ужас, а крыса, засевшая у него в голове, начинает скрестись с удвоенной силой.

"Заткнись", – говорит он себе, пытаясь взять себя в руки.

Входная дверь внезапно кажется светлее, а бомжи – более рельефными на фоне голой стены. Рик, дрожа, медлит, разглядывая каждую деталь трех лежащих перед ним фигур.

Тот, что слева, маленький, хрупкий, почти полностью лысый. Его кожа невероятно гладкая и тонкая. В нем есть что-то эмбриональное: свернувшийся на полу, с носом-клювом и выпученными глазами, он напоминает Рику цыпленка, плавающего в яйце. Тот, что справа, гораздо крупнее, с густыми седеющими волосами и окладистой бородой, обрамляющей его сильные, четко очерченные черты лица. Годы пьянства разрушили его лицо, как статую, простоявшую под тысячами кислотных дождей, но в нем все еще есть что-то властное, какая-то утраченная царственность. А в центре – тот, кто разбрасывал бублики и плевался кофе, с его пустыми глазами и жутким смехом. Сон не смягчил его обезьяньи черты и не выявил каких-либо скрытых достоинств, которые могли бы его оправдать. Он по-прежнему уродлив, как слизняк, и влажный след за ним подтверждает справедливость этого сравнения, от которого Рика бросает в дрожь.

Он спохватывается, глубоко и горестно вздыхает и понимает, что стоит так уже три минуты или даже больше.

"Ну же, – подгоняет он себя. – Покончи с этим или убирайся отсюда к чертовой матери. Выбирай".

Сейчас.

Но в том, что это будет, нет никаких сомнений. После секундного колебания он снова направляется к ним. Мужчина слева ближе всех. Рик подходит к нему первым. Его обнаженная голова на ощупь мягкая, как у младенца, и липкая. Рик прикасается к ней кончиками пальцев, которые кажутся онемевшими.

И слушает. Как и все предыдущие разы. Это занимает всего мгновение. Затем Рик снова встает и, словно во сне, направляется к центральной фигуре. Он опускается на колени и протягивает руки.

Трогательный. Слышащий. Он произносит эти слова и снова встает, пораженный тем, как мало он чувствует, как все просто, быстро и легко закончилось. Теперь остался только мужчина справа: поверженный король, прислонившийся к стене, словно монарх, задремавший на троне. Рик смотрит на него, колеблясь.

"Что это такое? – спрашивает он себя, но разум не предлагает никаких полезных объяснений. Только непрекращающееся скрежетание крысы. – Заткнись, – сердито приказывает он. – Ну давай же".

Это глупо. Но в его походке появляется неуверенность, которой он никогда раньше не испытывал. Он подходит к началу лестницы, ведущей в метро, и опускается на колени перед сломленным человеком... который внезапно протягивает к нему скрюченную серую лапу и крепко хватает Рика за запястье. Рик кричит.

- Это ты, да? – шипит он. Его глаза наливаются зловещим красным светом. Это глаза судьи. Они впиваются в глаза Рика и не отпускают их, а на его губах появляется отвратительная ухмылка, из которой начинает сочиться кровь. – Я ждал тебя, – говорит мужчина, наклоняясь так, что его лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от лица Рика. – Я знал, что ты придёшь. Рано или поздно. Я знал.

Рик снова кричит. В безумном порыве он отползает назад и вскакивает на ноги. Бродяга плавно поднимается вместе с ним, словно они два танцора, исполняющие идеально отрепетированный номер. Одной рукой он крепко сжимает запястье Рика, а другой тянется вниз, чтобы схватить бутылку "Бешеного пса" за горлышко.

- Кто назначил тебя Богом, мистер? Вот что я хочу знать. Кто ты такой, чёрт возьми, чтобы решать, когда мне пора умирать?

В его словах столько жестокости, что Рик скорее чувствует их, чем слышит. Внезапно всё теряет смысл. Всё становится неясным. Какая-то часть Рика хочет что-то объяснить: про власть, про собаку, про всю безумную череду событий, приведших к этому моменту. Он понимает, что это нелепая мысль, но она не даёт ему покоя. Либерал в нём, живущий в его душе, в последний раз пытается что-то сказать. Его тело, куда более здравомыслящее, снова пытается отстраниться, но безуспешно. Бутылка с вином раскачивается в замедленной съёмке, по её поверхности пляшут блики. Рик заворожённо наблюдает за ней. Что-то щекочет его сознание где-то на периферии. Он пытается понять, что это... и вдруг его осеняет ужасная, бесконечная ясность.

Это звук: будоражащая, эхом разносящаяся какофония звуков, ошеломляющая своей плотностью, текстурой и тональностью. Это невнятное, похожее на козлиное блеяние; это звук издевательского, нечеловеческого смеха; это звук падающей штукатурки, торжествующее попискивание крысы. Это предсмертный вой собаки. Скрежет зубов. Треск ломающихся костей. Это бешеный стук сердца. И еще стук. И еще стук... Это последнее, что слышит Рик.

Затем бутылка описывает смертоносную дугу и разбивается о его голову. Осколки стекла вонзаются в его лицо и висок. Мир погружается во тьму и благословенную тишину, но Рик, пошатываясь, остается на ногах.

Он не замечает, что бродяга отпускает его запястье. Он не чувствует, как падает назад под тяжестью собственного тела и силой удара. Он не осознает, что отрывается от земли. И когда он катится вниз по лестнице, он не слышит, как громко хрустит его шея.

Они стоят в дверях тесной кучкой, человек пять. Самая низкорослая из них, на удивление властная, что-то читает по планшету. Остальные кивают, тычут в свои планшеты шариковыми ручками и время от времени что-то записывают.

- Это Ричард Хейл, – зачитывает она вслух, а затем перечисляет повреждения.

Список длинный и довольно подробный. Она также рассказывает о мерах, принятых в экстренном порядке, о его текущем критическом состоянии и о системе жизнеобеспечения Ричарда Хейла. На это уходит около двух минут. Медсестра смотрит, как они уходят. Она стоит у изножья кровати Рика и следит за тем, как жидкость поступает в его организм через капельницы. По крайней мере, так кажется. На самом деле она смотрит на сломленного человека и ждет, когда стихнут шаги. Затем она медленно подходит к краю кровати и осторожно присаживается рядом с ним. В ее глазах читается что-то похожее на любовь. Она прикладывает руки к его забинтованной голове и прислушивается... как и всегда. То, что она слышит, ее не удивляет.

- Спи, – шепчет она. – Спи...

ДУХ ХЭЛЛОУИНА (1982)

Внизу, в квартире Боба Уоллаха, раздавались крики. Он не мог сказать, сколько человек было с Бобом. Он даже не мог сказать, сколько из этих криков принадлежало людям. Да и не хотел знать.

- Черт возьми, я пытался его предупредить, – прошипел Верцель.

Но это не помогло. Доски пола под его ногами загрохотали и заходили ходуном. Книги и безделушки грозили упасть со своих мест. Что-то с треском разбилось о стену внизу: мебель, кость – он не мог сказать наверняка. Окно разлетелось на осколки. Стереосистема заглохла на середине песни. Крики становились все громче и безумнее. Верцель с трудом сглотнул и побелевшими от напряжения пальцами вцепился в рукоятку своего револьвера 45-го калибра. Раздался пронзительный визг, явно не человеческий. Крики стали еще громче, если такое вообще было возможно.

В центре белого потолка горела единственная лампочка. Джейк Верцель сидел прямо под ней на шатком деревянном стуле, повернувшись спиной к единственной безликой стене в своей съемной квартире-студии на третьем этаже. Справа от него были окна, выходившие на Тридцать седьмую улицу. Слева – двери в гардеробную, ванную, коридор и лестницу. Перед ним располагались мини-кухня, неработающий камин и кровать. Все входы в комнату – окна, двери, камин – были заколочены и забаррикадированы. Он надеялся, что этого будет достаточно. Стены и пол перестали трястись. Крики, которые становились все громче, начали распадаться на отдельные звуки.

Он мог различить около полудюжины голосов, каждый из которых приближался к своему финалу: вот женский голос, взлетающий до ультразвука, как будто кто-то или что-то медленно поворачивает ручку настройки; вот мужской голос, исполняющий диссонирующий джаз, который заканчивается прерывистым, влажным бульканьем; вот голос, который мог принадлежать как мужчине, так и женщине, выкрикивающий череду слогов, которые явно заканчивались словом "нет". Верцель был уверен, что это именно то самое, потому что оно висело в воздухе добрых десять секунд, пока что-то не издало звук, похожий на шуршание бумаги, и не оборвало его.

Но это было еще не все. Это было что-то большее.

"Должно быть, Уоллах устроил какую-то вечеринку", – с горечью подумал Верцель. Может, он думал, что в компании безопаснее. Два голоса визгливо и надрывно завывали в мучительной гармонии.

"Глупый чертов мальчишка. Я пытался его предупредить..."

Крики резко стихли. И раздались звуки трапезы. Верцель зажал уши руками, словно пытаясь отгородиться от этого кошмара. В его голове бушевал кроваво-красный океан. Стало легче, но не намного. Ему хотелось что-нибудь напевать, создать монотонный гул, который усилился бы в замкнутом пространстве его черепа и заглушил бы треск, шлепки и чавканье внизу. Но он не осмеливался. Даже его дыхание было тихим, чтобы не привлечь их внимание. Так продолжалось пять минут, которые показались ему вечностью. Джейк Верцель был коренастым, приземистым мужчиной под сорок: бочкообразная грудная клетка, живот, массивные руки по бокам. Двадцать лет работы в доках не проходят бесследно. Черты его лица были резкими и непривлекательными, волосы отступили к затылку, обнажив лысину, которая блестела в свете голой лампочки под потолком. Он выглядел как человек, познавший много тягот и мало счастья. Он выглядел в точности так, каким и был на самом деле. Он молил Бога о том, чтобы не быть таким ужасно одиноким. Он вспомнил собак. На мгновение ему захотелось, чтобы они были живы, виляли хвостами, лизали его щеки или бездумно терлись о его колени. Три недели назад он забрал их из приюта для животных, предвидя наплыв посетителей в праздничные дни: пару больших, глупых, неуклюжих дворняг, которых он назвал Хэйстэксом и Калхуном. Верцель изо всех сил старался не привязываться к ним, зная, какая судьба их ждет. Но три недели – это долгий срок: более чем достаточно, чтобы привязаться к ним и их бездумной преданности.

Этого времени было более чем достаточно, чтобы он успел по ним соскучиться. В 22:45, когда ждать уже не было сил, Верцель скормил последний ужин Хэйстэксу и Калхуну. В собачьей еде "Пурина" было столько снотворного, что хватило бы, чтобы вырубить целую армию: он хотел быть уверен, что они не почувствуют боли. Через пятнадцать минут они были без сознания.