Но самым большим прорывом стал ЛСД, будь то кубик сахара, микродоза или лист промокательной бумаги. Именно тогда мое внутреннее видение наконец прозрело.

Мейнард, дружище, я не устану повторять, насколько важны психоделические препараты, особенно в контексте вашего исследования. Если бы я не попробовал ЛСД, у меня никогда бы не было полноценного доступа к подсознанию в состоянии бодрствования – царству сновидений – и к еще более глубокому вселенскому разуму, лежащему в основе всего сущего. Вот в чем дело. Пейот – это здорово. Если ты хочешь поговорить с Грибовыми людьми из Грибового измерения прямо здесь, на Земле, то это твой шанс! Они там (или там, как бы ты это ни называл).

Но ЛСД – это прямая связь между твоей центральной нервной системой и разумом Бога. Все двери распахнуты настежь. Все врата открыты.

Хочешь понять бесконечность не как концепцию, а как непосредственный опыт? Тогда я предлагаю тебе сделать то, что я регулярно делал в подростковом возрасте. Прими хорошую, чистую дозу ЛСД в безопасном месте. И когда ты начнешь приближаться к пику галлюцинаций, ЗАСТАВЬ СЕБЯ НЕ ОТКРЫВАТЬ ГЛАЗА В ТЕЧЕНИЕ ПОСЛЕДУЮЩИХ ДВУХ ЧАСОВ.

То, что ты увидишь, – это нескончаемый поток фрактальных узоров, подобных которым не может воспроизвести ни одна компьютерная графика (хотя британский аниматор Сайрик очень близок к этому). Один электрический светящийся образ сменяется другим, повторяя узоры, которые одновременно кажутся абстрактными и поразительно конкретными. Да, это формы. Шагающие. Скользящие. Парящие.

Но в основном это были лица. Лица внутри лиц. Лица, которые сливались друг с другом и превращались одно в другое. Невыразимо прекрасное превращалось в чудовищный кошмар, становилось карикатурно-комичным, а затем снова становилось невыразимо прекрасным. И все это надвигалось на меня. Приближалось. И проникало сквозь меня. Именно там я понял, что все сущее на самом деле едино. То, что мы называем жизнью, – это лишь малая часть сна о Едином, которое представляет себя во всех возможных конфигурациях. Машина вечного движения, которая изобретает себя микросекунда за микросекундой. Толкай меня, тяни меня, и бесконечность будет бежать вечно. Безгранично, неисчерпаемо творя. Исследуя все, чем оно может быть. Именно там я впервые увидел вашего "Безглазого", снова и снова. У него было много лиц самых разных форм. У кого-то зубы были как стилеты. У кого-то зубов не было вовсе, а рты были такими же пустыми, как глазницы. Их объединяло пустое пространство, в котором взгляд растворялся в небытии. Он вглядывался в меня, но не видел меня настоящего. В его взгляде не было ни любви, ни узнавания. Но его голод был вполне реален. Не буду вас обманывать. Это было жуткое зрелище. Думаете, он страшен в трезвом виде? ПОПРОБУЙТЕ С НИМ ПОД ЛСД. Я едва сдерживался, чтобы не открыть глаза и не сбежать от него в то, что кажется приемлемой реальностью.

Это стало возможным благодаря тому, что он был лишь одной из бесконечных сил, лежащих в основе более глубокой реальности. Он олицетворял собой пропасть, в которую я мог бы провалиться, если бы позволил себе это. По-настоящему бездонную пропасть, где каждая ступенька, на которую я ступал, была люком, ведущим в еще более глубокую тьму. Я все дальше и дальше удалялся от последнего лучика света. Пока не оказался в таком же тупике, как и он. Для меня спасением было то, что он быстро менялся, если я не подчинялся. Его дверь была заманчивой. Но она была мимолетной. И мне не нужно было ею пользоваться.

Были и другие варианты. Например, свет. Или любовь. Или радость. Он был всего лишь еще одним цветом на палитре. А в огромном многообразии жизни их было гораздо больше. Это стало ясно, когда я наконец присоединился к группе, а потом и сам собрал свою, получив наконец инструменты, с помощью которых мог высвобождать свои собственные вибрации. У меня был "Страт" 1965 года и всевозможные примочки, с помощью которых я играл на гитаре по пять часов в день, каждый день. Я писал собственные песни, превращая свою печаль и надежду в звуковое видение. Не могу сказать, сколько часов я провел за синтезаторами, хотя играть на клавишных я не умел: я исследовал фильтры, изучал частоты, экспериментировал со звуковыми ландшафтами во всех диапазонах, вплоть до инфразвука. Там я скорее чувствовал, чем слышал, то, что отражалось от меня эхом.

Все это кардинально изменило мое отношение ко всем остальным медиа. И не только к музыке, в которой я улавливал неискренность большинства заурядных поп-хитов, звучащих на радио. Теперь каждая реклама источала неприкрытую жадность, которую я ощущал на ментальном языке и от которой мне хотелось избавиться как можно скорее. Почти все сетевые телеканалы вызывали у меня те же чувства. Неудивительно, что я стал изгоем, по крайней мере в собственных глазах. Все это резко обострилось, когда передо мной начали проноситься мои прошлые жизни.

Первая из них началась в девятом классе, когда я отбывал наказание за то, что пожаловался на жестокое обращение учителя математики с одним из отстающих учеников.

- Простите, мистер Миллер, – сказал я. – Я знаю, что над бедным стариной Бутчем легко издеваться. Но как насчет того, чтобы попробовать проделать то же самое со мной?

И вот я сижу, рисую в блокноте странные рожицы и каракули, а директор звонит моей маме... и вдруг я оказываюсь в огне, привязанный к столбу на глазах у ухмыляющейся толпы. Я чувствую, как пламя лижет мои волосы по обе стороны лица. Чувствую, как потрескивает моя кожа. Чувствую, как меня пронзает невыносимая боль... и в этот момент я понимаю, что был молодой женщиной, которую несправедливо обвинили в колдовстве... и я так злился из-за того, что меня собирались убить... а потом прозвенел звонок, и я вернулся в класс. Я сидел весь в поту, не понимая, что, черт возьми, со мной произошло. Но это был не последний раз. В течение следующих нескольких лет я то и дело мысленно переносился в другие жизни. Я был юной индианкой, жившей до прихода американцев, и получил стрелу в горло от воина из враждебного племени. Я упал в ручей и утонул, истекая кровью. Были и другие воспоминания, слишком смутные, чтобы я мог их воспроизвести, но такие яркие, что я их ощущал. Они оставили след в моей душе. А может, просто напомнили мне о том, что там уже было. Были ли это прошлые жизни? Генетическая память, когда моя ДНК случайным образом выдает закодированную в ней историю? Или это просто галлюцинации, когда мозг играет с тобой злую шутку из-за каких-то сбоев в работе? Я не знал ответа. Все мои представления о мире оказались под вопросом. Я мог лишь сказать, что все это казалось мне реальным. Таким же реальным, как и все остальное. Поэтому, когда я вдруг начал видеть проблески рая, единственным ориентиром для меня был мой собственный опыт. Вот тогда-то все и стало по-настоящему странным.

Внезапно я стал ангелом. Я знал это наверняка. Я вознесся так высоко, как только мог, как душа. Я ощущал ни с чем не сравнимую красоту и покой. Истинное воплощение всего, чем я мог бы быть. И все же, глядя на все сущее, я видел невыразимые страдания и муки. Вопиющую несправедливость. Одно зло следовало за другим. Я видел, как земная пищевая цепочка разрывает себя на части и пожирает сама себя, открывая все новые и новые рты. Я чувствовал боль каждого зуба и когтя. И я спросил Бога:

- Что это за хрень? Я имею в виду, вот мы, в совершенстве. Ты явно можешь все. Ты явно можешь все! Так почему же ты это допускаешь?

И Бог ответил:

- Потому что так должно быть.

Излишне говорить, что меня не удовлетворил этот ответ. И не только меня. Со мной была целая группа ангелов. В том числе парень по имени Люцифер, он же Несущий Свет, – самый красивый и сияющий из всех. Он сказал:

- Чувак, это вообще не круто. Мы считаем, что тебе нужно это изменить. Прямо сейчас.

Но Бог ответил:

- Нет.

Так на Небесах началась война. Мы, небольшая группа ангелов, восстали, пытаясь добиться своего. К несчастью для нас, верные Богу оказались сильнее, и под предводительством генералиссимуса архангела Михаила мы быстро потерпели поражение. После чего нас низвергли в ад. Где мы томились следующие несметные триллионы лет, если время вообще существовало.

Но хотя Люцифер, сменивший имя (теперь он Сатана, или Противник), широко известен своей цитатой "Лучше править в аду, чем служить на небесах", мой личный опыт был совсем другим. Во-первых, я не правил. Во-вторых, ад не зря называют адом. Это было самое ужасное место во всем Божьем творении.

Оно было создано Богом специально для того, чтобы собрать в одном месте и наказать самых отъявленных злодеев. Здесь они подвергаются самой жестокой и суровой каре за все свои злодеяния, совершенные в любой сфере деятельности. Я не говорю, что там не было по-настоящему хороших вечеринок. Если я что-то и могу вам сказать, так это то, что зло умеет веселиться. А кто-то может возразить, что даже самый ужасный секс лучше, чем его полное отсутствие.

(Я не из таких.) В основном я испытывал бездонную печаль и удушающее чувство утраты. Для меня было невыносимо, когда меня низвергли с таких высот в эту серную яму для душ, в пучину абсолютного унижения. У меня не было ни склонности, ни желания мучить других. Это было последнее, чего бы мне хотелось. Сделать меня соучастником того, против чего я боролся, – худшее наказание, какое я только мог себе представить. Был ли я в ярости?

Абсолютно. Чувствовал ли я, что со мной обошлись несправедливо? Несомненно. Винил ли я себя? Не был уверен. Я по-прежнему считал, что мы были правы.

Но ненавидел ли я себя за то, что так облажался? О, детка, сильнее, чем ты можешь себе представить. Я знал только одно: я не хочу быть этим падшим ангелом. Это не то, чего я хотел. Это не то, кто я есть.

И даже если бы мне пришлось ждать целую вечность, я должен был выбраться из этого места. Не знаю, как мне это удалось. Знаю только, что я выбрался. Я смотрел на маяк в самом сердце Всего-Что-Есть.

И вот – жизнь за жизнью, жизнь за жизнью – я постепенно пробирался обратно в мир живых.

Шаг за шагом. Воплощение за воплощением. Я усваиваю уроки, которые могут вернуть меня туда, где, как я надеялся, мое место.

Теперь, профессор, давайте проясним: я не утверждаю, что все эти личные видения представляют собой какой-то достоверный факт. Я даже не гребаный христианин. Но я учился в католических школах и прочитал достаточно Библии, чтобы понять ее суть. Так что весь этот мифический шаблон был еще одним набором символов и волн, которые я пытался интегрировать в бесконечном стремлении к пониманию. Все, что я могу сказать, – это были вспышки, которые приходили ко мне сами по себе. Иногда под кайфом. Иногда просто когда я шел по улице, лежал в постели или ходил в туалет.

И все это влияло на мой взгляд на мир на протяжении всего этого странного пути. И вот мы наконец подошли к сути вашего вопроса.

Перенесемся почти на двадцать лет вперед. Моя музыкальная карьера не задалась, но я попал в список бестселлеров по версии New York Times, сочиняя хорроры о жизни аутсайдеров, в которых я пытался передать эти психоделические частоты, кошмары и гностические чаяния в прозе. Внезапно я стал полузнаменитостью. Единственной рок-звездой, которой мне суждено было стать. Миллионы людей покупали мои книги, независимо от того, нравились они им или нет. А многим они нравились. Хорошо это или плохо, но они плыли по моей волне. Это привело к тому, что я стал получать письма от поклонников. В те времена, когда интернета еще не было, их либо пересылали мне издатели, либо они приходили от людей, которые нашли меня через знакомых. По моей фамилии в телефонной книге. Через друга друга друга.

Это была эпоха видеокассет. И теперь я поглощал фильмы так же жадно, как когда-то поглощал альбомы или романы. В моей коллекции были сотни фильмов. Некоторые я покупал, но большинство записывал на видеокассеты, когда смотрел по кабельному. Но время от времени кто-нибудь присылал мне редкие кассеты, которые я не мог найти ни в местном видеопрокате, ни где-либо еще. Особенно примечательными были три из них. Первая – это видеозапись вскрытия утопленницы, сделанная в местном бюро судебно-медицинской экспертизы округа Йорк, штат Пенсильвания. Она уже не была похожа на человека. Смерть превратила ее в раздувшееся и окаменевшее от разложения тело, которое больше походило на убогий спецэффект из второсортного фильма ужасов. Сначала я так и подумал. Но чем тщательнее они ее осматривали, тем яснее становилось, что все это по-настоящему.

- Я так и думал, что тебе это понравится! – сказал фанат коронера.

Мне не понравилось. Это было больно. Я словно провалился в темную дыру. Я чувствовал запах формальдегида и глубоко прочувствовал унижение, которое испытывала эта бедолага, пока я шаг за шагом наблюдал за тем, как ее органы вываливаются наружу. Я не должен был этого видеть. Но это было по-настоящему, и это была правда. Я досмотрел до конца. Не думаю, что тот, кто прислал мне эту запись, хотел мне навредить. Он просто хотел, чтобы я знал, на случай, если я не знал. Я хранил эту кассету в своей коллекции много лет, хотя больше ни разу ее не пересматривал. Следующая кассета (без названия и обратного адреса) представляла собой подборку сцен зоофилии: женщин, которых трахают собаки или которым засовывают змей во влагалище. Все это было снято на видео в трейлерных парках или обшарпанных отелях. Все женщины – трагические молодые наркоманки, которые закатывали глаза, даже не пытаясь притворяться. От них исходило наркотическое отчаяние и надежда, граничащая с безнадежностью, на то, что очередная доза каким-то образом сотрет их воспоминания. Я досмотрел столько, сколько смог выдержать. Потом вынес кассету на задний двор и забил ее до смерти молотком, разорвав разматывающуюся ленту, чтобы никому больше не пришлось страдать из-за меня. Я выбросил ее в мусорное ведро и постарался как можно быстрее избавиться от этого душераздирающего зрелища. На это ушло какое-то время. А потом пришла "Белая кассета". Тоже без названия, как и предыдущая. На обратном адресе не было имени. Только инициалы.